Нити судьбы

— Когда явственней всего ощущаешь собственную кончину на пороге и неустанно борешься с этим осознанием, перестаёшь замечать, как она подкрадывается совсем близко и скребётся на задворках разума — призывает больше прочего желать сакраментальной смерти. Это свойственно людям, но не вампирам. Ты знаешь, почему, Лестат? Де Лионкур сидит спокойно на своём привилегированном месте, в самом центре комнаты. Он лениво посматривает на планшетный дисплей, проявляя к этому столько же интереса, сколько приговорённый к смерти человек накануне казни — к хронике происшествий. — У тебя что-то случилось, mon cheri? — интересуется вампир с «живым» участием, ни больше ни меньше напоминая Луи о том, что вся его суть — всего лишь жалкая имитация живого человеческого естества. Он есть дьявол во плоти, очнувшийся ото сна, длиною в человеческую жизнь, которую успел прожить, и страстно желающий прекрасного забвения вновь. Лишённый привилегий оставаться за вуалью мироздания наблюдатель, Истинный Хаос, скованный кровавыми цепями-узами и вынужденный волочить бренное существование как человек. — Как давно ты испытывал чувство удовлетворения? Почти что трёхсотлетнее «зло» в недоумении качает своей белокурой головой. Человеческие мотивы никогда не оставались за гранью понимания Лестата. Разве что теперь они принадлежали такому же порождению крови, коим он являлся и сам. Исчадия ада едва ли станут задаваться вопросом, что чувствует овца на жертвенном алтаре. Де Лионкур откладывает свой планшет и демонстративно направляется к холодильнику, чтобы взять оттуда полимерную контейнер-систему со свежей человеческой кровью. Условный «охлаждённый напиток» в руках Лестата для Луи становится нетривиальной мантрой жизни и смерти, отвечающей на его изначальный вопрос. — Ведь ты неживой, — Луи смотрит, как его любовник делает первый глоток, вспоров податливый пластик своими длинными и острыми клыками, — но по тебе и не скажешь. — А ты вечно шляешься с рожей монашки-девственницы. Тебе, в общем-то, идёт, ха-ха. Впрочем, кого Лестат обманывает? «Неживой» — режет слух. «Неживой» — клеймит остатки его гордости, которые теперь плещутся у ног возлюбленного Луи, которому однажды уже повезло раззадорить любопытную натуру де Лионкура и подарить ему надежду ощутить вкус к жизни, прежде чем уничтожить всё то, что представляется менее интересным. Сложно придерживаться праведного нейтралитета, когда спустя сто пятьдесят лет совместной жизни тебя выдёргивает из тёплого забвения и бросает в холодную реальность, переполненную отчаянием. — Больно, Луи, знаешь ли! Очень больно. Ты играешь грязно, mon cheri. Лестат во все свои безумно-голубые глаза таращится на де Пон дю Лака. Зловещий звон колокольчиков раздора снова начинает эхом раздаваться в его голове, предвещая неприятные последствия очередной ссоры с его столь драгоценным, но таким заносчивым Луи. — Ну ведь точно, — насмешливо продолжает темноволосый вампир, явно вошедший во вкус, — у тебя ведь должен быть личный Бог, которому ты поклоняешься всей своей чёрной душой? Лестат! Как, скажи мне, как его зовут? Перед кем ты готов встать на свои колени, наплевав на свою непомерную гордость? Лестат задумывается над такой возможностью, но сразу же отбрасывает её, как несерьёзную. У вампиров нет религии. Если бы только Богом не провозгласили его самого. И об этом они обязательно поговорят — позднее. — Я не понимаю, — говорит белокурый вампир, торопясь уследить за очень быстро меняющимся в своих выражениях лицом Луи. Последним из ярких окрасов на нём оказывается нечто, что больше напоминает хищнический оскал, обнажая красивую клыкастую улыбку. Конвульсивное поведение и нервозность, которую сейчас Луи неистово источает всем своим естеством, сбивают плавные мысли Лестата с толку. — А в Судьбу ты тоже не веришь? — Луи слегка покачивается из стороны в сторону на ногах и держится с глупо-торжественным видом мыслителя, развивающего философскую систему из туманных проблесков истины. Этим вечером он необычайно весел, дерзок и болтлив. — А ведь я совершенно серьезно, Лестат. Вот представь, что твоя Судьба — это быть покорным, как если бы ты был дочерью священника. В природе вампира ведь есть установка — подчиняться своему создателю, когда связь особенно сильна? Можно даже считать это своим мрачным оплотом той самой нечеловеческой религией. Верить всем во что-то нужно. Хочешь, я стану твоим Богом на этот вечер? Откажусь от своих принципов и обращу тебя в свою веру. Наблюдая за этим зрелищем, Лестат отстранённо анализирует до ужаса странный поток не менее странных предложений в свой адрес, но проявить к этому активную неприязнь попросту не в состоянии. Луи его забавляет и очаровывает, а де Лионкуру совсем нет дела до этих человеческих пристрастий и любви к божественным идеалам: он ведь просто выполняет свою задачу, взаимодействует и работает с людьми плечом к плечу, чтобы получить своё, но коснуться они его никак не могут. Лестат всего лишь имитирует живую теплоту рядом с людьми, но сам человеком уже не является. И пока он надеется познать уникальную сторону простых человеческих привязанностей и эмоций, уловить эту нить всепоглощающей ауры любви и преданности, о которых знал когда-то давным-давно, ему придётся мириться с этой стороной человеческого бытия. — Это странное предложение, mon cheri. Но если ты этого желаешь, я не стану сопротивляться и, так уж и быть, позволю тебе властвовать над собой в эту особенную ночь. Лестат пожимает плечами, сходу соглашаясь буквально на всё. Он не против близости с Луи на условиях последнего. И он с радостью готов выудить хотя бы мельчайшее проявление искр страсти и безумия, томящихся в прикосновениях, взглядах и липких поцелуях, если Луи решился на это сам. Это так приятно, когда ему не всё равно! Лестат уже давно понял, что раз за разом терпит поражение, не получая отдачи от своего ненаглядного Луи, от которого по-настоящему возжелал самого сложного и простого на свете — любви. — Вот это сильно, — де Пон дю Лак аж поперхнулся, но затем сразу окинул своим пронзающим взглядом узкие тёмные джинсы, стягивающие стройные ноги Лестата, его тяжёлые ботинки и чёрный кожаный ремень, украшенный двумя рядами пирамидальных хромированных заклёпок. — Снимай своё барахло. Сам. Повелевает Луи, явно успевший примерить на себя доминирующую роль в их незаурядной иерархии, и принимается внимательно наблюдать за тем, как устрашающей мощи кровожадный дьявол послушно исполняет его приказ. Подобное зрелище пугает сознание в своей неправдоподобности. Это вообще возможно? — Безвкусная дешёвка, — добавляет он и больше уже не может сдержать плотоядной улыбки.

***

Луи едва заметно вскидывает пальцы, а Лестат, словно зачарованный и скрупулёзно отточенный механизм, повинуется этому жесту: встает на свои колени и кладет голову на бедро, одними губами целует лежащий на нём возбужденный член любовника. — Считай, что ты был призван к моему репозуару, — Луи перебирает мягкие волосы и давит на затылок, побуждая принять в себя. Светлые пряди змеятся сквозь его пальцы. — Слушай только меня. Де Пон дю Лаку кажется, что Лестат сейчас улыбается ему, а его глаза — глубокие синие провалы — сплошь бесконечное безумие. Чуть мельчают, чуть теплеют, если только это не игра отсветов на бледном лице. Или его собственного воображения. — И делай только то, что прикажу тебе я. Луи пальцами ласкает его шею, как ласкают любимую кошку, когда вампир страстно-благодарно берет в рот и медленно и ритмично сосёт. Немногим позднее, когда они проникают в душное чрево спальни, Луи видит Лестата, белого на чёрных простынях, видит всё его напряжение и доверчиво открытые колени и бёдра. И понимает: всюду сплошь обман. — Я хочу обыкновенного секса. Хочу твоё тело. Повернись. И он поворачивается, лбом упираясь в руки, прогибаясь в пояснице, подставляясь под де Пон дю Лака. Лестата не приходится долго и мучительно растягивать, его исключительное тело древнего сгустка ненормальной нечеловеческой силы принимает в себя член безболезненно и почти что на сухую. Луи имеет любовника до изнеможения, так, что под конец его уже не держат собственные колени. Он утробно рычит, совершая последние рывки в изящное тело, обманывающего своей «хрупкостью», а потом вынимает себя из него, вытирает о белую ягодицу и ложится рядом. В его голове клубится густая дурь. Лестат на удивление покорно лежит рядом и не пытается сподвигнуть Луи на нежности, которыми обычно заканчивается их бурное совокупление. Впрочем, имитировать по-человечески простую заинтересованность в происходящем даже не приходится: неподдельный интерес, вызванный провокационным поведением Луи, еще долго будет будоражить сознание Лестата. Он поворачивает голову к любовнику и видит, что на лице у Луи то самое выражение, которое всегда бывает у мужчин после занятия сексом. Впрочем, все его маски — тоже показательный спектакль. И пока Луи в сердцах исполняет свою часть их общего вклада в немёртвую и неживую жизнь, ни один мускул на лице Лестата не дрогнет от мысли, что однажды его снова предадут и выкинут, как старое покрывало. Луи отнюдь не плевать на Лестата. На все его попытки украсть собственное сердце. Ему. Не. Плевать. И это главное. — Я удовлетворён тобой. Настоящим. Улыбается Лестат, и Луи смотрит на него так, словно ожидал именно этого ответа, но совершенно не спешит продолжать начатое, позволяя спуститься молчанию. — Оказывается, ты настоящий романтик. Добавляет де Лионкур, когда они соприкасаются своими руками, переплетая пальцы. Луи жарко выдыхает, чувствуя твёрдое и уверенное касание чужой ладони на своём члене. В грядущем продолжении затянувшейся игры Лестат точно будет груб и настойчив. Будет вспламенять Луи своим желанием, заставлять активнее подаваться бёдрами навстречу: так обычно они занимаются любовью на старомодной бронзовой кровати, среди незаурядного орнамента на обоях. И так к Луи снова приходит осознание, что никогда и никого в своей жизни не хотел так неистово — и давяще — и до смерти.

***

— Хочешь, попробую сварить нам по чашечке кофе? — почтительно предлагает Лестат с неподдельным энтузиазмом и голым торсом, стоя на кухне Луи и осматривая хозяйские шкафчики на наличие турки. По правде сказать, де Лионкур переехал к нему совсем недавно. Его статность прослеживается в мельчайших движениях аристократичного тела. Он весь словно соткан из белых нитей, сияющих на солнце и льющих сквозь себя этот поток неугасаемой жизни. И совсем не важно, что собственное нутро — чернее чёрного. Катастрофический парадокс, заставляющий Луи неистово желать эту наигранную покорность, за которой скрывается безумие настоящей бестии. — Не хочу, — бормочет темноволосый вампир и никак не может избавиться от тихого шума в ушах, словно его собственная гордость взбесилась и засосала в себя далёкие раскаты грома. И теперь бесконечно слабым звуком сотрясает его черепушку неестественными вибрациями воздуха. — Ты такой эгоист, Лестат! Чёртов эгоист… Проклятье! — за внезапным воплем следует минутное молчание. Пошатнувшись, де Лионкур и с изумлением смотрит на любовника. Он снова ничего не понимает. Или… — Ты в плохом настроении? Я сделал что-то не так? Быть может… — Нет! — натягивая на себя трусы, злобным тоном огрызается Луи, чем напоминает Лестату разъяренную белку. Тот всматриваться в лицо Лестата так, точно пытается уничтожить своим до невозможного прекрасным взглядом. Вот глупый. Голубые глаза де Лионкура становятся как будто темнее, а губы слегка подрагивают в предвкушении: еще чуть-чуть и он разразится несвойственными для себя эмоциями, выплеснет их все без остатка и привычной гордости. Может, однажды так и случится. А пока что Луи дивится этому выражению на чужом лице и даже не замечает, как вся его собственная злоба сходит на нет. Неужели чёртов Лестат, в самом деле, не понимает? Неужели не осознаёт в полной мере, сбитый с толку неприятными событиями их совместного прошлого, всего его - Луи - позорного значения? Неужели не успел вычислить элементарные закономерности порочного поведения и определить такую очевидную симпатию и привязанность самого Луи, с которой бороться он попросту уже не в состоянии? Успокоившись, Луи задумчиво смотрит на Лестата и негромко говорит с изяществом, отпущенным ему природой. — Ты же понимаешь, что я не принадлежу тебе? Но потом на губах его появляется улыбка и он обязательно добавляет. — И ты тоже не принадлежишь себе. — М-да? С сердитой и наигранной ехидностью вопрошает его де Лионкур. — Теперь уже нет… Тихо произносит Луи, и эти слова, точно приговор, прочно отпечатываются в сознании вампира. Впрочем, в глубине души он искренне доволен. Улыбка, — голубые глаза видят отчётливо — словно пробираясь по высоким молчаливым стенам среди скользящих отблесков света уличного фонаря, внезапно озаряет его лицо. И следя за его движениями, Лестат тайно познаёт великодушие, энтузиазм, дружбу и любовь — все восторженные элементы романтизма. И нет никакой разницы в том, что древнейшие из вампиров не предназначены для таких вещей. Пускай они, прежде всего, бездушное зло во плоти, но Лестат обошёл это так же, как и обошёл механизмы защиты самого Луи, разрушив все его изощрённые схемы и сегменты отрешённости в прах. — Лестат, у тебя — тёмная душа… В ней много пыли, где лишь призраки и тени играют со светом. Одинокое сердце — глубоко внутри оно изнывает от тоски, стараясь не проиграть битву с самим собой. Но в эту ночь, в тёплом густом воздухе, обволакивающим со всех сторон, он дарит свои объятия — без спешки. Берёт за руку и видит отблески во внимательных нечеловеческих глазах напротив. Его блаженная улыбка затрагивает губы, тонкими очертаниями скользит по красивому лицу… — Да. Отвечает он и не может закрыть глаза, и не собирается их закрывать.