Смерть всё расставит по местам

Лидия ненавидит это всепоглощающее чувство тревоги и тоски. Оно поселилось внутри с тех пор, как неблагодарный брат сбежал, оставив ее с матерью в этом аду одних, и еще ни разу не отпустило ее по-настоящему. Однако блондинка продолжала и продолжает искать способ избавиться от них, хоть на миг. Ту ночь надо было пережить. Мокрый, озлобленный, но какой-то скукожившийся отец даже на ногах не мог удержаться. Его тело мотало из стороны в сторону. И что самое страшное — вперившись в ненавистные лица супруги и дочери, он молчал. Опасно так молчал. Едва не пуская пар. Щека все еще горела после удара, но еще больнее было где-то глубоко внутри. Не сказать, что блондинка любила брата, но осознание, что подросток твердым шагом направился в темноту, в дождь, подальше от белоснежной тюрьмы — родного дома, выжигало остатки девичей души. Что пройдет несколько месяцев и она скоро забудет этот побитый собачий взгляд, дерганные движения и тихие всхлипы по ночам. Никогда больше они не поговорят, поливая друг друга остротами и подколами. Бинты в нижнем ящике тоже не понадобятся. Никогда они больше не потанцуют на праздничном банкете. Обычно каждый их выход в гости или посещения мероприятий завершался тем, что пьяный отец уже ничего не замечал, а они дурачились, кружась в медленном танце. Лидия намеренно наступала ему на ноги, а он щипал ее за талию. Проиграет тот, кто первый разорвет объятие. Иногда она выигрывала, иногда брат. Нет, они никоим образом не любили друг друга, но ненавидеть тоже не могли. Просто два несчастных человека, соединенные общей бедой. Одного поля ягоды. Люди, которым запрещено любить и импонировать друг другу. Отец, размахнувшись, отвесил дочери еще одну пощечину, не хуже первой. — Тупая сука. Ты могла предотвратить это! Густав редко выражался, считая мат недостойным молодого интеллигента. Хотя, какой к черту интеллигент из него?! Солдафон, он и в королевском прикиде — солдафон. Грубый, жесткий, хамоватый и жестокий. «И ты тоже… — думает Лидия. — достаточно было бы хоть раз похвалить.» Мужчина запирается в кабинете до утра. Матушка плачет, свернувшись клубочком в углу. Женщина — пустышка. Без права голоса. Ее даже украшением не назовешь. Вечно бледная, почти синюшная, с тугим высоким пучком, от которого потом долго болит голова, с пересохшими, бледными губами, носящая вечный траур. Такая слабая и ничтожная. Лидия ловит белый шум в ушах. Голова кружится, ноги подкашиваются. Она еле доходит до кровати, где вырубается как рабочий после двенадцатичасовой смены. Сон у нее тяжелый, беспокойный. Утро для блондинки начинается в четыре часа. Горло нещадно саднит, щеки налились синяками. Почти идентичными с двух сторон. Ее трясет от холода. Мозг затуманен. Единственная четкая мысль-это ничтожество умрет без документов гораздо быстрее. В висках стучит, от волнения, пока дрожащие руки отпирают тяжелую дверь. К счастью отец спит беспробудно, а при пробуждении его будет мучить вовсе не пропажа чужого паспорта. Лидия наспех кидает в потертый чемодан вещи непутевого идиота, что внезапно решил взбунтоваться. Только самое необходимое. Немного мелочи и старый фотоальбом. Поразмыслив, она прячет его к себе под подушку. Хватит с него и парочки фотографий. Сволочь. Маленький голубоглазый карапуз в синей матроске, грызет с наслаждением кепарик с красной ленточкой. Рядом мама с вымученной улыбочкой. Фотография, сделанная вопреки наказу отца, не терпевшего неформальности в них. Единственная счастливая среди тонны серых и однообразных фотографий. Остальные ему ни к чему… Лидия петляет три часа, пока не натыкается на проклятый фургон с кричащим граффити на нем. Оставляет вещи на пороге, так и не решившись зайти. Она идет домой. Она — хорошая девочка. Она выбрала семью. Она хочет исчезнуть навсегда. Годы потянутся чередой серых однообразных будней. На окнах появятся решетки, а в комнату к ней пропадут двери. Ее ежедневное расписание покинут прогулки перед сном, а в уголке вместо растений в горшочке, Густав перебил все ее цикламены в ярости, притихнет тяжелая трость. Трость, которая еще не раз опуститься на женскую поясницу, дрожащие ноги и тонкие как спички руки. Лидия будет любить эти шрамы. Каждый синяк. Каждую кровоточащую ссадину на щеке. Лидия будет ненавидеть Густава. Всеми фибрами израненной души. Лидия будет ненавидеть его всеми фибрами души, но послушно пойдет к алтарю. Она ведь очень хорошая девочка. Вытерпит грубый первый раз, не издав ни звука. Лишь только мраморная раковина станет свидетелем ее слез. А братишка будет счастлив вопреки пророческим крикам Густава о скорой смерти в канаве. Будет разъезжать со своими бомжами по городам, размалеванный под клоуна, играть свою бешеную музыку и просто жить. Лидия хотела бы его ненавидеть, но вся ее ненависть уходит на отца. Грегори мерзкий ублюдок, но в одном он все-таки хорош — умирает очень скоро. Не проходит и двух лет, как Швагенвагенс становится вдовой. Ну почему Густав не может также… Свой маленький рай она находит в бутылке красного вина, вульгарной помаде и коротком платье. Ей уже двадцать семь. А она толком так и не научилась жить. Сны Лидии весьма красочны. В них она большая и сильная, а отец маленький и жалкий. Она ломает ему косточки, как бы шутя, а он извивается червем и ревет кровавыми слезами. Отрывает ему голову как куренку и давит ее каблуком будто протухшее яйцо. Раздирает грудную клетку и ищет черное, червивое сердце, размером оно не больше чем с ноготок, а потом выдирает. В них она сдирает с него кожу и льет кипяток на кровавые ошметки, выдавливает глаза и медленно крошит зубы. Лидия сходит с ума, но ничего не может с этим поделать. Лидия коротает дни в скромности, обучаясь основам бизнеса в слепой надежде отвоевать отцовскую фабрику себе. Ночами ее изуродованное тело ласкают чужие руки, но ни в одних она не может отогреться. Швагенвагенс будет таять под чужим губами и замерзать с рассветом. Где… где успокоение… Отец бросит ей в спину скупое «шлюха», когда узнает о ребенке в подоле. Но на его счастье маленький человечек не выживет. Задохнется, задушенный пуповиной. Лидии не дадут ее похоронить. Таких не хоронят. В глубине души теплилась надежда, что эта девочка сможет отогреть ее. Но она не родится. Не вздохнет. Не огласит палату истерическим воплем. Лидии никогда не выдадут крохотный кулечек на руки. В паспорт не впишут имя «Даниелла». Не будет их совместной жизни. Лидия пиздецки устала от тотальной несправедливости. Она так хотела эту девочку… Брат зовет на свадьбу. Все трындит о своей жизни. А ей тошно… Тошно до дрожи. Он так счастлив с этой рыжей хабалкой, а она… За что? За что? За что??? Она ведь такая хорошая девочка. На ее истерику он реагирует спокойно. — Лидия, мне приехать? Сердце пропускает удар. Потом еще один. Сколько они не виделись? Почти девять лет? — Кому ты нужен? Член семьи. На свадьбу она не придёт. И даже подарка не отправит. Не сможет. Ее будет душить пустота. Температура подымится до опасной отметки. Ему стоило понять… Ему стоило приехать… Ему стоило не уходить… Ему стоило забрать ее с собой. Уговорить бежать вместе с ним. Любыми средствами… К утру лихорадка отступит. Даже головная боль притихнет. Пока в дверь не постучит почтальон. Папаша требует дочь к себе. Густав вздумал женить ее вновь. На сыне одного из приближенных. Лидия послушная девочка. Но сейчас в сердце у нее фотография. Фотография, которая никогда не будет сделана. На ней женщина с веселыми глазами обнимает свою крохотную дочурку. А еще у этой женщины есть брат. И они только-только отыграли его свадьбу. Тяжелая трость для наказаний сбивает ублюдка с ног. На глазах слуг она вновь и вновь замахивается над сжавшимся мужчиной. Губы, нос, щеки — все залито кровью. Как в ее лучшем сне!!! Переносица переломана, рот распух, зубы осколками оседают на пол. Кожа слезает с лица. Она метит везде. Лупит его как провинившегося ишака лупил бы хозяин. По рукам. По ногам. По спине. По ребрам и животу. По тупой поседевшей голове. В конце концов трость ломается пополам, а девушка ловит затравленный взгляд матери. — Я назвала ее Даниелла. Лидия осядет на пол дико хохоча. А потом опустит голову и разрыдается. — Наверное, хорошо, что моя Дэни не родилась. Ей было бы так стыдно… Блондинка начинает биться головой о пол. — Плохая! Плохая девочка! Ты — плохая девочка! Ее будет рвать желчью и кровью. А скорая увезет всех троих по разным отделениям. Лидия будет заперта в психушке на девять лет. А когда выйдет, то ей станет уже все равно. Она продолжит обучение, но положит основу собственному делу. Письма от семьи она будет традиционно, каждую последнюю пятницу месяца, сжигать. За исключением писем от брата. Он будет писать редко, но от этого ценность бумаги лишь возрастет. Блондинка будет презрительно фыркать, разглаживая фото племянников и мужеподобной супруги Глэма. Она привыкнет к этому чудному имени, но никогда не признается в этом и не назовет так Себастиана. Одну из приобретенных цикламен Лидия назовет Даниеллой. Вскоре в цветнике появятся бегония Мэри, фикус Валлен, сенполия Керолайн, в честь давно почившей бабушки, хлорофитум по имени Глэм, камелия Себастиан и рыжий гнилой кактус, которому она приделает усы, и в которого будет плевать каждое утро вместо завтрака. Семь лет спокойной жизни и полного неведенья о судьбе папаши, которого она хоть не убила, но покалечила, закончатся в один миг. Мэри, догадываясь о судьбе писем, на которые не отвечали годами, приедет лично. — Густав умирает. Отец похирел за годы их разлуки. Болезнь высосала из него оставшиеся соки. Он не в силах даже с кровати встать. В комнате воняет мочой, кислым потом и скорой смертью. В его взгляде тоска, жгучая боль и звериный страх перед неизбежным. Мужчина в белом халате сочувственно похлопывает Лидию по плечу, и в этих серых глазах она видит долгожданный ответ: все скоро закончится. Психованный старик со скрипучим голосом и вечно жрущей его паранойей издохнет как животное, и женщина наконец-то сможет глотнуть свежего воздуха свободы. Не зря приехала… Мама суетится рядом с этим дурно пахнущим телом, поправляя подушки, как вдруг комнату оглашает противный шепот: «Позовите сына…» Лидия с силой кусает щеку изнутри, чтобы не расхохотаться. По сыночке-корзиночке соскучился, гнида! Решился таки. На примирение. Вот только, черт-с два, она исполнит его предсмертную волю! И другим не позволит исполнить. — У меня есть номер. Я позвоню ему. Густав смотрит с надеждой, тянет слабые, морщинистые руки в ее сторону, но Швагенвагенс брезгливо морщится и сбегает наверх в ванную комнату. Полчаса она поправляет косметику. Еще полчаса играет в танчики при помощи кусочков мыла. Потом рассматривает свои ногти и залипает в допотопную игру, где надо пуляться птичкой по мишеням. Спускается на кухню, показательно хмуря брови. Бродит среди баночек с лекарствами и пилюлями. — Лидия, ты скоро? Мэри плачет. Боже, это что синдром Стокгольма? — Он скинул меня уже трижды, после того как я упомянула просьбу отца. А теперь поставил мой контакт в черный список. Женщина едва не падает. — Лидия, он не переживет… — Дорогая мама, возвращение блудного сыночки годов ему не прибавит. Лидия жестока. Эгоистична. Быть может брат возненавидит ее за ложь. Но это потом! Потом… — Дай позвоню с твоего. Ох, уж этот театр одного актера! Лидия слышит, как в соседней комнате хрипяще рыдает отец. На подсознательном уровне чувствует, что сына он не увидит никогда. Она мышкой юркает к нему в спальню и кивком просит оставить наедине. Они смотрят друг на друга. Отец и дочь. Глаза в глаза. Блондинка грубо дергает его за руку, заставляя липкую ладонь дотронутся до бугров на ногах. — Помнишь, сука?! — шепчет змеиным шепотом женщина — Это ты оставил их. А ведь мне всего сорок три! У меня могла бы быть счастливая жизнь. — Ли-Ли-Ли… Он трясется как банный лист на осеннем ветру. — Ты его никогда не увидишь. Развернувшись, собирается уходить. — Идия… Трясет башкой как сумасшедший. Аж противно… — Усе…усе твое…усе одам…одам…помоги… Плачет. Жаль Себастиан не видит. Ему бы наверняка понравилось. — Девяносто девять процентов наследства? Кивает. — Помоги…позови… — Сожалею, папочка, но сыночек отказался приезжать. Она буквально ощущает как чужое сердечко разбивается вдребезги. Крупные слезы капают на постель. — А если точнее, он просил кое-что тебе передать. Она садится на край кровати. Превзнемогая отвращение берет желтушную кисть в ладони. И нарочито ласково молвит: — Пусть этот выродок поскорее сдохнет. Я появлюсь разве что на его похоронах, чтобы выпить за праздник, который отмечу в календаре. Я никогда его не прощу! Пусть варится в котле и собственном дерьме. Я не приеду, пусть даже не надеется. Я его ненавижу. Ненавижу и радуюсь его смерти! С каждой фразой дыхание отца становится все тяжелее и тяжелее. Лидия, отбросив тщедушное тело, покидает комнату. В след ей летят дикие рыдания. Умирающий старик кидается ей в ноги, но каблучок ловко отбрасывает чужие пальцы. — Он не придёт. Улыбка как у безумца. — Никогда. Густав умирает. И Лидия чувствует то самое долгожданное успокоение. Тревога покидает её вместе с духом одного старого урода. Встреча с Себастианом может продлить ему жизнь на каких-то жалких пару дней. Но зачем ждать? Зачем рвать душу брата? Лидия пытается убедить себя, что это ради него, а не в угоду собственной жестокости. И у нее почти получается. — Густав!!!!! Мэри падает в обморок. Лидия бережно подхватывает ее на руки. «Самое время выкинуть кактус нахер»