прикрывая пальто сигарету

      Ветер дует в лицо, кажется, собираясь разъесть кожу. Бесчисленное количество одинаковых домов уже рябит в глазах. Осаму расстёгивает пальто и прикрывает одной из его сторон недавно зажжённую сигарету. Дазаю никогда не нравилось смотреть, как под действием ветра гаснет огонь, словно что-то внутри него так же тихо и бесповоротно умирало, как пламя на спичке, как оранжевый свет на конце сигареты при вдохе. Накахара, наблюдая эту картину, лишь недовольно отворачивается, выдав краткое: «Не спались только». А Осаму только бы и рад сгореть заживо. Выпустить всю свою боль и агрессию через крик от физических страданий. И, догорев, потухнуть, как пламя на спичке, как сигарета от сильного ветра. Они идут домой. Там холодно и страшно. Это скорее место жительства, чем действительный дом. Раньше всё было иначе, раньше Чуя радовался приходу Дазая, нежно обнимая того в прихожей, раньше они вместе пили чай, смеясь над разными глупостями. Но теперь всё иначе: каждый день начинается со взгляда пустых карих глаз и тихого «застрели меня, прошу». Осаму отказывается идти к врачу. Ему проще выпить утром дешёвого кофея, выйти на балкон в одной только пижаме босиком и курить, покуда он не начнёт содрогаться от кашля. На него Дазай всё так же не обращает внимания, как и на Накахару. Никто из них не понимает, как и когда это началось. Просто однажды Осаму проснулся и понял, что всё в его жизни идёт наперекосяк. Причём давно. И Чуя пытался ему помочь, однако в ответ получал лишь отшучивания и откровенную ложь, что с его любимым человеком всё в порядке. В какой-то момент оба просто устали от ссор, встали и поняли, насколько сильно всё изменилось. У Дазая от пержнего запаса остроумных шуточек остались только аутоагрессия и изощрённые планы самоубийства, у Накахары — прокручивание худших сценариев, нервозность и бессилие. Что ещё он должен чувствовать, когда заходя в тёмную спальню видит сгорбившегося Осаму, пустыми глазами уставившегося на радио? Нет ни музыки, ни голоса ведущего, только шум. Дазай глушил этим шумом собственные мысли. Раньше Чуя выключал это радио, окликал своего благоверного, начинал ему объяснять что-то, говорил про скорую, про врачей, про таблетки, а сейчас лишь молча садится рядом, обнимает, утыкаясь носом в чужую шею, и бесшумно плачет. Даже не дёргается, слёзы сами идут. Толку вызывать врачей всё равно не было — если Осаму сам не захочет выбраться из всего этого, то его и медицина не вытащит. Никто кроме него самого не вытащит. И от этого юноше становилось как-то… грустно. Не тоскливо, не тяжело, просто грустно. Это чувство так редко его посещало, и каждый раз оно было неразрывно связано с одиночеством. Вокруг Дазая днями-ночами вился человек, а тому всё равно одиноко. Мысль об этом вызывает у Осаму только горькую усмешку. Ветер слегка стихает, юноши заходят в переулок. Окна домов кажутся абсолютно пустыми, будто поблизости нет ничего живого, только Дазай, Накахара и сигарета, что никак не догорит. Она кончается так медленно, будто ей хочется жить. — Почему ты решил сделать это именно сегодня? — Чуя не поворачивается к собеседнику — слишком боится пустого взгляда карих глаз, а потому только поджимает искусанные губы. — Сегодня я понял, насколько ты смирился. В твоем случае смирение будет только на пользу. — отвечает Осаму, делая ещё одну затяжку. — В тебе, может быть, ещё теплится надежда, но она уже не так сильна, чтобы заставить тебя пойти вслед за мной. — А если пойду? Что если я решусь? — Накахара хватает шатена за воротник старого пальто и смотрит прямо в глаза. Сегодня он забыл выпить свою валерьяну. — Что если я тоже нажрусь снотворного и умру? — Вопреки чему? — пустые стеклянные глаза в ответ. Чуя не знает. Он не хочет умирать ни благодаря, ни вопреки. Он просто хочет вернуть то время, когда Дазай улыбался, когда они оба улыбались. В квартире темно, она кажется серой. Осаму снимает пальто со своих худых плеч и разувается. На нём только старая грязная футболка и домашние штаны. Нет сил искать что-то приличное, ему вообще как-то не до эстетики. Он берёт с тумбочки две пачки снотворного. Смертельная доза — тридцать таблеток, в каждой упаковке по двадцать четыре, итого — сорок восемь. Дазай точно должен умереть. Ещё когда-то давно Накахара спрашивал, почему его любимый не пытается вылезти из этого болота. В ответ Осаму объяснил: «Мне уже очень давно плохо. Сейчас становится хуже. Рано или поздно я не выдержу и убью себя. Этого-то я и добиваюсь. Станет лучше — продолжу страдать, меня просто поставят между двумя дверьми, где одна — в нормальную жизнь, другая — смерть. И поставят меня так, что ни до одной из них я не дотянусь. Когда человек не может пойти по правой дорожке, он идёт по левой. И тут то же самое. Коли нормальная жизнь мне не светит, так пусть я хотя бы умру». В груди невыносимо больно от этих слов, но ещё больнее, когда близкий человек предупреждает тебя о своём суициде, причём предупреждает так, будто это поздравление. Чуя очень плохо спал последнюю ночь, ему не давали уснуть две пачки таблеток на тумбочке. Дазай садится на пол, открывая одну из пачек. За этим молча наблюдает Накахара, трясущимися руками сжимая под собой пыльный диван. В незашторенном окне виднеется пасмурное небо, от которого веет холодом. Но облака расступаются, и комнату освещает яркое солнце, заставляя предметы вокруг вновь стать цветными. Золотые лучи обрамляют волосы Чуи, из-за чего они словно начинают гореть. Уставшее серое лицо, мешки под ярко-голубыми глазами и огненно-рыжие волосы, напоминавшие пламя спички, оранжевый свет на конце сигареты при вдохе. Накахара всё ещё горит. Ему рано умирать. Отвлёкшись от дела, Осаму разглядывает близкого себе человека, освещённого солнцем. Красиво. Лучи согревают прозябшие бледные руки, что вот-вот наложит на себя их обладатель. Чуя не может плакать, он лишь сводит брови к переносице в немом вопросе: «В чём дело?» И выглядит это до того прекрасно, что Дазаю хочется пожить ещё пять минут.