Союз революции и рока

Миша стучит согнутым пальцем по автомобильному стеклу. Серёжа отрывается от экрана телефона и нажатием кнопки на приборной панели открывает дверь. Бестужев садится в машину, тянется за поцелуем. — У тебя какая первая пара? — Общая теория статистики. Скука смертная, но хотя бы не так сложно. — Серёжа заводит машину и плавно встраивается в ряд других автомобилей. — А у тебя? Миша закатывает глаза и нудным голосом в нос бубнит, возможно, пародируя своего профессора: — Основные проблемы внутренней и внешней политики современной России. Серёжа усмехается: — Ты там держишься ещё? — Пока да, но ты бы слышал, какую чушню нам там затирают, даже не знаешь, смеяться или плакать. Миша выдерживает небольшую паузу, затем спрашивает: — Можно музыку включить? — Муравьев-Апостол, как любит шутить Поля, слишком походит на Дина Винчестера во всём, связанным с его машиной, в том числе и в принципе «музыку выбирает водитель», но Бестужеву всё же удалось пробраться через это правило. — Конечно, твоему вкусу я доверяю, не то что Полиному. Спасибо хоть на том, что он пока русский рэп слушать не начал. — Серёжа с тёплой улыбкой постукивает пальцами по рулю. Вообще-то он никогда не считал себя каким-то фанатиком, но потенциально не доверяет людям, не любящим рок в целом, хоть какое-то из его направлений, и русский рок в частности. — «Пикник» подойдёт? — Ты прямо как мой папа, он на этом Шклярском просто помешан. — Миша улыбается и качает головой — на Ивана Матвеевича он походить не сильно хочет, но колонку включает. Кем бы ты ни был, мир тебе и свет. Кем бы ты ни был, грош тебе цена. И все равно ведь, где-то в вышине, И для тебя горит звезда одна. Под финальные аккорды уже другой песни, «Принцесса», Серёжа паркует машину на университетской парковке. — Всё, принцесса, приехали. Миша выходит из автомобиля и, скептически его оглядев, комментирует: — Мда, конь у тебя конечно не белый, но в целом за рыцаря пойдёшь. Муравьёв шутливо раскланивается и, озорно сверкнув зелёными глазами, целует Мишелю руку, тот в ответ изображает некое подобие книксена, безудержно хохоча. Прощаются они до обеденного перерыва, стоя у двери в 802-ю аудиторию, куда постепенно начинают стекаться мишины одногруппники. Серёжа мельком бросает взгляд на часы и окончательно собирается уходить, когда Миша разжимает ему пальцы, что-то туда вкладывает и исчезает за дверью с фирменной хитрющей улыбочкой. Серёжа с интересом разглядывает подарок по пути в нужную ему аудиторию — это оказывается самодельный плетёный браслет из чёрных и серебряных нитей. Муравьёв улыбается, тут же надевая подарок на руку. Миша с детства ещё увлекается плетением и прочими подобными штучками, сам Серёже рассказывал, вот и дарит всем приятные мелочи, всегда безошибочно подбирая именно такой аксессуар, который будет вписываться в образ и предпочтения. Войдя в аудиторию 797, Серёжа занимает место в центре ближайшего к двери ряда и, пользуясь парой свободных минут перед началом пары, набирает Мишелю сообщение с благодарностью, в ответ получая скромное «Рад, что тебе понравилось!» Ровно в половине десятого в аудитории появляется Михаил Андреевич Милорадович — пока ещё крепкий старик старой закалки, упорно держащийся за своё место в университете и, что удивительно, вполне неплохо справляющийся со своими обязанностями. — Господа студенты, рад приветствовать вас, давайте приступим к нашей лекции незамедлительно. Гул в аудитории затихает, студенты разделяются на несколько типов: реально получающие удовольствие и ловящие каждое слово профессора, например, Коля Романов; откровенно скучающие и занимающиеся чем угодно, кроме непосредственно лекции, в лице, к примеру, Миши Щепилло и Анастасия Кузьмина; и вникающие в происходящее, но без особого рвения. Собственно, к последнему типу относится и Серёжа Муравьев-Апостол. — Итак, — продолжает Милорадович. — Статистические связи классифицируют по четырём характеристикам: характер связи, теснота связи, направленность связи и её аналитическое выражение. По характеру связи выделяют функциональную связь, которую так же называют детерминированной, стохастическую, или же статистическую… — поток речи прерывает сначала стук в дверь, а затем появление заместителя ректора, Николая Семёновича Мартынова. — Я прошу прощения, Михаил Андреевич, могу я на некоторое время снять Сергея Муравьёва-Апостола? — после затянувшейся паузы, которая должна обозначать несогласие профессора, Мартынов добавляет громким шёпотом. — Павел Петрович его ожидает. Последнее предложение оказывает на Милорадовича магическое воздействие, он быстро кивает. Серёжа же едва заметно вздрагивает, поднимается со своего места, быстрым шагом спускается к Мартынову и вместе с ним выходит из аудитории. Михаил Андреевич продолжает прерванный монолог, будто ничего и не произошло: — И последний вид в данной классификации — корреляционная связь. Теперь поговорим про каждый из видов подробнее. Щепилло, вольготно развалившись на последней парте того же третьего ряда, откусывает кусок от яблока и ехидно шепчет сидящему рядом Анастасию: — Ну Муравей и лох конечно, столько раз на одни и те же грабли наступает. — Осторожность явно не его конёк. — фыркает Кузьмин. С впереди стоящей парты к ним оборачивается Венеамин Соловьёв и шипит раздражённо: — Да вы можете помолчать хотя бы пять минут, я из-за вас не слышу ни черта! Михаил с удивлённым видом поднимает к потолку обе руки, в одной из которых всё так же продолжает держать яблоко, и старательно изображает на лице выражение крайней сосредоточенности, однако, стоит Соловьёву отвернуться, разражается беззвучным смехом. Мартынов провожает Серёжу до самых дверей кабинета ректора, хотя за полтора года обучения Муравьёв выучил его расположение и путём постоянных упражнений может теперь проложить маршрут из любой аудитории. Перед тем, как открыть перед студентом дверь, Николай Семёнович вдруг хлопает Серёжу по плечу и шёпотом напутствует: — Держись, парень. Муравьёв рефлекторно кивает, пряча удивлённый взгляд, набирает в грудь воздуха и входит в кабинет. Павел Петрович сидит за столом, жестом приглашает Серёжу занять стул напротив и выжидающе на него смотрит. Выдержав паузу, которая, как Муравьёву кажется, нужна для того, чтобы он успел поразмышлять над аргументами в свою защиту, ректор начинает вкрадчивым голосом: — Что же мне с Вами делать, Сергей Иванович? Отчислить Вас за неуспеваемость я не могу — показатели по всем дисциплинам исключительно положительные. Дисциплина конечно хромает, но батюшка Ваш — мой давний друг, не хотелось бы его расстраивать. К тому же, — он вдруг наклоняется к Сергею через стол. — Сказать по правде, я с Вами и этим вашим «Союзом Спасения» даже во многом согласен. Серёжа удивлённо приподнимает брови. Павел Петрович так же резко откидывается в кресле и недовольно произносит: — Надеюсь, Вы понимаете, что эта информация не должна покинуть стен этого кабинета. — дождавшись кивка студента, он продолжает. — Записать очередной выговор я обязан, но в какой-то момент их наберётся столько, что придётся поставить вопрос об отчислении. Я поговорю с профессорами, но и Вам советую собрать всю бравую команду и лично принести свои извинения, например, за картинку целующихся, прости Господи, Трампа и Путина. — Серёжа едва сдерживает смешок — Миша тогда знатно постарался, целую неделю рисовал. — С Пчёлкиной и Рылеевым я тоже поговорил, чтобы не превращали университетскую газету в вестник революции. Это бесполезно, конечно, но попробовать стоило. Короче говоря — постараюсь вас отмазать, но если за ум не возьмётесь, даже я помочь не смогу. Ректор вновь пронзает Муравьёва цепким взглядом колючих глаз: — Вам всё ясно, Сергей Иванович? — Предельно, Павел Петрович, не беспокойтесь. — Как будто с вами расслабишься, Муравьёв-Апостол. — усмехается ректор. — Идите уже, Михаил Андреевич и так недоволен Вашим отсутствием. Серёжа успевает вернуться в аудиторию до окончания лекции, но нить повествования профессора безнадёжно упускает. Опять придётся дёргать сына ректора, Колю, чтобы конспекты получить — как началось классе в пятом, так до второго курса университета никак не закончится. По средам происходит невероятное — все члены «Союза» заканчивают в одно время, и музыкальная его часть нагло пользуется этим для репетиций. Впрочем, Пестель и Рылеев особо и не возражают. — Меня сегодня Петрович вызывал. — как бы между прочим замечает Серёжа. — Меня тоже. — отвечает курящий на подоконнике Пестель. — И меня. — Кондратий отрывается от своего извечного блокнота. — Всё упрашивал за ум взяться, публичные извинения принести и свернуть всю эту деятельность. Ну ничего, я на него уже памфлетик написал. — Рылеев с ехидной улыбкой начинает перелистывать страницы в поисках нужного стихотворения. — Кондратий. — веско останавливает его Трубецкой. — Да что «Кондратий», он сам напросился. — фыркает поэт, но плод своего творчества оставляет при себе. — Что делать будем? — подаёт голос и Миша, настраивая гитару. — Извиняться я ни перед кем не собираюсь. — отрубает Пестель, выбрасывая в окно окурок. — Учиться, видимо, тоже. — бурчит Каховский, отбивая «Траурный марш». Муравьёв, чувствуя, что атмосфера накаляется, прерывает дальнейшие пререкания: — Давайте об этом потом, у нас время аренды не резиновое. С чего хотим начать? — Может, «Молчание»? — Возражения есть? Возражений нет. Серёжа, начинай. А из меня рвется молчание, Достался в наследство кому-то мой крик. Есть объяснение, но нет оправдания — Убейся об стену пустоты, я привык. Трубецкой отрывается по полной во время сольного проигрыша, вызывая у Кондратия гордую улыбку и умудряясь ему же подмигивать. Завершает композицию проигрыш Бестужева, после чего объявляется небольшой перерыв — у Муравьёва звонит телефон. Серёжа выходит из комнаты и отвечает на звонок — Поля. — Серёж, а ты скоро дома будешь? — заискивающим тоном начинает брат. — Ну часа через два, а ты зачем спрашиваешь? Натворил что ли чего? Поля на некоторое время замолкает, перешёптывается с кем-то, и продолжает: — Да я просто хотел с парнями посидеть, ну там с Мишей Романовым и Петей. — младший Муравьёв делает небольшую паузу, прежде чем назвать имя Свистунова — стесняется небось. — Он кстати хочет на ночь у нас остаться. Серёжа улыбается — нехило так младший брат пользуется поездкой родителей в отпуск. — Вы только давайте там потише, а то мне не очень хочется с соседями потом общаться. — Да-да, конечно! Спасибо, Серёж! — начинает торопиться Поля. — Асе привет! — Стоп, сейчас не понял. Что за Ася? Ты же сейчас не Бельскую так назвал? Узнает — уши выкрутит. Поля нервно хихикает — Анечка на каждый день рождения тянет его за уши, так что он уже запомнил — силищи у неё немерено, хоть и выглядит она хрупкой девушкой. — Да нет, я тут прочитал случайно, что это сокращение и для Михаила используют. Серёжа фыркает: — Да ну тебя, сокращатель доморощенный. Ты вон Романова Асей назови, посмотрим, как ему это понравится. — Ладно, всё, ты же там на репетиции походу, не буду отвлекать. — быстро прощается брат и бросает трубку. За следующий час ребята успевают прогнать ещё пару треков Lumen, несколько песен Кино и три — Nautilus Pompilius. — Ну что ж, на сегодня всем спасибо, давайте по домам. — Муравьёв по очереди жмёт руки всем, за исключением Миши, и вместе с ним покидает студию, оставив ключи Каховскому, который, как он сам выразился, хочет ещё немного «постучать». Проводив до метро торопящегося на работу Пестеля, Кондратий и Серёжа сперва заходят за кофе, а затем неспешно направляются по Новослободской набережной к парку. — Слушай, я всё хотел спросить: какое у тебя любимое время года? — вдруг спрашивает Трубецкой, приподняв голову и по-кошачьи зажмурившись. — А тебе зачем? — Кондратий удивлённо смотрит на Сергея. Вопрос, разумеется, совершенно банальный и простой, вот только ни в одних из прошлых отношений никого подобного рода факты о Рылееве и не интересовали даже. Если Серёжа и удивлён, то не показывает этого, просто плечами пожимает: — Да мне просто интересно. Вроде давно встречаемся, а я такой простой вещи о тебе так и не узнал. — Ну я с детства зиму люблю, волшебство в воздухе висит прямо, ощущение праздника, подарки, всё такое. — Кондратий слегка смущается, рассказывая об этом, но лёгкая улыбка Трубецкого вселяет должную уверенность. — Снег люблю тоже, в детстве ловил снежинки языком, болел потом много, правда. — Ну не то чтобы ты стал болеть меньше… — беззлобно ворчит Серёжа. Рылеев тихо смеётся, затем спрашивает: — Ну раз на то пошло, какое время года нравится тебе? — Осень. — тут же отвечает Трубецкой. — Ну знаешь, природа готовится к зиме, листья красивого цвета, атмосфера мистическая… Кондратий понимающе кивает, Сергей взлохмачивает кудряшки Рылеева пальцами в серебряных кольцах и целует его в лоб. — C'est une belle journée, mais même cela n'est pas comparable à toi.* — шепчет он, наклонившись к самому уху Кондратия. — Un compliment plutôt banal, surtout pour toi, Serge.** — беспечно отмахивается Рылеев, но на самом деле ему приятно до мурашек — глубокий голос Трубецкого приятно меняется при переходе на другой язык. Спустя ещё час Серёже доставляет Рылеева домой «в целости и сохранности», целует в парадной медленно, с наслаждением, и, легонько щёлкнув Кондратия по носу, исчезает в вечернем Петербурге.