Барбарис

Ёнджун пропитан хвоей и свежестью дождя, Бомгю - душистый барбарис. Бегут по полю мёртвому и серому, а на щеках алеют маки крупными бутонами. И то ли пар изо рта валит от холода, то ли от сердец юных любящих. Дождался. Бомгю всегда приезжал зимовать к Ёнджуну, укутываясь ночами в острые родные плечи, пытаясь делиться веснушками собственными. Солнце любит Бомгю и лучами, словно кистями, рисует на молочной коже бронзовую россыпь. А у Бомгю взаимно – он ненавидит зиму, потому всегда оставался ровно на три месяца с Ёнджуном. С ним, кажется, даже холодный далёкий спутник укрывает прозрачной вуалью, согревая. — Почему не позвонил, солнце? — супит брови, — Я бы встретил тебя, — руки Бомгю берёт и к губам подносит, целуя каждую костяшку – холодную-холодную. — Сюрприииз! — смеётся, лбом своим к ёнджунову лбу прикладывается, — Врач сказал, что тебе лучше не садиться за руль. Приступ может застать врасплох, — шепчет, в горле ком горький давит, — Мне так страшно, Ёни… — Я прекрасно себя чувствую, — успокаивает, — Лекарства помогают, а тут ещё и ты - моя панацея, — заключает лицо Бомгю в ладони и заглядывает в глаза – блюдца чайные, а там звёзды плавают. — Когда… — запинается, моргает быстро, подступающие слёзы ресницами смахивая, — Когда тебе ложиться в больницу? — поднимает глаза мокрые, а у Ёнджуна от этого в груди щемит и рёбра ломаются. Он к себе Бомгю прижимает, в макушку целует, перебирая светлые редкие пряди, а от них - барбарисом. Взгляд у него нечитаемый, голос - стекло битое. — В марте. — В марте…

***

Каждый новый день Ёнджун прибывал в Раю, упиваясь присутствием Бомгю. Вот только для второго всё обернулось Адом - тревогой, тёмными мыслями и переживаниями. Ночами Бомгю льнул к груди ёнджуновой и ловил каждый сердца стук, заставляя и своё биться в такт, будто бы уча, чтобы запомнило. Подрывался в холодном поту, боясь, что тот не проснётся, а у Ёнджуна дыхание тихое и размеренное. — Всё будет хорошо… — как мантра. Невесомо целует уголки бледных губ напротив и засыпает. Отпустило, кажется. Недели летели незаметно, отчего до дрожи паршиво. Бомгю на всё готов, лишь бы поставить жизнь на паузу. В другие же моменты молился и желал о скорейшем наступлении марта. Весна всегда приносит с собой что-то хорошее и светлое - в это верит Бомгю. Верит, глядя по утрам в зеркало, а там - страх и он в глазах острыми ледяными иглами, что проникают в жилы и тело цепенеет - ни шага, ни вдоха. — Солнце, хватит торчать в ванной, — радостный крик с кухни, — Посвети мне немного, да и кофе готов уже! — Я… — стучит кулаком в свою грудь Бомгю и кашляет, прогоняя хрипоту, — Я сейчас уже выйду. Мне две ложки сахара, помнишь? — Помню, конечно. Я помню всё, что связано с тобой, солнце! Оно и верно. Бомгю всегда был ярким лучом света, проникающим в самые потаённые закутки души Ёнджуна. Страшно - Бомгю обнимет и цепи все сломаны, что ко дну тянули, захлёбываться в панике заставляя. Хмуро - Бомгю улыбнётся и тучи, как по щелчку пальцев, расходятся, давая дорогу надежде и спокойствию. Встретившись с родными янтарными глазами, свои собственные наполнялись у Бомгю донельзя, пускаясь неконтролируемыми солёными реками по щекам, а он же быстро смахивал их и улыбался - зевота напала, говорит. В мире не существует более суровой пытки, чем наблюдать, как тело любимого человека слабеет, бледнеет и вот-вот словно пеплом обернётся. Бомгю подходит сзади и в лопатки ёнджуновы носом зарывается, скользит выше - к шее, аромат выдыхает, что голова кругом. — А ты куда волосы отращиваешь? В рок-группу собрался? — На тебя хочу быть похожим, — заходится смехом, через плечо на Бомгю поглядывая, — Что ты там делаешь? — Стойте смирно, мистер Чхве Ёнджун! Иначе ваша шевелюра может понести потери. Пальцами цепкими отделяет прядки ласково и заплетает колосья угольно-чёрные. Сюда бы сейчас цветы полевые, да чтобы пёстрые, но погода дарует только снежники - стоит растаять и уголь по пальцам Бомгю потечёт, подбираясь к локтям, ключице и стекая к сердцу, обратившись в липкую густую смолу. И застынет. Навсегда. Бомгю, в силу своего характера, не позволял делать Ёнджуну практически ничего из домашних дел. Тот просто хотел сменить лампочку в коридоре, а второй в скандал - сам всё сделал, хотя высоты боится жутко. Любая физическая нагрузка может привести к необратимым последствиям и, в случае чего, Бомгю не выдержит. Сердце его не выдержит. А нужно наоборот. Оберегая Ёнджуна он оберегает обоих.

***

За окном мороз, а у Ёнджуна под боком свернулось клубком солнце. Смотрит на Бомгю и щурится - настолько тот изнутри светится. Тянется к нему и обнимает крепко-крепко, тепло украсть пытается, только его никто и не прячет. Одно его слово и Бомгю готов умереть. Один его взмах - сотрёт все лица, каждого в пыль обратит. Поцелуями мелкими обжигающими покрывает золотистые бусины на медовых щеках, на чуть вздернутом носу и плечах. Бомгю распахивает ресницы пушистые и ведёт внутри борьбу внутреннюю - Ёнджун на ранах солью, а на губах ромашкой. — Ёни, нам нельзя… — руками в ёнджунову грудь упирается, а там кости наощупь пересчитать можно. — Ничего не случится, — ведёт большим пальцем по манящим пухлым губам, — Я буду осторожен. — Тебе может стать плохо, дурак! А что, если ты начнёшь задыхаться? — Солнце, возможно, что у нас больше не будет возможности побыть вместе, поснимаешь? — дрожит голос Ёнджуна, а у Бомгю сердце в пятки и бьется раненой птицей. Видит при слабом лунном свете хрусталь в родных глазах и сдаётся. — В последний? — В последний… Дрожащие руки опускает на меловую ёнджунову шею, к себе прижимает, шепчет, что любить будет вечно, как дорог ему он. И если Бомгю его Солнце, то Ёнджун для него Вселенная. Целуются непозволительно искренне, улыбками делятся, а у самих из глаз моря - у одного радости, а у другого печали. И пусть звёзды, что стали сегодня свидетелями, запомнят все чувства Бомгю и подарят их Ёнджуну одним тёплым весенним вечером. Спутником ведёт Бомгю. Взял под контроль каждое движение и вздох, лишь бы Ёнджуну не пришлось сильно напрягаться. Целует сантиметр за сантиметром, оставляя цветущие васильки, а после любуется творением собственного авторства. С осторожностью гладит по ключице, очерчивает грудь, задевая твёрдые соски, и задерживается у сердца, контролируя. Дыхание у двоих рваное, частое, что в горле пересохло. В звенящей тишине только и слышно, как грузные удары сердец и приторные выдохи и вдохи. А у Ёнджуна от вида такого мягкого, податливого и беззащитного Бомгю где-то внизу завязывается тугой узел. Если бы не их уговор - повалил бы мигом и не оставил ни крупицы. Ёнджун по-хозяйски кладёт ладони на раздвинутые бёдра Бомгю и сильнее к себе прижимает. А тот плавится от этих ощущений и волосы прилипшие со скул смахивает, но только одной рукой - вторая у ёнджунова сердца. Бомгю ведёт плавно и спокойно, эйфория накрывает при каждой подаче бёдрами вперёд - до дрожи, до искусанных губ. Хриплые стоны Ёнджуна ядом в кровь - погибать заставляют. Трепет, бред, пот и слёзы пропитали воздух и осели в памяти об этой неправильной ночи. Ёнджун глотает каждый издаваемый звук их тел, гладит мягкую горящую кожу и в удовольствии своём тонет. Колени Бомгю мелко дорожат, он обессилено падает на грудь Ёнджуна, обжигая сбитым дыханием убитую поцелуями шею. Любит. И всегда будет. До последнего вздоха. Он пообещал себе. Он поклялся.

***

По злому року судьбы, Ёнджуну пришлось лечь в больницу раньше назначенного срока - осложнения. Дышать становилось всё труднее и пребывание дома могло привести к самому ужасному исходу. Бомгю был рядом каждую секунду до операции. Целовал худые иссохшие руки, приносил в палату живые цветы и пел на ночь колыбельные - сам не спал, боялся. Медсёстрам пришлось даже выделить ему отдельную койку рядом - уговоры покинуть больницу не увенчались их успехом. — Уже завтра, Ёни, слышишь? — давится слезами Бомгю и голову вверх поднимает, а там пустота, — Ты только пообещай, что выдержишь, слышишь? Пообещай, что проживёшь счастливую и долгую жизнь. Плача по солнцу, ты не замечал звёзд, Ёни, а ведь они так прекрасны! Они так напоминают мне тебя! Подари мне потом одну обязательно, слышишь? Подари мне обязательно себя. Но потом… а сейчас живи, пожалуйста, моя Вселенная. Операция прошла успешно, не дала осложнений после и Ёнджун быстро пошёл на поправку. Рядом кружат обеспокоенные врачи и родители, да только Бомгю не видно. За окном уже во всю цветут деревья и тепло врывается в каждые окна и сердца, собирая благодарные улыбки. За пределами белых больничных стен мир встретил Ёнджуна мартовским ветром, что игриво ерошил волосы и мягко целовал алые, налитые жизнью, губы.

У ветра был вкус барбариса.