Давно не виделись, здравствуй!

— Что, значит я остался без кофе? Последняя надежда продлить эти счастливые, хоть и тревожные секунды вдвоём разбилась о холодный и равнодушный блеск зелёных, некогда таких любимых глаз. — Без кофе, извини. Ира максимально независимо и гордо, насколько это было возможно с костылём в руке, запрыгала вглубь подъезда, оставив Кривицкого, растерянно придерживающего входную дверь, через которую то и дело сновали люди, не давая возможность нормально закончить подобие разговора. Вот упрямая! Ещё вчера она отключалась от боли на самодельном операционном столе, заставляя его замирать от липкого ужаса каждый раз, когда закрывала глаза, а сейчас отказывается от помощи. От его помощи. — Справишься? — Я-то? Сомневаешься? — Ехидная ухмылка вновь неприятно полоснула его по сердцу. Нет. Он не сомневался в ней. Никогда не сомневался. Ира скрылась в непроглядной темноте, и ему пришлось закрыть дверь, похоронив надежду на кофе, будь он неладен, и призрачную возможность ещё немного побыть вместе. А чего он, собственно говоря, хотел? Надеялся, что эти выходные в горах что-то изменят в их надломленных отношениях? Что лёд, прочно обосновавшийся между ними, начнёт таять? Что она сможет его простить? Слишком долго и настойчиво он разрушал то, что когда-то было между ними, чтобы сейчас получилось так быстро всё исправить. И всё же... Раздражающая трель телефона вырвала Геннадия из неприятных дум. Взглянул на экран. "Светлана" Тяжело вздохнул. Он ответственно позвонил ей, как только самолёт приземлился в аэропорту, и по любым самым приблизительным расчётам уже как пару часов должен быть дома, в объятиях той, которая так ждёт. — Да, Света. Я еду. Ещё немного, подожди. Давай, целую. Не будет выкручиваться и лгать, придумывать отмазки, утаивать истинную причину своей задержки. Он знает — она ничего не будет спрашивать. Она никогда не спрашивает. Не задаёт неудобных вопросов. Не лезет под кожу. Она хорошая, добрая, светлая. Она старается сделать его существование максимально комфортным и уютным. Она очень старается. Но она не та. С ней он существует. А тогда жил. Как на вулкане, ярко, остро, иногда больно, чаще страстно, но это были такие живые, настоящие эмоции, которые будоражили его, не давали погрузиться в скуку и тоску. Это была настоящая жизнь. От которой теперь остались только воспоминания и сердце, устало бьющееся у него в груди. Таксист нетерпеливо просигналил. — Вы едете или как? Гена без удивления подумал, что не хочет возвращаться в отцовскую квартиру. Такое привычное чувство, которое посещало его каждый раз, когда заканчивалась смена в больнице. Нежелание идти домой. Нежелание идти к ней. Нежелание, чтобы всё было так. — Едем!..   ***   Он лежал в кровати, глядя на тусклый свет лампы, и не мог заснуть. Напряжение последних дней вылилось в бессонницу, которую не могли победить даже успокоительные препараты. Рядом на кровати, укрывшись цветастым одеялом и прижавшись к нему спиной, мирно посапывала Света, разметав по подушке свои волнистые каштановые волосы, отдающие лёгким ароматом лаванды. Отцовские друзья разбрелись по домам и квартира погрузилась в полную тишину, нарушаемую только шумом его мыслей, которые, казалось, просто оглушают. Он снова и снова прокручивал в голове последние события, явно причиняющие ему боль. С каким-то иррациональным мазохизмом он вспоминал каждую минуту этой дурацкой поездки, которая должна была стать его надеждой если не на мир, то хотя бы на шаткое перемирие со строптивой начальницей, но вместо этого подарила одни из самых страшных мгновений жизни. Геннадия нельзя назвать особенно смелым человеком, но те жуткие минуты, когда он потерял её из виду, когда так отчаянно пытался найти и не мог, те минуты, когда мир вокруг, казалось, стал погружаться в пугающую темноту, потеряв единственный источник света... Это были самые страшные мгновения  в его жизни. Вот так просто и внезапно он понял, что никогда раньше так не боялся. Даже когда дни его были сочтены, даже когда он медленно умирал, даже когда шёл на операцию и не знал, очнётся ли после, никогда он не боялся так, как в те минуты, когда решил, что потерял её. Тогда он не думал и не раскладывал свои эмоции на рациональные составляющие, в его мозгу билась только одна мысль: "Найти! Спасти!", но сейчас, лёжа на этой кровати, с этой женщиной, только сейчас до него стал доходить весь ужас произошедшего. Думать о том, что было бы, если... Было жутко. Страшно. Больно. Почти физически больно. Даже сейчас, зная, что она находится дома, в тепле и уюте (интересно, спит? а может... да нет, ерунда какая), даже сейчас он ощущал фантомные боли от невозможности быть рядом. Невозможности видеть. Убедиться - вот она, здесь. Живая. Целая и почти невредимая. Такая черт-еë-дери нужная, желанная, необходимая. Света что-то пробормотала во сне и повернулась к Геннадию, прижавшись к нему всем своим худеньким телом и положив ладонь ему на грудь. В комнате стало немного душно. Ему не нравилась лаванда. Гена закрыл глаза и попытался уснуть. Так правильно. Так должно быть.   *** Рука Кривицкого в нерешительности зависла в нескольких сантиметрах от дверного звонка. Он до последнего сомневался в целесообразности и уместности своего визита, но ноги сами привели его к знакомому дому. Ещё пара секунд размышлений, и палец настойчиво вдавил кнопку. Томительные минуты ожидания казались ему вечностью, было даже желание развернуться и уйти, но подумалось, что выглядеть это будет совсем глупо. Не шестнадцать же ему, в конце концов, чтобы так нервничать из-за ерунды. За дверью послышались неровные шаги, перемежающиеся с непонятным стуком, невнятный шелест, скрип замка и, наконец, взору Кривицкого предстала теперь уже бывшая начальница, вот уже вторую неделю сидевшая на больничном. Глаза  которой сейчас расширились от удивления. — О, какие люди. Кривицкий! Давно не виделись. — Здравствуй. Неловкости этой сцены можно было позавидовать, и Ира, со свойственной ей тягой к издевательствам над отдельно взятыми личностями, не предпринимала никакой попытки эту неловкость сгладить, предложив войти нежданному гостю и избавив его от объяснений. — Может впустишь? Тяжеловато что-то. Только сейчас Павлова, опустив глаза, увидела в руках Кривицкого огромные пакеты из ближайшего супермаркета. С ещё большим удивлением, не найдя что возразить, она отступила вглубь квартиры, и Геннадий тут же зашёл следом, а затем уверенным шагом направился на кухню. Ира, закрыв дверь и облокотившись на тросточку в левой руке, неспеша пошла следом.   С лёгкостью, спорящей с его недавними жалобами на тяжесть, он закинул пакеты на барную стойку и начал выгружать продукты, по-хозяйски запихивая их в холодильник. Павлова встала рядом и с недоумением взирала на то, как давно и официально посторонний мужчина нагло хозяйничает на её кухне. —  Кривицкий, это вообще как понимать? — А? — Гена то ли не расслышал вопроса, то ли просто сделал вид. — Что ты делаешь, говорю? — А что, не видно? Продукты тебе принёс. — Зачем? — Ну как зачем, у тебя ж вон, — кивнул на её босую ногу — из-под домашних спортивных штанов торчал кусок эластичного бинта. — Я, конечно, понимаю, что мы живём не в столь развитой стране, как ваш незыблемый Израиль, но смею заметить, что даже до нашей столичной глубинки уже докатилась возможность заказать доставку из любого магазина. — Да? — Гена прекратил суетиться с продуктами и перевёл взгляд на пустые полки холодильника, которые ещё не успел занять подготовленной провизией. — И что же вам, Ирина Алексеевна, доставляли? Увядшую петрушку и десяток яиц? Павлова кисло фыркнула и на одной ноге попрыгала к дивану. Кривицкий было сделал шаг в её сторону, чтобы помочь, но сдержал свой порыв. Не хотелось злить её ещё больше - итак самолюбие этой самой независимой женщины в мире задето донельзя. А ему нельзя её провоцировать, чтобы лишить возможности в очередном порыве злости изгнать его из квартиры. Вместо этого он направился в коридор, разулся, стянул с себя пальто, надел свои тапочки, всё ещё стоящие рядом с входной дверью, и поспешно вернулся на кухню. — Приперся тут... Белок вообще-то полезен для костей, — неслышно, как ей казалось, пробормотала Павлова себе под нос, ковыляя в центр комнаты. Гена усмехнулся и закатил глаза. — Так что, — добавила она уже громче,  пытаясь удобно усесться на диване и положив рядом с собой костыль, - — ты у нас теперь, значит, волонтёришь в нерабочее время? К Нине тоже заходил? — Нет, не заходил. У меня, понимаешь ли, только за избранных душа болит. — Душа у него... А что на это скажет твоя погрызанная? Ира пыталась вложить максимум яда в свои слова, но Геннадия это только позабавило. Нехорошо, конечно, нужно было бы её одернуть, но почему-то меньше всего хотелось спорить с Павловой из-за Светы. — А это уж моя забота. Так, ты отдыхай, а я сейчас приготовлю ужин. — Ба-а-атюшки... — Ира не могла успокоиться и перестать источать сарказм, — ещё и кормить меня будешь? — Буду. — А помыться тоже поможешь? — Надо будет — помогу. Абсолютно серьёзный тон и прямой взгляд карих глаз выбил Павлову из колеи, она возмущённо взяла пульт и, закипая от негодования, включила телевизор на полную громкость, решив категорически игнорировать присутствие старого знакомого.   ***   Невероятные ароматы, вот уже полчаса витающие по квартире, казалось, решили свести с ума её хозяйку, которая стоически не обращала внимания на происходящее на собственной кухне. Павлова действительно почти не готовила, перебиваясь яичницей и готовой лапшой — хорошо хоть этот поборник здорового питания не увидел коробки от неё в мусорном баке, иначе получасовой лекции о вреде здоровью было бы не избежать. А Ира бы всё равно не сказала, что ей не для кого теперь кулинарить, а стоять у плиты ради одной себя нет никакого желания. Вот ещё откровенничать с этим... С этим.... — Та-ак, всё готово, — Кривицкий поставил на небольшой столик перед диваном тарелку с пастой и бокал красного вина, — прошу! Павлова с подозрением покосилась на мужчину. — Ну чего ты, Ир. Не волнуйся, я не собираюсь тебя травить, — Геннадий засмеялся и отправился на кухню — убирать последствия своих кулинарных творений. Ира принялась за еду, после стольких дней питания на бегу (в контексте её нынешнего состояния такое сравнение показалось особенно смешным) и черти чем, сегодняшний ужин был поистине королевским. — Я помню, что ты по вечерам много не ешь, — Кривицкий пытался докричаться до неё с кухни, попутно делая уборку, — я еще на завтра суп сварил, остынет — поставишь в холодильник. И мясо в духовке, тоже не забудь, пропадёт. Ира чуть не подавилась вином, которое отпила секунду назад. — Ты где у меня столько посуды-то нашёл? — Места знать надо, Егорова, — Гена улыбаясь вышел с кухни и плюхнулся в соседнее кресло. — А для этого стоит питаться чем-то посерьёзнее, чем эта твоя отрава быстрого приготовления. Нашел все-таки!  Ну и ладно, спорить не хотелось, потому что сейчас Ира получала поистине гастрономический оргазм, за неимением другого, конечно... Какое-то время они сидели молча. Павлова, с деланным равнодушием уплетавшая вкусный ужин, и Кривицкий, исподтишка наблюдавший за ней. Любовавшийся. Такая она красивая. В этой объемной растянутой футболке, спортивных штанах, с чуть растрепанными волосами и без капли макияжа. Домашняя. Теплая. Уютная. Сердце болезненно сжалось. До одури захотелось протянуть руку, коснуться этих пшеничных волос, запах которых до сих пор преследовал его в воспоминаниях, провести рукой по щеке, коснуться пухлых губ... Такая родная. Такая чужая. — Чего уставился? Очнувшись от своих мыслей, Гена увидел, что с едой было покончено, и теперь Ира вопросительно смотрела прямо на него. — Задумался. — Задумался... — Женщина тряхнула головой. — Ну, в общем, спасибо тебе, конечно, за ужин, за заботу, и всё такое, но по-моему тебе уже пора. Тебя дома ждут. Если бы словами можно было убивать, то последней фразой, начиненной максимальным количеством сарказма, Ира бы расправилась с Кривицким в одночасье. — Ир... Ну чего ты язвишь? — Геннадий вдруг понял, что он чертовски устал бороться с её несносным характером. — Я язвлю? Я не язвлю. Тебе кажется. — Язвишь. Рычишь. Только что не царапаешься. Ну что я тебе сделал? — Серьёзно? — Павлова мгновенно ощетинилась. — Ты серьёзно спрашиваешь, что ТЫ сделал? Ты хочешь поговорить об этом? — А может и хочу. Мне не нравится, какие у нас с тобой сейчас отношения. Я не хочу, чтобы всё было так. — Ах ты не хочешь... — Ира начинала закипать, зелёные глаза стали метать молнии, а ноздри возмущённо раздувались. — Он не хочет! А кто виноват, что всё ТАК?! Она подалась вперёд и вонзилась в мужчину взглядом, в котором он, готов поклясться, увидел ненависть. И что-то ещё. — Я виноват. Я всё просрал. Он сказал это так тихо, так смиренно, словно расписываясь в собственной глупости. — Просрал? А как же твои обвинения, что тебе со мной плохо? Тяжело? Что я тебя душу? Затираю? Столько прекрасных слов ты мне наговорил, Геночка, что все я и не упомню. — Ир... — А потом ты, как ни в чем не бывало, играешь в моего друга! Болтаешь в самолёте, преследуешь, не даёшь прохода. Приходишь домой и делаешь вид, что ничего не было! Какого чёрта ты не даёшь мне спокойно жить? Почему постоянно появляешься и мучаешь меня? — Да потому что я люблю тебя, дура! Тишина после этих слов, казалось, оглушила обоих сильнее, чем внезапный крик Кривицкого, ей предшествующий. Павлова сидела, отупело  уставившись на мужчину, не до конца понимая смысл сказанных им слов. Слов, которых она не слышала от него больше тридцати лет. — Люблю, да! — Гена внезапно решил, что сейчас именно тот момент, когда он выскажет ей всё, что накопилось у него внутри за все эти месяцы. — И меня это чертовски бесит, уж можешь мне поверить! Каждую ночь я засыпаю с мыслями о тебе. Каждое утро я просыпаюсь и думаю о тебе. Когда я представляю тебя и  Аленикова, у меня внутри всё выжигает, понимаешь? В моей голове всегда только ты, ты, ты, и я бы с удовольствием избавился от этого, вытравил тебя из души, из сердца, но я не могу! Я, блин, Ира, не могу! И видит Бог - я не знаю, что с этим делать! Я столько раз хотел уехать, но и этого я не могу! Я не могу без тебя, я не хочу без тебя! Ира смотрела на него широко раскрытыми глазами и, возможно, впервые в жизни не знала, что сказать. По щеке внезапно пробежала предательская слеза. — Ира... Ира, Ирочка... — Кривицкий резким движением отодвинул стол и опустился перед женщиной на колени, обхватив её голову руками и сцеловывая мокрую дорожку со щеки. — Ир, можно же всё исправить, ну! Прости меня, я дурак, я кретин, я второй раз тебя подвёл. Ира, пожалуйста, не отталкивай меня! Я люблю тебя, я очень тебя люблю, ты нужна мне! Смысл его слов, казалось, не до конца доходил до Павловой — она продолжала сидеть в каком-то оцепенении. Кривицкий подался вперёд и коснулся губами уголка её рта. Нежно, почти невесомо. Боясь спугнуть. Но Ира вдруг неожиданно повернула голову, и её губы накрыли его, начиная целовать. Страстно. Жадно. Её язык проник вглубь рта Кривицкого и стал описывать там немыслимые движения. Она запустила руки в волосы мужчины, ещё сильнее притягивая его к себе, будто боясь не насытиться, не успеть... Кривицкий, не отрываясь от её губ, спустил одну руку ей на талию, а вторую просунул под женскую футболку. Провёл ладонью по её животу, чувствуя, как Ира выгибается всем телом ему навстречу. Такая мягкая, податливая, горячая. Господи, как он скучал! Накрыл рукой её грудь и ощутимо сжал. Из горла Иры вырвался грудной протяжный стон, который утонул в их поцелуе. Большим пальцем проник под край бюстгальтера, наощупь нашёл сосок. Начиная гладить его, слыша очередной умоляющий стон, ощущая ее вкус, перемешавшийся с вином, на своём языке, такой пьянящий, дурманящий, сносящий крышу, Геннадий чувствовал, что возбуждение, тугим узлом свернувшееся в его паху, нарастает до предела. Он хотел её, он так чертовски её хотел. Всю, без остатка. Почувствовал, как рука Иры легла ему на ширинку, начиная поглаживать рвущуюся из штанов плоть, и зарычал сам. Оторвался от её губ на мгновение, чтобы сделать спасительный вдох, и жадно впился в них с новым поцелуем. Он терзал её губы, кусал и тут же зализывал укусы, гладил её грудь, освобождённую им из плена белья, то нежно и невесомо, то сжимая почти до боли, играл с соском — легонько оттягивал его, зажимал пальцами, хотел целовать, но не мог оторваться от дарящего такое наслаждение рта. Чувствовал, как ладонь Иры всё сильнее терлась об его член, и сходил с ума от этой сладостной пытки... Они не сразу услышали телефонный звонок. Первая очнулась Ира, отпрянув от Кривицкого, будто ошпаренная. Вжалась в спинку дивана, поправила бюстгальтер. Гена машинально достал телефон и увидел на экране надпись "Светлана". Перевёл непонимающий, все ещё одурманенный страстью взгляд на Иру. — Ну что ж не ответишь? — Горькая усмешка тронула её губы. Нажал кнопку сброса. Удержал, чтобы отключить телефон. Посмотрел ей в глаза. Припухшие губы,  хранящие следы его поцелуев, сбившаяся футболка, румянец на щеках. А в глазах разлившийся океан тоски и боли. Склонил голову и по-ребячески уткнулся ей в грудь. Почувствовал её нежные пальцы в своих волосах. Почему-то очень щипало в глазах. — Не получится у нас ничего, Ген... — тихий, едва уловимый шепот над его ухом. — Бессмысленно это всё. Видишь, ну никак... Не судьба, наверное. Зажмурил глаза. Почему всё так дерёт внутри? — Ты уходи, пожалуйста. И больше ко мне не приходи, ладно? Ты меня не люби... Не надо. Не люби. Кривицкий отодвинулся от Иры, поправляя на ней сбившуюся кофту, встал и медленно направился к двери. Механически набросил на себя пальто, переобулся. Оглянулся в последний раз, желая запечатлеть её сегодняшний образ  в голове, зная, что даже при всём желании больше никогда не сможет от него избавиться. — Про суп не забудь, хорошо? Развернулся и вышел, негромко прикрыв за собой дверь. В комнате стало чертовски холодно.