Райская птица сложила крылья

      Кавех тихо всхлипывает, зарываясь дрожащими пальцами в волосы и опуская голову как можно ниже, чтобы яркий свет настольной лампы не падал на лицо. В комнате, не смотря на хороший источник освещения, оставалось по-прежнему достаточно темно; для работы юному дарованию требовалось не так много и атмосфера, стоящая здесь, только помогала ему сконцентрироваться. В конце концов, не ему ли пророчили перспективное будущее со статусом, граничащим между «гением» и «безумцем»? Грань между ними была столь тонка, что её можно было зацепить грифелем карандаша и она рассыплется, словно карточный дом.       И всё же он предпочитал закрываться от лампы всеми возможными способами.       Ему не нравилось её яркость. Ему не нравилось её изобилие белого света с редким вкраплением оранжевого, свойственного всем здешним — сумерским — лампочкам.       Ему не нравилось то состояние беспомощности, которое бывает всякий раз, когда свет ослепляет глаза и перед ними появляется свод разноцветных ярких пятен, после которых несколько минут не можешь сфокусироваться. Время для него имело большое значение: чем быстрее будет выполнен заказ, тем быстрее он получит заслуженное вознаграждение в виде моры, поэтому подобное состояние для него казалось непозволительной роскошью.       Тратить драгоценные минуты ему не хотелось. Вот только выбора он себе не оставил, загнав в угол, словно ришболанд маленького пустынного лиса.       Плечи заметно подрагивают, картинка перед глазами плывет и размазывается, сливаясь в полотно столько нелюбимых бесформенных пятен. Тонкие аккуратные линии, вычерченные твёрдой и наработанной рукой, меркнут в необъяснимом и бессмысленном ничто. Кавех принимает тщетную попытку вернуть контроль над своими мыслями, концентрируясь на проекте, и предсказуемо терпит поражение, не в силах совладать с хитросплетениями собственного рассудка.       В очередной раз его собственный разум ведёт с ним злую бесчестную игру с предопределённым победителем — не Кавехом. В очередной раз ему приходится смиренно принимать свою судьбу, будучи не в силах противиться неизбежному. Он слишком устал и ему определённо требовался отдых, вот только позволить себе его архитектор почему-то не решался.       Кавех с силой сжимает в пальцах волосы, оттягивая их вниз и пытаясь заглушить боль внутри себя, заменив одну на другую, искренне веря, что это поможет. И всхлипывает второй раз, позволяя предательски стекающим слезам упасть на черновой проект, над которым он просидел, по меньшей мере, около четырнадцати часов непрерывно. Сил сдерживать поток эмоций не было и впервые за долгое время он позволил им поглотить себя целиком; отдаться на произвол судьбы, в кой-то веки поплыть по течению и вдохнуть полной грудью, не заботясь ни о чём, включая себя самого.       Минутная слабость.       Единственная среди сотни тысяч других, дающая трещину только наедине. В тишине, прерываемой лишь скрежетом грифеля по бумаге и треском медленно тлеющей свечи, он находил то, чего ему так не хватало — покоя и умиротворения.       Жалкое зрелище, которое он может себе позволить. Кавех понимает, насколько нелепо смотрится сейчас, трясясь и захлебываясь в охватившем его отчаянии, но скопившаяся усталость от бессонных ночей и травма, полученная на турнире, давали своё. Подавленные эмоции и чувства, которые приходилось скрывать под маской сдержанности, вернулись в троекратном размере, погружая рассудок в состояние полной беспомощности и лишая его возможности мыслить здраво.       Губы дрожат, с трудом смыкаясь в одну тонкую полоску. Его продолжает трясти достаточно сильно, чтобы руки перестали слушаться и сжимать в них волосы стало почти невозможным; Кавех безвольно опустился корпусом на стол, щекой стирая и размазывая влажный от слёз карандашный грифель по чертежу, превращая некогда аккуратные линии в сплошное чёрное месиво. Вероятно, утром он будет об этом жалеть, но сейчас это не важно.       Плевать. Сейчас для него ничего не имеет значения.       — Ну же, — шипит Кавех, до боли сжимая руку в кулак, чувствуя только жар собственной кожи и немоту побледневших костяшек пальцев. Проблеск свободы заставил его томиться в мечтах о жизни за пределами четырёх стен соседского дома. А с мечтами проснулась непонятная досада: он думал, что заглушить внутреннюю боль поможет либо внешняя, либо его собственная гибель — то есть перемены при любом раскладе, но ничего не произошло. И ощущение той боли совершенно не помогало. Голос звучит ожидаемо дрожащим — не от слёз, но от слепой ненависти к себе, медленно пожирающей его изнутри. А потом вместо ожидаемой боли приходит слабость и ладонь непроизвольно размыкается — он её не чувствует, будто она инородная и чужая. Мышцы кажутся вялыми настолько, что Кавех почти уверен в том, что не сможет удержать в пальцах и карандаша. — Ну же! Возьми себя в руки, ты! Жалкий, бесполезный неуд…       — Кавех? — мягкий и осторожный голос со спины и на его запястье опускается ладонь Аль-Хайтама; прикосновение вышло аккуратным и нежным, но Кавех всё равно дёргается и резко выпрямляется, как от удара — рука Хайтама кажется чересчур горячей, почти огненной. Он беспомощно и совершенно бездумно пялится в стол, не в силах ни поднять головы, не оценить происходящее — мир для него на мгновение перестал существовать и вернулся, как только пальцы Хайтама начали массировать его запястья, а нос уткнулся в волосы на макушке.       Ему следовало ожидать чего-то подобного, следовало просчитать все варианты развития событий, следовало учесть и то, как непредсказуемо может себя повести сосед, отсутствующий в собственном доме несколько дней.       Слишком громко. Ты производишь слишком много шума. Ты доволен собой?       Кавех понимает, что недоволен ни собой, ни тем, чем он вообще занимается.       Он знал, что его сосед обычно возвращается за полночь, отмахиваясь заполнением бумаг после проведения турнира или прочей рабочей волокитой. Помнил, что именно сегодня у него должна была состояться встреча с несколькими представителями даршанов после их совместной недельной поездки в пустыню, и что он, вероятно, задержится вновь, поэтому Кавех совершенно не ожидал столь скорого возвращения Хайтама домой. Секретарь возвращаться домой не любил, как не любил присутствие архитектора под своими ногами, — это Кавех выучил, понял и принял ещё в первую неделю их совместного проживания.       Поэтому Кавех совершенно точно не учитывал ласковые и горячие руки, с особым трепетом разминающие его натруженные запястья, перемотанные множеством бинтов. Ровно как и не рассматривал и возможность небезразличного отношения соседа к его состоянию.       Всё это казалось таким нереальным, почти что сном, вот только Кавех был не уверен в том, что малая властительница Кусанали позволила бы себе подобное отношение к сумерцам. Нахида, хоть и была юна, любила свой народ.       Кавех судорожно выдыхает через нос, сжимает пальцы и чувствует, как напрягается Хайтам. Сердце пропускает удар.       Глупец. Ты даже этого просчитать не можешь! Мусор. Жалкий, ни на что не годный мусор.       На самом деле он думал, что у него имелось больше времени. Он был убеждён в этом настолько, что не услышал приглушённым скрип входной двери и шорох одежды, стук каблуков по полу, сменяемый тяжёлыми шагами. Не почувствовал на себе обеспокоенного взгляда Аль-Хайтама, застывшего в полуоткрытом дверном проёме; и в этом была его ошибка под номером два.       Ошибкой номер один стало допущение этого состояния, но с этим он ничего поделать не мог.       — Я в порядке, — тихо бормоча себе под нос, Кавех попытался отвести руку в сторону и почувствовал, как ладонь Хайтама смыкается на запястье чуть сильнее. Пульс Кавеха предсказуемо учащается и ему пришлось собрать все оставшиеся силы на то, чтобы его выровнять. Сосед находится слишком близко, недопустимо касается его, уверенно и нежно, словно боясь повредить. Словно Кавех — самое хрупкое и ценное, что у него было и есть. — Я… мне…       — Ты определённо не в порядке, — спокойно продолжает за него Аль-Хайтам. Слишком спокойно и размеренно, так, словно от каждого его слова всё может сломаться. Он всё делает чересчур слишком. Кавех с трудом поднимает голову, заставляя себя посмотреть на Хайтама — яркое, резкое присутствие рядом с собой, которого на самом деле не должно было быть. В этот момент ломается сам Хайтам — от взгляда потемневших медово-янтарных глаз, в которых слишком отчётливо читались боль и принятие, от влажных от слёз дорожек на лице и от того, каким разбитым выглядел его друг. — Кави…       — Не смей, — прервал его Кавех, в упор смотря на него; пронзительно, не моргая. Хайтам видел, как тяжело он дышит и какими стали его глаза, но говорил он твёрдо, решительно, без единой капли сомнения. — Не смей снова вставлять мне палки в колеса, как ты всегда это делаешь.       — Ты не в себе, тебе нужно успокоиться.       — Я в порядке, — и вся его экспрессивность меркнет в одно мгновение. В голосе больше не слышится ни намёка на эмоции, а глаза — медово-янтарные, всегда горящие надеждой — стали совсем тёмными и совершенно лишёнными жизни. Это кажется настолько неправильным и нереальным, что Аль-Хайтам теряет дар речи, не в силах выдавить из себя и звука. Кавех продолжает и с каждым произнесённым словом его голос становится всё холоднее, стальные ноты становятся более выраженными. — Мне не нужна помощь, в особенности от тебя. Отпусти мои руки, пожалуйста, мне неприятны твои прикосновения. Ты слишком многое себе позволяешь, ведя себя так.       Аль-Хайтам разжал пальцы и рука Кавеха тяжёлым грузом рухнула на стол. Он не мог не заметить, как осунулось его лицо с их последней встречи и как заметны стали тёмные круги под глазами, больше напоминавшие бездонную пропасть. Не мог проигнорировать и того, что его друг, будучи не в состоянии контролировать собственные эмоции, предпочёл полностью подавить их вместо того, чтобы высказаться. Кавеху определённое требовалась помощь, но сейчас — пока он в этом состоянии — Аль-Хайтам ничего не сможет сделать, даже если попытается.       — Оставь меня.       Два слова, полностью лишённых каких-либо эмоций.       Всего два слова и внутри всё разбивается на тысячи тысяч маленьких, острых осколков.       Аль-Хайтам молча отходит в сторону, не в силах отвести взгляда от потухших янтарных глаз, в которых больше ничего, кроме отголосков отчаяния, не было.       — Ты идиот.

***

      — Когда ты так говоришь, я не могу думать.       Случайно оброненная фраза, произнесённая практически в пустоту, но Аль-Хайтам всё равно поднял голову, бросая недоуменный взгляд в сторону соседа. Кавех вообще не хотел говорить со своим сожителем сейчас, но всё равно заговорил, в надежде на то, что он его проигнорирует. Сделает вид, что ничего не слышал. Поступит так, как и в любой другой день до этого. Как обычно.       Несколько минут стояла полная тишина. Ещё пара ушла на шелест закладки и закрывающихся страниц книги, которую секретарь неспешно читал в кресле, и ещё несколько — чтобы подняться, обыденно скрестив руки на груди.       Кавех выглядел подавленным, совершенно измотанным и обессиленным, таким, словно из него вытянули жизнь. Залёгшая на лице усталость никуда не делась, но тёмные круги под глазами стали заметно меньше, чем были до этого; Хайтам невольно вздохнул, оценивая ситуацию. Он сделал шаг и тут же попятился назад, видя, как Кавех дёрнулся и пошатнулся на месте, будто пьяный.       — Тогда не думай, — отвечает Аль-Хайтам.       Он увидел это — промелькнувшее, едва уловимое изменение в его взгляде, в котором секундой ранее не было ничего. В нём слишком отчётливо читалась внутренняя борьба с самим собой; он явно пытался открыться, найти в себе хоть толику тех чувств и эмоций, которые сам же и подавил. Губы Кавеха дрогнули, сжались в тонкую линию, взгляд невольно ушёл в сторону — неосознанная уязвимость, брешь в стенах, которые он долго и упорно возводил вокруг себя. Защитный механизм трещит по швам и оба это знают.       Аль-Хайтам повторил, медленно, почти по слогам, почти что шёпотом:       — Не думай.       «Не думай», сказал Аль-Хайтам, но Кавех не мог не делать этого. Он просто не мог перестать: вся его жизнь была завязана на том, чтобы обдумывать и взвешивать все решения, выбирая из множества вариантов один единственный верный. Не мог разорвать эту бесконечную цепочку действий, в которой раз за разом приходилось жертвовать чем-то по-настоящему важным.       Много чего не мог, много на что не имел сил. Кавеху хочется кричать во весь голос, биться головой об стены, ломать собственные пальцы и говоритьговоритьговорить, не замолкая ни на секунду. Вместо этого он бормочет нечленораздельные вещи невпопад, заикается и совершенно не хочет жить.       — Я имел в виду…       — Не давать тебе думать?       Кавех замер, не ответив. Хайтам ждал в тишине, про себя отмечая, как напряжены его плечи, как сильно ладони зажаты в кулак и как изменилось дыхание, словно ещё мгновение и парень окончательно потеряет самообладание.       — Я не… — начал он и добавил, когда мгновение между ними растянулось, став практически неловким. — Я не настолько беспомощен и невинен, чтобы нуждаться… Чтобы меня держали за руку при каждом шаге.       — Неужели? Мне казалось, что ты предпочитаешь жалеть себя вместо того, чтобы решать собственные проблемы.       — Ты опять это делаешь, — проблески эмоций окончательно исчезли на лице Кавеха. Борьба окончена и теперь он выглядел настолько пустым, что Хайтам невольно напрягся, с удивлением глядя на своего соседа. — снова вставляешь мне палки в колёса, выставляешь полным идиотом, неудачником, неспособным ни на что другое. Это приносит тебе удовольствие? Или ты хочешь самоутвердиться за мой счёт? Так вперёд. Дерзай.       Хайтам просто прикладывается губами к его виску в лёгком, ненавязчивом поцелуе, чуть обнимая за плечи. Заботливо и непринуждённо, почти по-дружески.       — Ты идиот.       Кавех хватается за него так отчаянно и рьяно, словно Аль-Хайтам был спасательным кругом, а он — тонущим в океане Фонтейна маленьким пустынным лисёнком, недавно появившимся на свет и ещё ничего не успевшим повидать. Кавех не умеет плавать, Хайтам не умеет спасать, но оба так хотят и нуждаются в тепле, что это почти не имеет никакого значения.       Тёплые губы прикладываются друг к другу. Кавех закрывает глаза и всё становится хорошо.