По одним и тем же стеклам

— Если не ставши демоном не победить демона – я стану демоном. — Можно победить всё, не сражаясь, амаэ. Перевязь осыпанных сажей прядей, пепельно-черных и криво обрезанных блеснувшим в крови захода лезвием куная, падает на пропаленную землю каскадом, а грудь, отравленная едким газом, вздымается тяжело и каждое её движение отдается посмертным хрипом. Дышать невозможно – зарин убивает, обрастая на легких тонким и, несомненно, острым в своих малейших отростках плющом – и глаза застилает пыльная стеклянная крошка, слепя, а на изломленные рёбра умирающей страны, словно медным корсетом, давят извне, переламывая их по тонкой вертикали, заставляя давиться кровью. Но она гордо ступает вперёд, бесстрастно заглядывая в дегтевые глазёнки отравленной и замученной дочери, которая упрямо хватается за материнские плечи, шепча и шепча что-то невразумительное, молящее и горькое. Ребёнок хватается за стояче-отложной ворот чужой шинели, некогда забранной у какого-то умирающего унтер-офицера для сокрытия в руинах города, что сейчас грузно лежит на тонких плечах сильной женщины. И хватается он мёртвой хваткой, качает головой и срывает латунные пуговицы с особой ненавистью, а во взгляде горит презрение, немой вопрос: «мама, почему?». А мать степенно шагает вперёд, к плоскодонной и криво качающейся на своде окровавленных вод лодке, желая скорее утешить своё погибающее дитя спасением и страшным договором, вместе с тем спотыкаясь на каждом шагу и, пересиливая изнеможённую боль и затуманенное сознание, ступая прямо с гордо вскинутой головой, орлицей держась на краях обломков. Остаётся оставить дитя на судне. Маленькая Япония, глядя в материнские бесстрастные глаза, мертвенно холодящие своим бессмысленным взором, осыпанным рубеллитом, вела разгоряченной дрожащей ладонью по осунувшемуся белому лицу, оставляя грязные разводы пепла на нём, и с отягощением, с какой-то филигранной претенциозностью, ведя на щеке кривоватые символы солнца. Их гаснущего солнца. Некогда аккуратно завязанные в длинный хвост пряди сейчас были оборваны, коротко ложились на материнских скулах лоснящимися в сумерках змеями, вились и закрывали её лоб и брови. Девочка понимала, осознавала, чувствовала, видела и ощущала, но боялась чеканить точную правду о том, что, обрезав волосы, мать отрезала себе и путь к прошлому, словно готовясь странствовать. Это пугало, шлифованной бумагой проезжало по детскому сердцу совсем неповинного существа, что всеми силами держалось в сознании, а потому и думать об этом совсем не хотелось. А, меж тем, они были у моря, оставляя позади города и слыша мерную качку холодных вод и крики птиц наперевес с ветром, гоняющим пески и мусор. И здесь, у залива, были порушенные здания и утопшие корабли и судна, среди которых крылось одно огромное и целое, пугающее своей величавостью, с национальным флагштоком гранатово-белых полос и многозвёзден в углу на самых высоких мачтах, и сотни меньших, раскинувшихся по всей водной глади, кораблей. И теперь Японская Империя отпускала дитя, кроясь меж балок от человеческих глаз недруга и подталкивала дочь вперёд, тихо прося ступать её босыми ногами по раскалённым галькам и пескам дальше одной, к судну. Ребёнок ершился, хныкал и мотал головой, перенимая из материнских ладоней сверток письмен и цветов. Он понимал то, что значат эти флаги на кораблях, и от того так больно становилось под грудиной, в витиеватостях маленьких костей, по которым разгонялась током метка родительского предательства. И цветы, что мать вплетала в её волосы на прощание, имели самое ужасное обозначение, клеймили предательством сильнее. Почему родительские мертвые губы, такие белые, будто их обсыпали побелкой и мелом, шепчут такие ужасные слова прощания? Почему в черные локоны вплетаются синие цветы асагао, знаменующие примирение с бесконечной изменчивостью жизни и мимолетностью, обманчивые обещания? Почему в синеве теряются хризантемы, знаменующие императорскую кровь и правду? Что за правду эта женщина с острым взглядом и лебединой осанкой обозначает? И зачем она чертит сажей на своем лбу кривые линии цветка смерти? И хочется кричать, бить её по рукам и бежать туда, к кораблям и водоему, тащить мать за руку с собой, чтобы смыть с неё метку смерти, а вместе с тем и реветь, биться о тонкие плечи и бросаться в объятия, лишь бы не идти к тем странным людям, говорящим на непонятном языке и несущим гибель. Но глупо это, не поможет. И Японию снова подталкивают вперёд, смотря сквозь неё подбито и раздосадовано. И тогда ребёнок кричит, что так просто мать не отпустит. И тогда сама Империя раскидывает руки для объятий, обещая скорую встречу там, на рассвете, в ветвях кипарисов и в отражении грязных гранатовых вод. Вместе с тем сумерки сгущаются и слышен рокот цикад, а ветер несёт глухие выкрики заметивших их людей. Более нет времени, пора прощаться, уходить. Кровью заливается закат и вязкий пот стекает по женским скулам, мешаясь со слезами от отблесков ослепительного затухающего солнца. И отпускать своего ребёнка страшно, но оставлять его подле, чтобы тот видел то, как медленно задыхается рядом мать и был сожжен вместе с городами, отравлен дымом и газом, подставлен под лучи радиации – ещё страшнее. На его предплечье метка воплощения, и Японская Империя знает, что ребёнка там, на корабле, не тронут, не ударят и не убьют. Договор с Штатами в силе. — Ступай. Сядь на лодку и течение само донесёт тебя до большого судна, — и уходит. Разворачивается к едва стоящему на ногах дитю спиной, смахивая с виска пот и подавляя в себе горечь утраты. Так будет лучше. Только так она спасает её. Лодка, выстланная чистой циновкой, несомненно, стукнется о большое судно, а там и американские люди, получившие распоряжение уже давно, вогрузят её дочь на свой лайнер и, проверив метку, обеспечат девочке лучшую жизнь и будущее. Проигравшая страна помнит то, с какой трудностью ей удавалось связаться с недругом с помощью приемо-передатчика в алюминиевом корпусе и ручного генератора. Помнит, с какой тяжбой она приняла договор о сохранности ребенка и цену за это. И помнит, чего ей стоило это всё. И теперь, как гордая птица с подрезанными крыльями и кошка, загрызенная беспощадными псами, она шагала обратно в город с осунувшимися плечами и легкостью сброшенного бремени, терзаясь сомнениями и болью разрывающейся груди и ортодоксального сердца с гибелью каждого японского солдата. Она ощущала на себе то, как хрустальной пылью на землях оседают бомбы и снаряды, а в голове шумело: она будто слышала крики каждого ребёнка, попавшего под опаленную огнем пулю, подбитого падающими стенами и разбитого горем. И это сводило с ума, но не хлеще понимания того, на что пришлось пойти для спасения дочери. Она продала ребенка за самую омерзительную плату – собственную капитуляцию и сдачу оружий. Оттого становилось ещё гаже. — Ты продала меня, мама? — слышится задушенный крик вдалеке за спиной, что кидает сознание в азотистую смоль, в невероятно дурманящий и выедающий глаза туман несчастья и вины, но она не смеет поворачиваться лицом к своей маленькой дочке, что стояла, глотая сопли и слёзы, не веря тому, что с ней могут так поступать. Почему так душит родительским дофенизмом? Почему её настигает такая беспощадная епитимья? И почему, черт возьми, даже в такой момент мать сдержалась, не давая той ласки, которую маленькая Япония жаждала от родителя на протяжении стольких лет? Чем она заслужила эту халатность и беспощадность к себе, что даже единственная близкая душа поступает настолько жестоко, выбрасывая её в чужие руки так, словно она мешок мусора и мерзопакостный человечишка, облипший поверх костей толстой и потной пленкой из мяса, жира, кожи и не более? Разве нет для неё, юного воплощения, хоть дольки послабления от более могущественного воплощения страны, мамы? Почему приходится переживать это? И детское сознание, не готовое признавать эту боль, гаснет, стоит только сесть в лодку и оттолкнуться от берега веслом, что тут же обломалось и щепками накрыло воду, в отражении которой виднелось распухшее лицо девочки и болезненные пролежни под глазами. Это незаслуженно. И не услышит ребенок, не узнает, как задушено ей шепчут в ответ одно слово: «прости». Иного выхода не было. А Японская Империя уходила дальше, совсем скоро падая на застланную пеплом и прахом землю, становясь на колени и закрывая свои глаза, содрогаясь в беззвучном плаче. И она отчитывала мгновения, когда всё завершиться. И не знала она о том, что за её спиной грязной дымкой вилась тень, обрамляя тонкие плечи разбитой страны своим холодным взглядом, разгорающимся треснувшими лампадками и лопающимся меркантильным фейерверком об её затылок. Фантом филигранно кидал обточенный рубиновый взгляд на смертельные раны погибающей девицы: сквозные, словно аккуратно вычерченные хирургическим скальпелем насквозь; рваные, будто в спину кидали лезвия, обжигая белоснежную кожу смертельными ранениями; гнилые, точно кто-то искусно вылил на неё кислотную желчь, присыпая солью мертвое тело с пока ещё живой душой. Силуэт совершенно не дышал, скалясь посмертно, куража переминаясь за спиной; он раздосадовано вскидывал голову к горящему одной алой завесой дыма небу, держа обет полнейшего молчания и неприкосновенности. И пусть, пусть он сам был окаймлён дырой в голове, а его белоснежная кожа обрызгана ядовитыми язвами-ожогами; пусть он был разбит ещё месяца назад, полнейшим образом принимая на смертном одре капитуляцию и бросая своё чадо в самое исчадие анархического круговорота; пусть он ранен из-за объятий с огнём, позволяя себе вольность в виде пули в висок. Пусть, ведь это недалёко от той правды, с которой столкнулась в своей столь резко сломавшейся жизни Японская Империя. Но всё же. Он стоял позади неё. — Я знал слишком много, — пульсирующий шум в голове погибающей стал шелестом вьюжной осени, окроплённым гадким водным бульканьем и шепотом мертвых губ, — но не потому бросился в горящий Рейхстаг. Ты знала слишком мало, но потому познала горечь смертельных бомбардировок. — Ты мёртв. — А ты посмертно отравлена газом. Тело же твоё убито ядерным оружием. — Ты проиграл. — А ты вкусила плод пирровой победы, по итогу всё равно скатившись к гибели. — Ты бросил своего сына. — Но ты продала свою дочь. — Ты сошёл с ума. — А ты нет? Что же, Господь с тобой, но послушай мой единственный совет: не делай этого. Но слова сказаны поздно. Женское тело уже пронзил её собственный клинок, насквозь прошедший острием через грудь и окаймивший землю теплом гранатовой жидкости. Всё кончено. И силуэт, стоящий позади, скалится и позволяет себе разразиться хохотом, пропадая, растворяясь вместе с дымом и чиркая своим алым взглядом по Империи, чья грудь в последний раз опала, предзнаменуя её падение. Это конец. Она закончила также, как совсем недавно и он, наложив свои руки на себя в попытке избежать боли и мучений. И нет их душам спасения. Японская Империя на века остается в летописях и сказаниях. И вот, они, душа новой владелицы японских земель, парадоксально маленькой и битой осколками стекол, и душа, некогда подбитая страшной войной и противоборством, укрытая зияющими прорезями и облитая азотистой кислотой, встретились во сне. И теперь кружились в полуденном танце, обещаясь друг другу всегда быть вместе и в этот раз не лгать и не бежать от правды. И теперь Японская Империя даровала своему ребенку любовь достойную, кличущую и всепоглощающую, рассказывая сказки, будучи полностью открытой своему чаду и объясняя свои поступки. Теперь Япония в её глазах не предстояла глупым и наивным, но всё еще безвинным ребенком, и она была предельно честна и правдива, видя пред собой личность. И нет большего счастья, кроме как успокоиться после стольких лет обмана и получить прощение, а вместе с тем направить свою дочь и всегда поддержать её. Теперь не страшно. Они видят в отражении вод и зеркал друг друга, а маленькая страна, на чьи детские плечи перелегла ответственность за большие островные территории, видит в отражениях ещё и тени, стоящие возле родительского отражения и окаймляющие его, но совершенно не пугаясь этого, принимая это и веря, что когда-нибудь мать сможет найти покой и в том мире, отплатить за смерти невинных, преследующих её, и найти душевный покой. И даже призрак прошлого не сможет стать на перепутье и остановить их. Теперь ничто.