Бездна

Плохие вещи случались, потому что я боялся. Их можно было избежать, просто не надо было бояться. Боб Стуки Каждый должен вносить свой вклад. И идти на компромисс. Если мы берем, должны и отдавать — это справедливо. Дон Лернер Странно терять человека по его же воле. Губернатор (Филип Блейк)

Весь звук как в тумане. — Выше ноги тянем! Выше! — Кричит мадам, и мы, просто винтики одной системы, беспрекословно подчиняемся ей, застывая в одной позе. Мадам проходит мимо девчонок — хмурится, хмыкает или кивает. Она, казалось, ни на что другое больше и не способна. — Хиллс! — Звучит фамилия Вероны, и она вздрагивает, поднимая больные глаза на преподавательницу. — Ты слышала мои слова или спала?! Ну-ка живо вытянула ногу! Верона дрогает, и вытягивает, как бы больно это не было. Мадам на некоторое время застывает, и они просто смотрят друг другу в глаза. Мадам кривиться изволит, да наконец-то кивает, признавая правильность позы. Верона Хиллс ненавидит танцы. Повисает неловкая тишина, и Верона буквально видит, как шестерёнки лопаются в голове у этого крупного парня. Он оглядывается, но не находит никого за своей спиной. А затем очень смешно краснеет, тыкая в самого себя пальцем. Голос у него, к слову, очень громкий. — Ты… это мне?! Альфа уже жалеет, дёргает плечами — не потому что противно, а потому что она это проконтролировать не может. Будучи так близко, Верона замечает: смуглую кожу, шрам вдоль брови; а ещё эти бинты вдоль рук. Верона думает — он режется или нет. Кажется, тишина затягивается, и эй приходится кивнуть. Хочется выдавить слова из горла, но не получается — лишь странный хрип, из-за которого Биг Парень наклоняется ближе, и его запах усиливается, заставляет уши гореть. Хотя на вид, конечно же, опять ничего не будет видно. — Это… ЭКСТРИМально смело предложить мне такое! — Он кричит ей в лицо, и Хиллс не находит в себе сил даже для того, чтобы нахмурится. О боги. Кэтрин, американка, переехавшая после ссоры с родными, — Верона не знала, восхищается она этим, порицает или и вовсе завидует, — осторожно прикоснулась до плеча. Верона случайно дёргает головой и смотрит большими глазами совы. — Мадам уже начинает уделять тебе больше внимания, чем обычно, — шепчется она, хотя это запрещено. Нарушительница правил. Верона в восхищении и ужасе одновременно. — Я… да? Прости, — и неловко смеётся, ловя собственное отражение в зеркале. Неуютно и неудобно стянутые кудрявые тёмные волосы, слишком бледная кожа. Кэтрин пусто смотрит на неё некоторое время. Вдыхает — чует — чужой запах и кривится. — С кем ты обжималась, господи? Хотя вопрос стоит в корне не верно: ты вообще обжималась? Ты?! Но Верона лишь на это бормочет что-то себе под нос, очень вовремя замолкая, когда строгий взгляд Мадам проходится по их паре. Она говорит кратко, жёстко. Будто за буквы произнесённые будут вычитать часть зарплаты. А зарабатывает Мадам хорошо. Очень даже. — Кошмарно, — выдаёт Мадам. — Вы хуже беременных улиток! И всё же это лучше, чем «мёртвые медузы» или «гориллы в розовых юбках!». Кажется, они даже продвигаются в рейтинге вверх, и это, наверное, хорошо. — Так, встали-ка вы все к началу танца! — Жёстко обрубает голос Мадам, и девочки-красавицы, как в рассыпную, бросаются на свои позиции. — И чем же от меня пахнет? — Тихо спрашивает Верона, пока Мадам доводит новенькую, кажется, до слёз. Глазеньки-то ясно уже, что покраснели. Но упрямо держит голову, смотря вверх — есть капля уважения. И самоуважения. Верона Хиллс — это человек, который ненавидит танцы. И человек, который ходит на них, чтобы выклевать свою свободу у матери. Если бы была возможность, она сожгла бы всю эту студию с Мадам и другими ученицами. Но она вежливая, молчаливая девочка, так что сейчас она просто встаёт в свою позицию и не смотрит на Кэтрин, будто жаждет от неё ответа. — Чем-то палёным и… ты не царапалась, случайно? Верона пожимает плечами. — Нет. — Но от тебя пахнет кровью. Верона не понимает, почему дышит и не может надышаться этим запахом. Словно сходит с ума, словно пальцы у неё сейчас подрагивают, словно она наркоманка, словно… Боже, как много «словно». Она всхлипывает, отшатывается от застывшего парня, а после вновь припадает. Ей стыдно, она не знает что делать, а неизвестный, незнакомый парень просто молча и тупо на неё смотрит. А затем решительно вскидывает голову, смотря неяркими, но выразительными глазами. — Ты! — Тычит она в блондина — или это альбинос? — пальцем, поджимая губы. — Почему ты так пахнешь?! И настолько резво бежит, как не бежала никогда. Верона вообще не любительница побегать, но… Инстинкты. Инстинкты говорят вцепиться зубами в кожу. Пометить своё, захватить и отгрызть… что-то. Пометить своим запахом, оседлать и сделать своим; чтобы все видели; чтобы все чуяли. И это так непохоже на неё, что Верона не понимает ничего. Альфа внутри скулит, мечется, впервые за всю гребанную жизнь, кажется, и Хиллс в абсолютной панике. Как. Почему. Откуда. Сейчас?! Казалось, она была больше к бетам, чем к альфам или омегам по инстинктам. Она даже гон переносила с небывалой лёгкостью, что становилось иным подтверждением неправильности её вторичного пола; и иным поводом тайной зависти, потому что остальные-то страдают. Поэтому, когда отец ушёл, маман закрылась. Закрылась, и очень ненавидела её вторичный пол — потому что считала, что альфы любить не умеют. Что Верона любить не умеет. Не сумеет и никогда это не почувствует. Что она в опасности, что нет безопасного мира на этой проклятой Земле, что лишь дома она будет ограждена от папараци и вспышек камер. Ведь — надо же! Какое событие! Женщина-альфа! По статистике, на каждого миллионного жителя на планете рождается женщина-альфа. Или парень-омега, хотя они даже выносить не могут. Или родить своё дитя. Или, возможно, парни рождаются всё же чаще, чем женщины. Потому что омеги катастрофически нужны этому миру. А альфы… их много. Рано или поздно, они просто перебьют друг друга, чтобы «лишних» не оказалось.

***

Неизвестный номер: что-то случилось? Вы: что? Вы кто? Неизвестный номер: Цветочек, это мы, не волнуйся! Неизвестный номер — желаете переименовать? — Хлеб Года. Номер сохранён! Вы: а… и много знаете? ХГ: не волнуйся, зайка, с этим многие сталкиваются. Тут главное — взять свои инстинкты под контроль. Пишет Г. Вы: я напросилась на совершенно незнакомого парня, боже, мне слишком стыдно теперь в школу появляться ХГ: Такое бывет Пишет Х. К слову, как он пах? Твой избранный. Пишет Г. Вы: это звучит ужасно даже на экране о он так… это было изумительно. Никогда не была зависима к чьему-либо запаху Тем более так мгновенно! Так… это восхитительно, ноя я, кажется это описать не могу? ХГ: Да, такое так же бывает. Случаев, конечно, в интернете подобных немного, но все они составляли хорошую процентную составляющую пар. Пишет Г. ХГ: Корделия уже знает? Пишет Х. ХГ: Я скину тебе, цветочек, пару хороший сайтов, в которых описывают твой случай. Главное — не слишком волнуйся и не злоупотребляй с подавителями, хорошо? Это может плохо сказаться на организме. Пишет Г. Вы: Маман ещё не знает, я слишком боюсь что если она узнает то запрёт меня дома!!! кошмар.ping ужас.ping Вы: пасиб, Г. Я правда стараюсь их вообще не трогать ну подавители пока не нахожусь в обществе я слышаа, как девочки обсуждали, что им не нравится мой запах Так что!!! стараюсь тревожить их поменьше, мне они нравятся! Вы: все такие красивые, художницы, нарядные Просто вау я в восторге ХГ: У твоего отца был схожий «синдром». Теперь можешь смело утверждать Алоису, что не только кровь течёт его в тебе;) Пишет Г. ХГ: рад, что тебе там нравится, золотце! И, эй, я всегда могу поговорить с Корделией сам, ладно? Г. просто ужасен, не слушай его! ХГ: забыл подписаться, пишет Х! ХГ: Ты можешь представить, как я очень устало вздохнул. И я ещё ужасен? Пишет Г. Верона тихо рассмеялась, боясь быть застуканной. Она огляделась и застучала по экрану телефона. Вы: Алоис скорее засмеётся. Спасибо! ХГ: Ложись спать, крошка. Утро вечера мудренее. Вы: сладких снов)

***

Мне было сколько, лет восемь-десять, когда это случилось?

Я была такой маленькой...

Шум. Гам. Бесит. Раздражает. Красный-синий, красный-синий. Какая-то женщина опустилась прямо передо мной. Красный-синий, красный-синий, красный-синий. В глаза бьёт. Больно. Меня бесит моргание. Светопляска. Красный-синий. — Всё хорошо, девочка. Тебя никто не обидит, — говорит приглушённо какая-то женщина, но я не вижу её лица. Оно размыто. Стёрто. Разодрано в клочья. Лишь приглушённый голос словно из-под воды. Что-то говорит, а что — непонятно. Красный-синий. Я и не боюсь. Меня и так никто не обидит. Всё и так хорошо. Я огляделась по сторонам. Куча-куча людей, бегущих туда-сюда, туда-красный, сюда-синий. Папа сказал бы, что они похожи на муравьёв. Или тараканов. Их всё бьёшь и бьёшь, а они выживают. Живучие твари. Красный-синий, красный-синий. Красный. Синий. Красный-синий. Я едва сосредотачиваюсь на одной мысли. Они то и дело разбегались. Как эти люди в форме. Папа ещё носил похожую. Не люблю тараканов. — Где мама и папа? Кто вы? Но женщина печально улыбается, почему-то гладит меня по плечам. Говорит кому-то — кто-то стоит позади меня, или ещё кому-то, но я никого не вижу, значит всё же позади меня. «Она травмирована». «…через мой труп!» и «Всё и так понятно. Предатель есть предатель. Он даже семью бросил.» Я снова повторяю вопросы. Хочу к папе. Ну, или к маме. Но больше к папе. Противная женщина почему-то хмурится, а я делаю вид, будто не замечаю, что она устало вздыхает, растерянно смотрит в мои глаза и не находит там что-то, что, видимо, должно там быть. — Хочу к маме и папе. Синий-красный. Красный-синий. Синий-красный. Синий. Красный. Зрение почему-то плывёт. И голос у меня глухой. От нас отъезжает белая машина с сиреной. Папа говорил, что такая машина помогает раненный людям. Она везёт их в боль-ни-цу для оказания помощи. А женщина почему-то твердит, что там поехала мама. Но… разве мама болеет? — Мы сейчас поедем с тобой к маме, хорошо? — Хочу к папе. Папе! — Папы нет. И добавляет строже, но так, словно это я приняла решение: — Мама тебе всё расскажет, хорошо? Только нужно поехать за ней. Синий-красный. Красный-синий. А я всё думаю, что за глупости. Как это — папы нет? Растерянно смотрю в толпу, но киваю. Как это — папы нет?