Союз революции и рока

Серёжа Муравьёв выхватывает тёзку Трубецкого из толпы студентов и с широкой улыбкой заявляет: — Я нашёл нам место для концерта. Нормального, а не этой университетской самодеятельности. — И скольких менеджеров тебе пришлось для этого с лестницы спустить? — иронично интересуется Трубецкой. Муравьёв фыркает и закатывает глаза: — Ни одного, Серёж, родственные связи, знаешь ли, штука хорошая. — Буду на это надеяться, потому что ещё одного звонка от психующего Бестужева я не выдержу. Серёжа снова фыркает: Трубецкой до сих пор не простил ему случая с их первым, и пока что последним, менеджером, Густавом Ивановичем Гебелем, с которым Муравьёв «легонько повздорил». Проще говоря, Густав Иванович слегка перегнул палку и выдал что-то в духе «Надеюсь, отца вы не будете снабжать из своего кармана, а то он по старой памяти снова в долги влезет», напомнив Сергею об отвратительной истории двенадцатилетней давности, когда Иван Матвеевич проиграл в различных казино чуть ли не свои последние трусы. Сергей же Иванович, в свою очередь, перегнул с алкоголем в тот вечер и довольно ощутимо напомнил Густаву Ивановичу, что за некоторые слова придётся получать, прокатив достопочтенного менеджера колбаской со второго этажа его собственного офиса. Ненадолго отлучившийся Мишель, узрев Гебеля валяющимся под лестницей, первым делом устроил истерику. Затем, слегка успокоившись, не придумал ничего лучше, чем позвонить Трубецкому. В ответ из трубки посыпались отборные ругательства — Сергей тоже по-своему истерил, и единственной цензурной фразой в его обширном монологе стало «Везите его в травмпункт, быстро! А, Муравей же бухой… Ладно, ждите, сейчас приеду». В травмпункт они ехали на машине Трубецкого, причём тот всю дорогу орал по очереди на Муравьёва и Бестужева и злобным шёпотом ругал самого Гебеля. Каким-то чудом Гебель отказался писать заявление, вероятнее всего, лечение на себя взял всё тот же Трубецкой, но, разумеется, менеджера у «Союза Спасения» больше не было, и эта функция перетекала на каждого участника группы, а иногда даже на Пестеля с Рылеевым, в зависимости от ситуации. — Надо бы съездить площадку посмотреть, ребят познакомить с хозяином. Ты сегодня как? — возвращается к теме Муравьёв. Трубецкой неопределённо жмёт плечами: — Вроде могу, только я без гитары. — Да плевать, у нас сегодня разведка боем, а то Каховскому ж вечно что-то не нравится, вот так привезёшь его на незнакомую площадку, а он играть откажется, видите ли, цвет стен с его установкой не сочетается. — Окей, забились, точку только на картах скинь. — Трубецкой хлопает товарища по плечу и удаляется по коридору. К последней паре Серёжа с необычайным трудом находит-таки Каховского и лично приглашает его смотреть площадку. Единственный, кому Муравьёв отправляет сообщение, — Миша, и то потому что тот укатил на очередное выездное мероприятие курса. Самого Муравьёва находит Пестель со стандартным предложением провести вечер пятницы в компании бухла. Отказывая, Серёжа совершает фатальную ошибку — рассказывает Паше про площадку. Тот, не будь дурак, тут же напрашивается с ними, ещё и Рылеева подключает. — Ну а хули нет-то, мы же тоже в «Союзе», а Кондратий так вообще идейный руководитель. — спорить с Пестелем по большому счёту бесполезно — Кондратий уже в курсе, у самого Паши на лице его фирменное выражение «мысля в башку втемяшилась, и хоть умри». Серёжа наконец сдаётся и скидывает точку сразу в общий чат «Союза». Перед тем, как поехать в клуб, Серёжа подбирает Бестужева-Рюмина, который тут же начинает материть администрацию, отправившую его куда-то к чёрту на куличики, где никто даже не знал, что делать с толпой второкурсников. Ехать им примерно через весь город, так что Серёжа успевает в красках выслушать, как Мишеля сегодня все задрали. Справедливости ради, паузы в своём обширном монологе он всё же иногда делает, чтобы отхлебнуть кофе и откусить от сэндвича, которые по его же просьбе были заботливо выбраны Серёжей в ближайшем кафе. Муравьёву вдруг приходит в голову, что Миша даже злится по-особенному: матерится до ужаса смешно, в основном благодаря почти что ангельской внешности, особенно выделяя каждое ругательство, активно жестикулирует, представляя вполне реальную опасность для слушателя, сыплет риторическими вопросами и восклицаниями в духе «Ну реально суки же, скажи, Серёж?» Обычно Серёжу тошнит от клишированного «не такой, как все», но в случае Миши оно само всплывает в голове и отказывается заменяться хоть каким-нибудь синонимом, заставляя-таки уступить и признать, что Бестужев и правда не похож ни на одного Серёжиного знакомого. Свой клуб Никита Муравьёв назвал «Муравейником», в честь «семейного гнезда», хотя это самое гнездо и во многом в нём разочаровалось, когда Никита решил поступать в колледж. Когда Серёжа делится с двоюродным братом своим творчеством, показывая несколько записей «Союза» с университетских активностей, Никита приходит в восторг и тут же предлагает организовать в своём клубе концерт за чисто символическую плату. Серёжа обнимает брата и представляет участников группы. Никита вопросительно кивает на Пестеля и Рылеева. Паша, протягивая руку и фирменно улыбаясь, в детали особенно не вдаётся: — А мы просто главные фанаты, тоже идейные, вот и таскаемся везде за ними. Муравьёва такой ответ в целом устраивает, и тот, пожав протянутую руку, ведёт собравшихся внутрь. На удивление, даже в край привередливого Каховского всё устраивает, о чём тот громким шёпотом и сообщает Серёже. — Я так понимаю, можно обсуждать дату, время и технические вопросы? —интересуется Никита. Муравьёв-Апостол кивает, Пестель, стоя у барной стойки, салютует стаканом виски. — Я бы брал конец месяца, пока мы не начали с сессией колошматиться. —заявляет Трубецкой. Бестужев и Муравьёв согласно кивают, у остальных возражений тоже не находится, и наконец останавливаются на двадцать четвёртом ноября. — Раз уж мы всё согласовали, может, отметим это дело? — интересуется неугомонный Паша, твёрдо решивший не нарушать традицию пятничных попоек, в идеале ещё и за чужой счёт. — Я за рулём, — хором отзываются Муравьёв и Трубецкой. — У меня сроки в газете горят, если к завтрашнему утру весь номер не соберу к отправке в типографию, меня Пчёлкина самого отпечатает, причём явно не в лучшем ракурсе. — без особого сожаления заявляет Кондратий, попутно строча что-то в своём извечном блокноте. Бестужев-Рюмин с выражением искреннего расстройства на лице пожимает плечами: — У меня завтра с утра семинар важный, сорян, Паш. — Вы чё, суки, сговорились? — недовольно бурчит Пестель и оборачивается к Каховскому. —Только не говори, что ты вместе с этими подлецами, Пётр. Тот ухмыляется: — Ещё чего. Погнали. Паша драматично поднимает руки к потолку и восклицает нарочито громко: — Остались ещё на этом свете порядочные люди! — Смотрите там, не угодите опять в обезьянник, порядочные люди. — фыркает Бестужев-Рюмин. Пестель в качестве ответа показывает средний палец и, закинув руку на плечо Каховскому, направляется к выходу, ка к обычно насвистывая что-то неузнаваемое. — Не знаю, как вы, а я сегодня вечером отключу телефон. — произносит Муравьёв-Апостол, когда дверь "Муравейника" закрывается за ними. — И я. — соглашается Трубецкой. — На этих джентльменов никаких денег не напасёшься, тот мент капец каким жадным оказался.