Союз революции и рока

— Все готовы? Давайте с начала ещё раз прогоним. Петь, хуярь! Каховскому два раза повторять не приходится: эффектно провернув между пальцами палочки, он задаёт ритм. За ним подтягивается Серёжа Трубецкой, сохраняя фамильное «ебало кирпичом» и с таким видимым равнодушием переставляя аккорды, что сразу становится понятно, что где-то в глубине своей насквозь аристократической души он по-настоящему прётся от всего происходящего. Миша Бестужев-Рюмин взмахивает непослушными светлыми кудрями и, улыбаясь солнечно словно всему свету сразу и Муравьёву лично, заводит соло. Сам Серёжа выжидает пару тактов и мелодичным тенором начинает петь извечные строки про белый снег и серый лёд на растрескавшейся земле. Баян конечно, но для первого выхода на сцену — то, что нужно. — Охуенно, пацаны, порвёте всех. — одобряет Пестель, потягивая из банки пиво. — Лучше бы что-то революционное спели, я для кого тексты пишу… — дуется Кондраша, но дуется чисто показательно — уехать по двести восьмедисятой ему пока не хочется. Серёжа Муравьёв хлопает в ладоши и на правах лидера ака основателя группы прекращает репетицию. Рылеев тут же утаскивает Трубецкого за собой, едва дав время убрать электрогитару. Миша закидывает на плечо почти полностью покрытый значками чехол, открывает банку с безалкогольным светлым пивом, но не уходит — ждёт, пока Муравей по традиции докурит сигарету. — Алло, Юль, это Серёжа Муравей. Да так, спасибо хотел сказать за то, что помещение для репетиций подогнала. Конечно, с меня причитается, о чём разговор. Всё, давай, в пятницу наберу. Пока. — Серёжа кладёт телефон в карман и оборачивается к Мише: — Прости, что задержал, Пчёлкиной с журфака просто позвонить надо было, а то без неё опять бы с ментами общаться бы пришлось — очередная милая бабуля с нижнего этажа настучала бы, что шумим, и привет. — Так вот, иду я как-то ночью по Первой линии, и тут сзади вдруг как рявкнет: «Деньги гони, студент». Ну я бежать, на ходу ору: «Я отбиваться буду!» Бегу и думаю: «А чем? Гитарой?» — история конечно не то чтобы очень смешная, но Миша абсолютно всё рассказывает так, что становится смешно. Вот и сейчас Серёжа, слушая его, улыбается, видя Мишину улыбку. Поцеловать его хочется бешено, такого солнечного и красивого, что аж до дрожи. Муравьёв останавливается, привлекает Мишу к себе и целует, вроде как случайно прерывая очередную его историю. — Серёж, ну ты же меня не слушал, признайся. — Я всегда тебя слушаю. Какое-то время так и стоят, прижавшись лбами друг к другу. На всём потоке их называют не иначе как «Муравьёв-Бестужев», настолько они друг друга дополняют и понимают без слов, хоть и познакомились только на первом курсе, учась при этом на разных факультетах. Началось всё с какой-то тусовки, на которой Мишу попросили «что-нибудь сбренчать», а этим чем-то оказалась «Позорная звезда» Агаты Кристи, Серёжина любимая. Потом Муравьёв познакомился с местным мажором Трубецким с экономического, который и задвинул тему с группой, притащив знакомого ударника Каховского с юридического. Дальше всё как-то само закрутилось: к новоявленному «Союзу Спасения» присоединились ратующий за любую тусовку социолог Паша Пестель и неутомимый сочинитель агитационных стишков и по совместительству филолог Кондраша Рылеев. Его сочинения читает весь университет, и всё благодаря редакторке местной газеты, Юленьке Пчёлкиной, которой раз за разом удавалось пропихнуть едкие, а иногда и подленькие агитки среди статей собственного авторства. Эта же Юленька помогла новоявленным рок-звёздам питерского разлива найти студию для репетиций, предупредив, что они будут ей по гроб за это должны. — Поль, ты дома? — младший брат ещё не успел ответить, а Серёжа уже едва не въехал носом в пол, споткнувшись в темноте об чей-то рюкзак — Понятно, дома. Через несколько секунд Поля вылетает из своей комнаты, растрёпанный и покрасневший, подхватывает почему-то два рюкзака, что-то бубнит в качестве приветствия и тут же исчезает обратно. — Я так понимаю, Свистунов тоже тут? Младший брат высовывается из-за двери и умоляюще шепчет: — Только родителям не говори, Серёж, пожалуйста… — Да не скажу, не бойся ты. Полю угораздило влюбиться в одноклассника, а потом ещё и начать с ним встречаться. Вообще-то Петя Свистунов кажется Серёже неплохим парнем, особенно после самолично проведённой беседы, главный смысл которой заключался примерно в следующем: «Если я хотя бы раз увижу, услышу или просто узнаю, что ты обидел моего мелкого, я тебе башку оторву. А потом позову Пашу Пестеля, и он тоже оторвёт тебе голову, только больнее раза в два». В глазах Поли Серёжа иногда продолжает включать режим строгого старшего брата, но и то только лишь ради до невозможности забавного выражения его лица, чем-то напоминавшего какого-нибудь несчастного Бемби, на самом же деле даже немножко рад за него — в одиннадцатом классе достаточно трудно найти что-то позитивное и способное уберечь от постоянной тревоги из-за предстоящих экзаменов. Сам старший Муравьёв оказался в тот момент на грани депрессии, и окончательно выбрался оттуда только после появления в его жизни Бестужева-Рюмина, а уж у стеснительного и во многом закомплексованного Ипполита были все шансы вообще не вылезти из подобного состояния, так что отношения с хулиганистым баламутом Свистуновым оказались в некоторой степени кстати. Серёжа закидывает пельмени в кипящую воду и на полную громкость врубает на колонке «Путь наверх» — специально, чтобы насолить младшему, а то у него просто отвратный музыкальный вкус.

Но яркий луч вспыхнет в мозгу,

И покорность выбьет клином,

Прошлые дни в душе оживут —

Свершится новый грех.

Кровь на руках, кровь на камнях,

По телам и жалким спинам

Тех, кто готов подохнуть в рабах,

Ты рвешься вновь наверх…

Музыка на пару мгновений прерывается — приходит сообщение. Муравьёв его открывает и тут же срывается с места: Трубецкой в своей обычной манере отправил следующее: «Муравей, тут у нас жопа полная — ребят повязали. Я уже на месте, координаты сейчас кину». Серёжа на ходу обращается к закрытой двери Полиной комнаты: — Поль, я уехал, когда буду, не знаю пока. Уже в коридоре набирает Мишу: — Слышал, у наших там проблемы. Подтягивайся, буду ждать на Новой Басманной, как обычно. Сейчас ещё Юльке позвоню, пусть Игоря своего подключает, в этом отделе вроде его батя работает. Хрен знает, сколько я ей после этого буду должен, ну да это потом, если что, Трубецкой оплатит на правах мажора. Бестужев ограничивается кратким «Понял» и отключается. «Ну вот, ни одного дня спокойно прожить нельзя, твою ж мать» — Апостол нервничает, ещё как, а когда он нервничает, врубает на полную громкость всегда одну и ту же песню, от которой и у извечного пассажира Миши, и у него самого скоро поедет крыша.

Смотри же и глазам своим не верь,

На небе затаился черный зверь.

В глазах его я чувствую беду.

Не знал и не узнаю никогда,

Зачем ему нужна твоя душа,

Она гореть не сможет и в аду.