Время сомнений
7 мая 2023 г., 20:49
Тишина лесной ночи разрывается многоголосьем волчьего воя и звонкого свиста. Предвкушением пропитан сырой воздух, а тонкий серп луны готов окончательно спрятаться в тени Земли.
Шен глубоко вдыхает, наблюдая за притихшим лесом с крыши своего особняка. Азарт горит в его глазах, и только присутствие рядом братьев заставляет его прятать своё предвкушение. Игра вот-вот начнётся, и ему позволено будет сорваться с места, исчезнуть в тенях с глаз чужих долой и окунуться в уютный мрак Мирной ночи.
Шиан косится на него настороженно — конечно, ещё десяток лет назад младший брат совсем не выказывал интереса к игре. Шен делает вид, что не видит, не понимает чужого любопытства, но отмечает для себя, что какое-то время придётся потратить на то, чтобы замести следы. Наблюдатели ему не нужны.
— Помните: убивать нельзя, — как всегда назидательно напоминает Шуэр, окинув строгим взглядом братьев. — Это ночь Мира, нельзя преступать закон.
— Убийства не запрещены, — Шиан ожидаемо возражает, и глаза его вспыхивают яркой зеленью. — Только смотреть все будут косо.
— У тебя появились кровные враги среди оборотней? — не удержавшись, хмыкает Шен. Его глаза вспыхивают золотом, когда брат недовольно поджимает губы. — Не стану мешать, но в таком случае не втягивай нас в свои разборки. У нас врагов нет.
— Тогда зачем ты продолжаешь ходить? — Шиан ещё более недовольно хмурится. Как будто не сам вытянул младшего брата поучаствовать в игре в своё время. Вряд ли он, конечно, мог угадать, как всё повернётся, но это уже его проблемы. — Если разбираться не с кем? Опять будешь играть в салки с этими псинами?
Шен загадочно ухмыляется, обнажая клыки, и спрыгивает с крыши вниз в ту же секунду, как слышит повторный свист. Он удаляется от особняка, вихляя между деревьями, проносится через многие километры, прячась в тенях и проверяя, не следует ли за ним излишне опекающий братец. Несколько раз он оказывается совсем близко к волкам, но проскальзывает мимо незамеченным, чувствуя себя особенно довольным от этого факта.
В этой игре, в самом деле, есть своё очарование. Большинство стараются решить свои конфликты: как ни иронично, в Мирную ночь и только в неё вампирам и оборотням разрешаются столкновения. Можно подраться, решив свой конфликт, и после — мирно разойтись по своим территориям, не мешая друг другу до следующего затмения. Раньше позволялось и убивать, но в последние десятилетия двум фракциям приходится идти на уступки. Убивать действительно можно и теперь, но ценой этому станет всеобщее осуждение. Никого не изгонят, конечно — ушли в небытие времена процветания, популяции обоих народов хорошо, если просто не растут, а не сокращаются, и лишаться члена стаи или клана невыгодно. И всё-таки в каком-то смысле лучше изгнание. Это хотя бы честно.
Многие, как Шен раньше, в игре не участвуют: оборотни остаются в своих угодьях, не пересекаясь с «кровососами», вампиры — распивают запасы лучшей крови, проводя время в особняках. Времена столкновений прошли, лишние конфликты никому не нужны, и если нечего решать, то нечего и испытывать судьбу — так они думают. Шену тоже прежде не было интересно погружаться в таинство Мирной ночи. Он вообще не любил покидать пределы своего особняка, общаясь только с братьями. Тем более, что от их клана и без него всегда участвовали Шуэр и Шиан — этого было более чем достаточно, чтобы проявить уважение к перемирию.
Но несколько лет назад Шиан всё-таки вытянул его на «прогулку», предлагая развеяться и заодно понаблюдать за «блохастыми». Ему всё чудилось, будто оборотни только и ждут, когда прежние враги (а ныне — товарищи по несчастью) потеряют бдительность, чтобы после напасть и занять лидирующую позицию в мире, где и без их склок победили люди. Шен частенько выслушивал его рассуждения, верил даже, и на уговоры поддался, искренне желая помочь.
В тот день многое изменилось. В тот день он стал одним из представителей третьей, самой малочисленной группы — тех, кто видел в игре… игру. Кто действительно участвовал в ней забавы ради, но не для конфликтов и склок. И с тех пор он выходит в лес вместе с братьями не ради того, чтобы с кем-то подраться или кого-то уличить, но потому, что хочет развлечься.
Продолжая продвигаться вглубь леса, Шен вскоре чувствует, что кто-то за ним наблюдает. Широкая улыбка невольно расползается по губам, и он чуть замедляет ход, будто случайно. Он знает, кто может его преследовать так далеко от дома.
Когда он выходит на небольшую поляну, на другом конце которой темнеет провал входа в пещеру, позади хрустит ветка. Разумеется, то не случайность — если бы его преследователь хотел подкрасться незаметно, для него это не составило бы труда. Но цели такой нет.
Шен замирает перед самым входом в пещеру, не оборачиваясь. Только когда позади шелестят сухие листья, и чутьё предупреждает о возможной опасности, он разворачивается резко, выставив вперёд руку. Ладонь бьёт точно в грудь белоснежного волка, отбрасывая его назад. Оборотень мягко приземляется на лапы, скалит зубы и вновь стрелой мчится вперёд, прямо на Шена. Тот ответно скалится, демонстрируя клыки, но в этот раз не защищается, позволяя противнику сбить себя с ног. Кубарем они катятся вглубь чёрного зева пещеры: Шен так сильно хватается за холку волка, что тот не может отстраниться. В конце концов они вываливаются в просторный грот с мелким озером в самом центре. Мгновение ждут, приходя в себя и оценивая состояние друг друга, а потом вскакивают, вновь готовые к сражению.
Белый волк припадает к земле, готовясь к прыжку. Шен улыбается шире, и глаза его сияют ярким золотом во тьме пещеры. Они встречаются взглядами в ту секунду, когда оборотень отрывается от земли. Доли мгновения длится противостояние — и вот уже волк приземляется чуть неловко, так и не коснувшись сильными лапами противника, и опускается на землю у его ног. Синие глаза полыхают какой-то не совсем понятной Шену эмоцией, но это точно не злоба. В конце концов, для них это не впервой. В этот раз победа остаётся за ним, и белый волк опускает голову в подобии поклона, позволяя делать с собой, что вздумается.
В который раз умиляясь его доверию, Шен садится прямо на пол, опёршись спиной о каменную стену, и приглашающе хлопает по коленям. Оборотень тут же покорно приближается и опускает большую пушистую голову на его ноги. И жмурится довольно, когда холодные, мертвенно-бледные пальцы зарываются в его шерсть, скользят по морде к ушам и ласково почёсывают.
Картина, казалось бы, совершенно невероятная — но свидетелем её становится только тусклый свет видимого осколка луны, пробивающийся сквозь мелкие отверстия в потолке, и слегка разбавляющий царящий мрак. Впрочем, что такое тьма для жителей ночи?
Опустившись ниже, Шен зарывается в мягкую шерсть уже носом и глубоко вдыхает. Сколько бы вампиры не воротили нос от «запаха псины», этот волк для него пахнет лучше любых духов, которыми так любит пользоваться Шиан, чтобы заглушить запах крови, и которыми так восторгаются их сородичи.
Глубоко дыша, подобно людям, Шен вспоминает их первую встречу и улыбается.
В его самую первую вылазку ради игры, когда он толком даже не знал, что ему делать, и случайно забрёл дальше, чем стоило, он столкнулся с огромным белоснежным волком. Синие глаза гипнотизировали, не позволяли отвести взгляд, и Шен даже не вспомнил, что в эту ночь волк может напасть на него безнаказанно. А потом оборотень метнулся к нему — так быстро, что, если бы не вампирская реакция (хоть и чуть притуплённая недостатком свежей крови), Шен бы даже и не понял, что произошло. Впрочем, среагировать он всё равно не успел, и волк без труда сбил его с ног. Когда его поразительно сильная лапа надавила на грудь, мешая встать, а зубастая морда оказалась прямо перед лицом, Шен с весёлой обречённостью подумал, что пришёл его конец. Достаточно нелепый, как раз в его стиле — впервые выбраться на игру, и тут же бесславно распрощаться с жизнью. Шиан от злости, наверное, позеленел бы, и пошёл на весь оборотничий род с войной. Шуэр, впрочем, в этом стремлении его бы поддержал.
Каково же было удивление Шена, когда волк вместо того, чтобы вцепиться ему в горло и разорвать на части, опустил голову, ткнулся холодным мокрым носом в щёку, а потом и вовсе высунул розовый язык и лизнул лицо. А потом ещё, и ещё. А потом — улёгся верхней частью своего немаленького туловища прямо на Шена, да так и остался на весь остаток ночи, изредка тычась носом то в лицо, то в шею, и периодически облизывая. Враждебности он при этом не проявлял ни капли, а в единственный раз, когда рядом пробежал кто-то из других волков — он только приподнял голову, угрожающе рыкнул в сторону, и больше их никто не беспокоил.
К исходу ночи Шен даже нашёл в своём положении некоторые приятные моменты. От волка, вопреки стереотипам, пахло приятно, мягкая белая шерсть приятно щекотала шею, а от его массивного тела исходило такое тепло, что и вампирскую сущность пробрало. Даже тяжесть, давящая на грудь, со временем перестала казаться чем-то мешающим, а вполне себе успокоила. В какой-то момент Шен поймал себя на том, что поглаживает рукой оборотня по холке, а тот и не против, даже стал подставляться под прикосновения, подсказывая, куда опустить ладонь.
Когда же в лесу раздался свист, оповещающий об окончании Мирной ночи, волк с большой неохотой поднялся и даже подставил шею, позволяя опереться на себя, чтобы было легче встать. Говорить он не мог, обошёлся только взглядом, и Шен с большим удивлением прочитал в нём тоску. А потом оборотень кивнул в сторону тропинки, по которой пришёл вампир, развернулся и мгновенно исчез в глубине леса. А Шен только тогда осознал, что у него было столько возможностей убить волка… а он о таком даже не подумал. И вовсе не из-за перемирия.
Домой Шен вернулся в весьма смешанных чувствах. На вопросы о том, откуда «запах псины», неловко пояснил, что столкнулся с одним оборотнем, но всё обошлось, и тот ему не навредил. В принципе, даже не соврал ведь, просто не стал уточнять, что простым столкновением не обошлось.
До следующего затмения Шен пребывал в сомнениях, не до конца понимая, что же вообще в ту ночь произошло. Может быть, тот волк просто спутал его с кем-то? Да нет, ерунда какая-то. Обоняние оборотней в десятки раз лучше, чем вампирское, и перепутать он никак не мог. Но почему тогда он повёл себя… так? Не прошёл мимо, но и не навредил. Скорее, был ласков? И расставаться будто не хотел?
Ради разрешения своих сомнений Шен отправился в лес и в следующее затмение. Пришёл на то же место, не зная, зачем ему это вообще нужно. Ну пристал к нему в прошлый раз какой-то чудик, так зачем потворствовать чужой глупости? Ругая себя — сам не зная, за что именно: сентиментальность ли, наивность, или излишнее любопытство — Шен собирался уйти, когда снова увидел белоснежного волка. В этот раз оборотень не стал его сносить, подошёл медленно, почти вразвалочку, но, оказавшись достаточно близко, всё-таки встал на задние лапы — чтобы опереться передними о плечи вампира и облизать его лицо.
Обслюнявленный Шен, вспомнив о вампирском достоинстве, оборотня оттолкнул, обругал самыми резкими словами, какие знал, и пригрозил, что если «блохастый» снова так сделает, то он не посмотрит на перемирие, и наглеца выпьет досуха. К его удивлению, волк ответил не агрессией, а смирением. Послушно отступил и голову наклонил, будто сдаваясь. Позволяя делать с собой всё, что Шен наобещал. И тому стало даже совестно за собственную резкость. У оборотней, должно быть, слюнявить друг друга в порядке вещей (в прошлую их встречу ведь так и было), откуда бы бедняге знать, что вампиры друг к другу без особой необходимости даже не прикасаются?
Так что он вздохнул устало, сел на землю и похлопал ладонью по месту рядом с собой. Волк тут же приблизился и, проявляя то ли смелость, то ли наглость, уложил голову на колени Шена. Будто верный пёс. Руки вампира своевольно зарылись пальцами в шерсть и принялись его поглаживать, стараясь не поцарапать.
Ту ночь они вновь провели неразлучно, а расставаясь, долго не решали разойтись. Шен даже пообещал очень тихо, что будет ждать следующего раза.
С тех пор и повелось, что игру они проводили неизменно вместе. В третью встречу они гуляли по самым отдалённым уголкам леса, в четвёртую — Шен задремал, зарывшись носом в белоснежную шерсть.
В пятую они, наконец, смогли поговорить.
Раньше, чем они встретились, Шен наткнулся на волчицу. Она была красивой, но бросилась на него, ни в чём не разбираясь. Не привыкший за прошлые разы к агрессии вампир позволил застать себя врасплох: оборотница успела прокусить ему руку, прежде чем её снёс белый рычащий вихрь. Волчица ушла (умчалась, поджимая хвост, если точнее), а близкий знакомец Шена (чьё имя он, какая досада, всё ещё не знал), отвёл его к пещере. Даже не обладающий выдающимся нюхом вампир чувствовал, как сильно тут пахнет его белым волком. По-видимому, тот очертил свою территорию, на которую чужих не пускал. А его привёл. А потом — свернулся тёплым клубком рядом, согревая, и принялся вылизывать запястье. Шен даже не сразу понял, что на самом-то деле оборотень зализывает его раны, и руку вырвал чуть запоздало. Все его возмущения о том, как это может быть опасно (потому что оборотням положено питаться свежей дичью, но уж никак не полудохлыми кровопийцами, так что мало ли чем чревато употребление вампирской крови, которая, к тому же, обращает в вампиров других) оборотень выслушал с завидной невозмутимостью, а потом — вывалил свой розовый язык и старательно облизал теперь уже лицо. Очевидно, никакие последствия его не пугали. Впрочем, это было понятно с первого дня, когда волк выбрал вампира себе в компанию.
Без последствий, однако, не обошлось. Шен, увлечённый почёсыванием больших белых ушей, как-то упустил момент, когда в его объятиях вместо белоснежного волка вдруг оказался беловолосый мужчина. Совершенно прекрасный — и совершенно голый. И слегка обалдевший от такого поворота событий.
Так Шен, наконец, узнал, что его белоснежного волка зовут Гай, он из небольшой стаи Муан, а та чокнутая, что напала на Шена, принадлежит стае Хладного Пламени. Ответ на самый животрепещущий вопрос — «Зачем ты всё время ко мне приходишь?» тоже получил. Естественно, краткое «Я тебя выбрал» ничего не прояснило, но Шену отчего-то стало приятно.
В шестую встречу они проверили догадку вампира — принять человеческую форму оборотню помогла именно его кровь.
В седьмую обращённый человеком и укутанный в мантию Шена Гай поцеловал его.
К восьмой Шен выяснил, что оборотни выбирают себе одну пару на всю жизнь, остаются преданы ей до самой смерти, а потеряв, угасают от тоски. Вновь разрываемый сомнениями, вампир впервые накричал на Муана — почему он выбрал именно его, почему не кого-то из своих, думал ли, что будет, если кто-то узнает, и что будет с Шеном, который может прожить целую вечность, когда время заберёт Гая, чья продолжительность жизни значительно уступает вампирской? Внятного ответа он так и не получил. Тогда они впервые за всё время знакомства поссорились.
Следующее затмение они провели порознь, лелея обиды и недосказанности. После — мчались на место встречи у пещеры, сломя голову, и, воссоединившись, долго не могли расцепиться: Шен вновь лежал, придавленный волком, но в этот раз он и сам облепил его всеми конечностями и всю ночь отдыхал, зарывшись лицом в мягкую шерсть.
На десятую встречу Шен плюнул на все «но» и «нельзя» и поцеловал Гая сам. Целоваться было сложно — острые клыки царапали чужой язык, вкус крови сводил с ума не меньше самого поцелуя, и вампир боялся, что в какой-то момент окончательно растеряет контроль и вцепится в чужую шею. Впрочем, не было похоже, что Муана это смущает. Напротив, Шен ещё ни разу не видел на его лице такого неприкрытого удовольствия.
К тому моменту вампир окончательно понял, что из капкана этого оборотня ему никуда не деться. Как и то, что деваться никуда и не хочется.
Последующие встречи были лишены смущения или неуверенности. Окончательно решив для себя, что взаимный выбор важнее предрассудков, они продолжали тянуться друг к другу. Исследовали грани близости, целуясь, пробуя друг друга, кусаясь, касаясь, нежась в объятиях другого, но не заходя слишком далеко.
Шен всё сильнее привязывался. Ему нравились горячность и страсть Гая, такие непохожие на степенность и холодную надменность вампиров. Та открытость, с которой оборотень относился к нему. Он говорил, что думал, делал, что хотел (с дозволением, конечно, — границы он видел чётко, достаточно было только их обозначить) и не начинал словесных игр, так осточертевших Шену в остальное время, проводимое среди сородичей.
Конечно, иногда непривычный стиль общения выходил боком. Особенно поначалу, когда Шен, привыкший к общению с Шианом, в словах которого всегда было двойное, а то и тройное дно, часто не понимал чужого простодушия, а Гай не всегда мог разобраться в его витиеватых словесных конструкциях. Но шаг за шагом, потихоньку они учились и шли к взаимопониманию.
В какой-то момент Шен осознал, что на этих встречах по-настоящему отдыхает. Отдыхает от своей обычной, всё более гнетущей жизни в окружении других вампиров. Там, где с сородичами требовались словесные баталии, затягивающиеся порой на часы, с Гаем не всегда даже нужны были слова. Он просто был, был рядом и дарил ненавязчивую поддержку. Он молча гладил по волосам, когда Шен был расстроен ссорой с Шуэром. Позволял почёсывать свои волчьи уши, когда вампир ругался на очередной фортель Шиана. Он целовал нежно, обнимал крепко и бережно, будто ничего драгоценнее в мире не существует. И получал в ответ взаимность: такие же сильные, пусть и холодные объятия, такие же жадные поцелуи и безоговорочное доверие.
С каждой встречей Шен всё яснее понимал, что попался окончательно и бесповоротно. И всё более тягостно было расставаться и возвращаться в свой обычный, холодный и надменный мир бессмертных, привыкших ставить себя выше всех и всячески это подчёркивать. Мёртвое сердце тянулось к тому, с кем, по-хорошему, даже просто общаться не следовало. Но и что с того? Условности больше не имели значения. Важен был только Гай.
И вот теперь они сидят, привычно уединившись в «своей пещере».
— Обратишься? — спрашивает Шен. Муан недовольно дёргает ухом, но голову послушно приподнимает. Всё-таки, есть вещи, которые в звериной форме он делать не может — а делать их хочется.
Вампир разрывает запястье собственными клыками. Получается не слишком аккуратно, рана слишком большая, но, разумеется, не смертельная. Вязкая, тёмная до черноты кровь медленно выступает, окрашивает белую кожу. Шен смело протягивает руку к пасти волка, не испытывая ни страха, ни трепета — он знает, что Гай ему никогда не навредит. Тот медлит, смотрит на вампира тем самым взглядом, от которого полагается устыдиться, но всё-таки слизывает всё до капли и отодвигается в сторону, обращаясь в человеческую форму — процесс этот, по его словам, не болезненный, но и не самый приятный.
Они долго думали, как так получается. Шен честно перерывал библиотеку в поисках всей доступной информации об оборотнях. Выяснить удалось только то, что в затмение связь оборотней с луной ослабевает, и она не влияет на их разум, оставляя его полностью чистым, даже несмотря на обязательную трансформацию. Дальше были исключительно домыслы. «Думаю, из-за скрытой луны твоя волчья сущность ослабевает, и сопротивляемость нашему яду падает, — рассуждал Шен, нежась в горячих объятиях. — Обычно оборотни не превращаются, хоть слопай они вампира с потрохами, но в затмение — другое дело. Полагаю, обращаясь в эту форму, ты становишься чуточку вампиром, но только если ты сам хочешь и позволяешь. Потом, когда луна возвращается, твой иммунитет снова работает в полную силу и побеждает яд, и ты снова…» — Шен иногда слишком увлекался рассуждениями. Иногда он даже делал это специально, потому что Гай редко выдерживал поток болтовни, и обрывал его жадным поцелуем.
— О чём задумался? — всё ещё слегка рычащим голосом спрашивает Муан, вырывая Шена из размышлений. Он уже полностью обращён, и на предплечье его красуется свежий укус — сам себя же и укусил, чтобы пустить кровь. Глаза вампира чуть темнеют, когда перед его лицом появляется залитая алым рука. — Опять дал мне слишком много, — недовольно добавляет оборотень. — Пей, восстанавливай силы. Ведь опять недоедал, я прав?
Избегая ответа на вопрос, Шен выпускает клыки и, собрав языком натёкшую кровь, кусает.
Муан прав — он действительно почти не пил кровь с их последней встречи. Но дело даже не в принципах, не позволяющих употреблять слишком много человеческой крови — особого пиетета к тем, кто вполне способен истребить его род, Шен на самом деле не испытывает. Просто их отношения привели к одному не самому ожидаемому последствию.
На самом деле, не только оборотни выбирают одну пару на всю жизнь. Вампиры в каком-то смысле тоже. Им менее присуща любовь как таковая, и пары они образуют редко, предпочитая одиночество или временные интрижки, потому что не выносят зависимости. Но если уж такое случается, то в награду — и проклятие — они получают одну особенность. Заключается она в том, что такие вампиры получают возможность по-настоящему насытиться, как не могут другие, но — только кровью возлюбленного. Там, где оборотни погибают от тоски, потеряв свою вторую половинку, вампиры остаются жить, неспособные больше утолить жажду. Судьба ничем не лучше — многие вампиры в прежние времена сознательно шли на смерть после потери своих любимых, потому что не выдерживали вечного голода.
Раньше Шен считал это слухами, выдумкой. Никто из его знакомых, даже создавших пару, ни о чём таком не рассказывал, спокойно питаясь человеческой кровью.
Впервые попробовав кровь Гая, он только отметил, что ничего вкуснее пить ему не доводилось. И это вопреки всем слухам, как ужасна на вкус кровь оборотней! Позже, когда Шиан принёс ему порцию человеческой крови высшей пробы, Шен решил, что брат его разыгрывает, или угощение испортилось — оно показалась ему совершенно безвкусным. Но сколько бы после он не пил, какой бы крови не пробовал, всё ему казалось либо слишком пресным, либо и вовсе отвратительным.
Когда он понял, в чём дело, менять что-то было поздно. Да и не нужно — в целом, его всё устраивает. Кроме, конечно, невозможности добраться до своей пары в любой миг. Приходится теперь действительно голодать, изредка заставляя себя выпить чужую кровь, чтобы не вызывать вопросов у братьев.
Шен позволяет себе несколько глотков, прежде чем отстраняется. По телу растекается приятное чувство сытости, и он довольно облизывает окровавленные губы. Гай, внимательно наблюдающий за ним, даже не отвлекается на то, чтобы зализать рану, чтобы она быстрее затянулась — хватает Шена в охапку и целует, жарко и глубоко. Вампиру только и остаётся порадоваться, что дышать ему не нужно, потому что в этих горячих руках ему хочется только расплавиться, и уж точно никогда не отрываться.
Когда по телу Муана проходит дрожь, Шен всё-таки отстраняется. Он привычно укрывает оборотня своей мантией — каким бы жаром ни пылало его тело, холодная пещера, каменный пол и лишённое тепла тело вампира на пользу ему пойти не могут.
— Шен. Мне не холодно, — говорит вдруг Гай, придвинувшись ближе. В глазах его пылает любовь и неугасимая страсть, от которой не скрыться, как ни старайся. — Я дрожу не поэтому.
Ох, Шен знает. Давно уже знает, как реагирует на него тело Муана — даром, что уже много раз и во всех подробностях рассмотрел его обнажённого. Сам же вампир никогда не позволял себе разоблачиться, показать хоть один лишний сантиметр кожи. Как бы сильно они не увлекались любовными играми, Шен строго пресекал любые поползновения на своё целомудрие. Но вовсе не потому, что не хотел.
Обычно Гай не спрашивал, слушался и не настаивал. Обходился ещё более жаркими поцелуями, осыпал ими подбородок и шею вплоть до границы высокого воротника, целовал руки, пальцы... Делал всё, что позволялось.
Глупо было рассчитывать, что так будет всегда. Рано или поздно он должен был спросить, и Шен считал себя готовым к вопросам, к непониманию. Но вот Муан отстраняется, смотрит на него с болью, спрашивает:
— Почему? Почему ты не хочешь меня? Ведь ты же любишь меня!
И Шен оказывается совершенно не готов. Он может только опустить голову, пряча глаза, и пробормотать:
— Я не могу.
Он чувствует негодование оборотня. Тот подскакивает, придерживая мантию на плечах, пряча всё ещё распалённое тело, и отступает на шаг. По руке, которой он сжимает края ткани, струится кровь из ещё не затянувшейся раны, но даже этот сводящий с ума аромат не задевает Шена так, как слова:
— Вампиры могут заниматься любовью. Я узнавал! Я думал сначала, что это потому что ты другого вида. Что у вас так… не бывает! Что вам этого не нужно, что вы не можете… И не давил. Но вы ведь можете. У вас тоже бывает… так! — Гай срывается на рык, эмоции увлекают его в водоворот, и он уже не может остановиться. Он импульсивный, всегда был, и видит Высший, Шен так любит эту его черту. Но из-за неё же его иногда заносит, и он говорит куда больше, чем следовало бы, не успевает притормозить. — Так почему, Шен? Почему ты отказываешься от меня? Я весь твой! Я готов отдать себя тебе! Почему же я тебе не нужен? Потому что я «блохастый»? Потому что воняю псиной? Что со мной не так?!
— Да это не с тобой всё не так! — взрывается Шен, вскинув голову. В глазах его блестят злые слёзы. Он и сам поднимается и взмахивает руками, указывая на себя. — Это я, я неправильный! Я мёртвый! Моё тело холодное, моё сердце работает совсем по-другому, даже кровь моя гадкая и мёртвая, а я пою тебя ею каждый раз, потому что эгоистично хочу твоего тела! А сам — тощий, бледный и холодный, да кто вообще захочет такое тело, когда ты… такой живой, такой горячий, и сердце твоё живое и настоящее! Я не хочу, чтобы ты видел моё уродство, чтобы знал, что на самом деле я не заслуживаю тебя! Ты ошибся, выбрав меня, ты должен быть с кем-то своего вида, с кем-то нормальным, а не с ходячей ледышкой!
Теперь уже и Шен дрожит. Ему незнакомо чувство холода, но он обнимает себя руками и съёживается, будто пытаясь согреться. Но что бы он ни делал, его тело не станет теплее, кровь не забежит по венам быстрее, а сердце не станет работать так, как сердце Гая. Ничто не сделает его действительно живым.
Тщательно подавляемые уже столько времени мысли вдруг вылезают из самых потаённых глубин сознания. Захваченный врасплох, Шен не может им противостоять. Он оседает на пол, хватаясь за голову, и самообладания его хватает только на то, чтобы запереть в горле все звуки, хотя хочется кричать. Внутренний голос нашёптывает гадости, уверяет, что Шен — настоящий лжец, который воспользовался чужим доверием. Собрался урвать кусочек чужого тепла, которого по своей гадкой природе совсем не заслуживал. Он позволил себе думать, что у них может что-то сложиться, что их различия можно отодвинуть в сторону, и всё получится только потому, что они хотят. Но это неправда. Ничего из их союза не выйдет, и Муану пора, наконец, понять это. Лучше поздно, чем никогда.
Когда Шен уже готов с головой окунуться во мрак своих мыслей, его вдруг окутывает тепло. Вскинув голову, он едва не стукается о подбородок Гая. Тот, вопреки ожиданиям, смотрит не с разочарованием, не со злобой — с нежностью. Он обнимает вампира за плечи, укрывает их обоих мантией, и не прижимается всем телом только чтобы не смущать.
— Ты правда так думал о себе? — тихо спрашивает, шепчет на ухо, согревая ледяную шею горячим дыханием. — Думал, что если твоё тело холодное, то ты мне не подходишь? Только поэтому?
— Не в этом дело, — шепчет Шен, съёживаясь ещё сильнее. — Я не живой, понимаешь?
— Не понимаю, — честно отзывается Муан. Сжимает объятия крепче, прижимается лбом к щеке. — Твоё тело работает иначе, но… ты? Не живой? Кто сказал тебе эту глупость? Да, ты питаешься кровью. Я отчасти тоже. Ты холодный? Я согрею, моего тепла хватит на двоих. Бледный? Что с того? Ты самый красивый, ты пахнешь лучше всех. Мне так нравится быть с тобой рядом. Ты не такой, как я? Какая разница, если я люблю тебя, а ты меня?
Его голос тихий, но вкрадчивый. Он настойчиво прогоняет все чёрные мысли прочь, а от тепла, которое исходит от его тела, хочется расплакаться. Шен прижимается к его груди, прячет лицо в белых прядях, медленно дышит, чувствуя его успокаивающий запах. Гай замолкает, но объятия не ослабляет ни на мгновение, окружает его неугасимым теплом, от которого в груди так сладко и больно отбивает медленные удары вампирское сердце.
— Если ты откажешься от меня, я умру, — сообщает Шен тихо. Он не пытается вызвать жалость, манипулировать, давить — просто делится правдой. Делится своей слабостью. — Если мы с тобой пойдём до конца, и ты не сможешь принять меня, я умру от голода, потому что больше не могу пить ничью кровь, кроме твоей. Не могу больше… выносить чужую.
— Я выбрал тебя, — напоминает Гай. — Без тебя я тоже умру. И я не собираюсь отпускать тебя. Я не буду заставлять делать то, что ты не хочешь… и отказываться от тебя я не стану. Никогда.
— Ты не знаешь, о чём говоришь.
— Так дай узнать. Чем ранить друг друга сомнениями, давай решим всё сейчас. Я не прошу тебя отдаться мне или взять меня. Начнём с малого? Не выгоняй меня сегодня. Я ничего не сделаю, только посмотрю.
Шен невольно вздрагивает. Наученные опытом, они омываются в озере перед расставанием: сначала оборотень окунается в воду, очищаясь от чужого запаха и возвращая волчью форму, и только после его ухода в озеро заходит вампир. Он ни разу не позволил Гаю смотреть, и тот, уважая его просьбы, действительно уходил, не оглядываясь. Отчасти, возможно, понимая, что не сможет удержаться, если увидит лишнего.
Но сейчас Муан дал слово, что ничего не сделает. Лишь посмотрит. И, пожалуй, это действительно разумно. Лучше, чем мучиться неизвестностью, разобраться раз и навсегда. А если получится так, как боится Шен… ну, по крайней мере, он сможет утешиться мыслью, что был прав.
— Хорошо. Но сначала… давай ещё посидим так, — просит вампир, обнимая оборотня крепче. Так, словно в последний раз, словно желая урвать побольше тепла, пока есть возможность.
Гай если и замечает, с каким отчаянием Шен за него цепляется, то ничего не говорит. Только послушно сжимает объятия сильнее, делясь внутренним жаром, будто надеясь доказать свои слова о том, что его тепла хватит на двоих. Изредка, не удержавшись, он опускает голову, чтобы оставить лёгкий поцелуй то на виске, то на лбу, тыкается носом в растрёпанные волосы и улыбается мягко.
Шен думает, что ему слишком хорошо сейчас, чтобы что-то менять.
С первыми лучами восходящего солнца до них доносится тихий свист. Первое предупреждение, что скоро Мирная ночь закончится, и всё вернётся на свои места. Оборотни и вампиры снова станут держаться друг от друга подальше, не суясь на территории друг друга. Скоро придётся расстаться на месяцы в ожидании следующего затмения.
Или разойтись навсегда.
Выпутываясь из горячих объятий, Шен вновь прячет взгляд, до сих пор неуверенный. Он подходит к озеру, останавливается, повернувшись к Гаю спиной. Сбрасывает сапоги, встаёт на каменный пол бледными босыми ступнями. Быстро стаскивает узкий жилет. Медлит, прежде чем взяться за пуговицы рубашки, и расстёгивает их нехотя. Подрагивающие руки то и дело попадают мимо мелких петелек, и снятие рубашки затягивается. Всё это время оборотень так и сидит позади, не издав ни шороха, ни вдоха. Прислушиваясь, но ни звука не улавливая, вампир представляет, что Муан уже ушёл, и не знает, ранит его эта мысль или успокаивает.
Но как только светлая ткань соскальзывает с плеч и падает на землю, позади раздаётся хриплый вздох. Резко обернувшись, Шен видит Муана — он всё ещё в человеческой форме, только кутается в мантию сильнее, и смотрит на него таким голодным взглядом, что на мгновение вампир пугается, что в нём пробудились волчьи инстинкты. Умереть от его клыков, пожалуй, не самая худшая смерть, но ведь тогда Гай точно будет себя винить. Этого Шену не хочется. Он медленно шагает в сторону, ближе к воде, и синие глаза провожают его тем же горящим взглядом. Но потом Муан моргает и спустя мгновение смотрит уже куда более осознанно.
— Ты прекрасен, — говорит он просто, будто самый очевидный на свете факт. — За что ты так себя не любишь?
Вампир молча отворачивается. Он знает, что если продолжит смотреть на своего оборотня или скажет хоть слово, то духу продолжить ему просто не хватит. Так что он хватается за ремень, царапается о пряжку, потому что спешит. Брюки спадают с тихим шорохом, и Шен, робея и не смея обернуться, переступает через ткань и делает несколько шагов в воду. Только дойдя до середины озера, где уровень воды доходит ему до груди, вампир чуть-чуть расслабляется и опускает напряжённые плечи.
Он знает, что не так с его телом. Худое, мертвецки-белое и испорченное линиями шрамов от собственных ногтей. Нормальные вампиры так с собой не поступают, но Шен — другое дело. И прежде, до встречи с белоснежным волком, ему было всё равно, как сильно он изуродует себя в попытках обрести контроль над своей жизнью хоть в чём-то. Теперь же в душе воцаряется острое сожаление, что любимому существу придётся увидеть, насколько он убог и слаб.
Шен собирается обернуться, чтобы всё-таки взглянуть на Муана, когда его вдруг окатывает фонтаном брызг. Даже робость отступает перед удивлением, когда он видит, что оборотень уже в воде, даже окунулся до самого носа и смотрит на него уже не столько голодно, сколько смущённо.
— Гай? — на всякий случай отступая, спрашивает Шен.
Оборотень булькает и всё-таки выпрямляется. Намокшие волосы липнут к коже, капли воды стекают по плечам и ключицам, и у вампира в горле пересыхает. Тонкая кожа на светлой шее притягивает взгляд, а сознание тонет в фантазиях о том, какой сладкой должна быть кровь, выпитая из артерии. Теперь уже черёд Шена с бульканьем опускаться под воду, только по самые глаза.
— Я… — голос Муана хрипит нещадно, и во взгляде его, прикованном к собеседнику, ни капли отвращения или разочарования. Только жажда и обожание. — Ничего не изменилось. Меньше… желать тебя я не стал. Ты всё ещё прекрасен в моих глазах, Шен.
— Ты достаточно хорошо посмотрел? — уточняет тот, заставляя себя выпрямиться. Шагает ближе к берегу, чтобы показать чуть больше.
Взгляд синих глаз скользит по его бледной до лёгкой синевы груди, по зажившим рубцам, провожает стекающие по коже капли воды. Оборотень не отвечает, только шагает ближе, сокращая расстояние до очень даже смущающего, а затем, наклонившись, высовывает язык и по-волчьи слизывает те самые капли, которые посмели касаться желанного тела, задевает сосок, бугорок одного из множества шрамов, огибает ключицу и останавливается только у самой шеи. Шен в который раз за ночь дрожит, но уже совсем по иной причине. Он ещё никогда не чувствовал себя по-настоящему желанным. Сейчас чувствует. И страхи отступают.
На мгновение вампир даже допускает мысль, что действительно мог бы позволить…
Но время этой ночи растрачено на его сомнения. Сквозь шум в ушах до него доносится далёкий волчий вой, и он напоминает, что Муану пора уходить. Тот медлит, смотрит тёмными от желания глазами, и не двигается. И Шену тоже ужасно не хочется его торопить, ужасно не хочется расставаться. Хочется отмотать время назад, вернуть те минуты, что он потратил на глупые страхи и неверие, и разрешить своему белому волку сделать больше.
— В следующий раз… — рычаще произносит оборотень, отступая всё-таки к берегу. Смотрит он точно в глаза Шену, не позволяя тому начать сомневаться или не верить. — Ты позволишь мне… согреть тебя?
В его словах не ощущается похоти. То есть, жажда, конечно, есть, но она уступает огромное место безбрежной нежности. И это окончательно растапливает холодное сердце вампира, которое, кажется, даже стучать начинает быстрее. На лице его селится мягкая улыбка, когда Шен искренне отвечает:
— Я буду ждать этого с нетерпением.
Одарив его ещё одним тёмным взглядом, Гай всё-таки выходит из воды. На пути к выходу он обращается волком — зрелище почти гипнотическое, сколько бы Шен его не видел. Белой вспышкой исчезает он в темноте прохода, а Шен всё-таки опускается под воду с головой. Не столько ради того, чтобы сбить запах оборотня с тела и волос, сколько для того, чтобы остудиться. Ему мерещится, что по всему телу, начиная от низа живота, растекается жар, жар недвусмысленный, и ему хочется кричать от противоречивых эмоций.
Муан принял его. Увидел обнажённым, видел и костлявость, и шрамы — и жажды в его глазах меньше не стало. Когда он выходил из воды, Шен даже успел краем глаза заметить… от одной только мысли смущение накатывает волной. Но к смущению примешивается и волна радости. Ведь это он, он вызвал такую реакцию! Осознание беспочвенности собственных страхов почти окрыляет.
Выбираясь из воды, выжимая волосы, Шен улыбается. Натягивая одежду, смеётся звонко. Сворачивая мантию, сохранившую на себе запах Гая, обещает себе, что больше не станет тратить время на глупости и сомнения.
«В следующий раз, братец Гай… я посмотрю, каким горячим ты можешь быть», — с предвкушением думает вампир, бесповоротно влюблённый в выбравшего его оборотня.
