Семь

      Солнышко светит. The sun is shining, the birds are singing and the flowers are blooming… А я… летаю.       Я играю для него Шопена. Пальцы ходят по клавишам четко, уверенно, грациозно — отражают прямо совершенство. Белые волосы свисают на нос. Они так отросли за это время… В свободную минутку нужно будет попросить госпожу Беатрис привести их в прежнее состояние, вернуть им статус-кво. Но не сейчас… Сейчас не надо.       Гуляют пальцы по черно-белой музыкальной зебре, шаги их создают звуки. Монохромные ступеньки гладкие, нежирные, зеркально чистые и в меру тяжелые. Висят волосатые сосульки. Я даже не устал. Превосходно.       Он слушает внимательно, с полным профессионализмом. Придирается к каждой мелочи. Он хотел бы, чтобы я стал пианистом: быть может, сочинил что-нибудь сам не хуже аж Чайковского, на это сделали бы какой-нибудь балет… Но нет!.. Пианистом я не стал.       Из-под индивидуальной подошвы выскочила последняя нота, руки воспарили и парашютом опустились на ноги.       Оглядываюсь. Он смотрит на меня, в мои глаза, на мои пальцы. Смотрит с жалостью, но и с пониманием. И я бросил взгляд на свои руки. Он видит в них руки музыканта, приставленные к хирургическому инструментарию; я вижу в них суставы и кости. «C'est bon», — скажет монсеньор. Изменит позу, положит руки на трость-феникса и начнет излагать шероховатости…       Я пишу для него тулузский пейзаж. Масло держится на кончике из колонка и плавно стелется по плоскости его движения. Цвет играется послушно, ровно и логично. Манера моя быстрая, точная, педантичная. Руки мои, несмотря ни на что, стерильно чисты: редкий раз мне приходится мыть их после работы. Запятнана разноцветными лужами только палитра.       Монсеньор доволен этим. В жизни он повидал много художников, но таким аккуратным, правильным, простым был только я: я не пытался заслужить ничьего внимания или признания, стать известным или заработать на своем творчестве. А быть может, это потому лишь только, что я его сын.       У меня было несколько «отцов» и ни одной «матери», однако благодаря ее отсутствию я смог сделать вывод, что любой мужчина может прожить без матери, но не выживет без мужского воспитания. А какое воспитание может дать бессмертный мужчина, кроме первоклассного?..       Он смотрит сосредоточенно, с остротой во взгляде. Замечает каждое отличие. Он хотел бы, чтобы я стал художником: портретистом или пейзажистом, а лучше вместе, и мои картины висели в лондонских и московских музэях, я бы затмил и Бэнкси, и Аллингем, и Лейтона… Не то!.. Не сделалось из меня великого живописца.       Смотрю на свою картину. Ничего. Любительская композиция, нет в этом художественной особенности. Потом бросаю взгляд на стену. Оттуда на нас взирает Вестминстер, тоже моей руки. Потом вспоминаю, что у монсеньора есть и галерея, где, помимо копий мировых шедевров, есть и мои работы…       Мы говорили с ним. Говорили о всяком: о мировом будущем, о будущем наших с Фернандесом детей, о прошлом, о настоящем… Я слушаю его голос внимательно. Удивительный лирический бас, в детстве я засыпал под него, забывая о всех переживаниях и травмах. Но монсеньор не поет, вернее, поет крайне редко и только для очень близких. То ли предусмотрительно не светится в обществе, то ли мы пока не достойны наслаждаться его уникальным вокалом. Очевидно, что все сразу.       Его голос успокаивает меня: всегда успокаивал, с первой встречи. С тех пор более девяноста лет он приносит мне покой.       Он тоже слушает меня чутко, с наслаждением и одновременно с горечью. Слышит каждый случайный хрип и спотыкач. Он хотел бы, чтобы я стал голосом своей страны, а может, и Европы: чтобы я пел в операх, театрах или на торжествах у влиятельных людей, и все узнали бы, что умеет тенор-альтино. Чтобы я использовал свой диапазон так мастерски, что мог бы почти в одиночку озвучивать аудиокниги… Досадно!.. Голос мой погубили табак и спирт.       Я наивно полагал, что курение и алкоголь заставят мой голос звучать мужественнее. Потом начался тяжелый период, и сигареты с пьянством вошли в привычку. И если я смог противостоять алкоголизму, то избавиться от никотиновой зависимости уже невозможно. Боюсь сравнить себя с великолепным сэром Черчиллем: он тоже много дымил и прожил долгую жизнь. И ничего!..       Мы читаем с ним французскую классику: Дюма, Бальзака, Сент-Экзюпери, Камю… Удивительные литераторы, конечно, прекрасные на них существуют переводы…       Я не замечаю, как он берет что-то из моих французских повестей, и думаю, что это что-то из XIX века, Золотого века литературы. Замечаю какое-то слово, которое в таком веке мог написать только я, и удивляюсь, зачем это монсеньор решил обратить внимание на эту рукопись. Буковки там понятные, быть может, даже красивые. Мне понятные, но не совсем. Не вижу в них смысла, по крайней мере глобального; монсеньор видит «искру божью», великий талант… Пытаюсь верить ему (как не верить?) — но кажется, будто он говорит о ком-то другом. О Винсенте, не о Лиаме.       Он читает увлеченно и быстро, с какой-то надеждой в божественных глазах. Отмечает смысл каждого знака препинания. Он хотел бы, чтобы я стал литератором: каким-нибудь поэтом или писателем-романистом, лучше, конечно, одновременно. Чтобы мои гениальные произведения занимали строчки бестселлеров, а меня самого занесли в список успеха по Forbes, чтобы мои книги проходили в школах и дети писали на их темы сочинения, я был бы на слуху у каждого, как у каждого на слуху Джейн Остен, Уильям Шекспир или Джек Лондон… Ах, Боже!.. Ни одной своей работы я не отнес в издательство…       Не потому ли, что не люблю славу? Монсеньору с давних пор известно, что я человек скромный и тщеславием не обременен. Зато обременен синдромом академика… В обществе, впрочем, этот синдром бывает полезным.       Я помню, как много лет назад мы посетили бал госпожи Баговайн в честь совершеннолетия ее кузена Юджина. Я танцевал с ней, со многими другими знатными лондонскими особами. Фернандес пошел развлекаться с какой-то баронессой. Монсеньор, разумеется, не танцует: в тот вечер он читал около окна Достоевского и вел короткий разговор с мистером Кэрроллом, чью фамилию я ношу сейчас. Случилось это из-за Петра — друг мой так и не попытался вылечить колено монсеньора, и он вынужден жить с тростью. Я предлагал ему операцию по трансплантации протеза коленной чашечки, но монсеньор отказался: решил помнить эту боль. Я… Я тоже свою помню.       Он рассматривает мои ноги оценивающе, но грустно, как будто внутри них кто-то жил и в один миг умер. Обводит глазами щиколотки и бедра. Он хотел бы, чтобы я стал фигуристом: исполнял тройные флипы, винты и аксели, кэрриганы, мог бы выступать в паре с какой-нибудь худенькой девочкой, например, с Нелл — с моей удивительной для мужчины гибкостью и весом это было бы возможно, — если бы не один страшный инцидент… Но если все, о чем я вспомнил ранее, не исполнилось лишь по моей глупой вине, то какую-то часть моего великолепного и перспективного будущего угробил, по мнению монсеньора, страшный дурак и конченный убийца Петр Амьенский. Впрочем, если бы нам с Рэем и не взбрело в голову спасать мученика Ада, или если бы я не наскочил на него так безрассудно, я бы все равно фигуристом не стал: здоровье мое и так хронически погублено.       И все же… Не встреть я Петра, я бы не был так болен.       Так думал монсеньор.       Вы хотели видеть меня другим… «Напротив, — звуковые волны баса заставили меня вздрогнуть, — я хотел видеть тебя на твоем месте».       Мои брови выползли наверх. Похоже, что он полность удовлетвоен тем, чему я себя посвятил — врачебному делу. Что ж, дело благородное, но в то же время грязное. Чего только мы с товарищами не повидали за время нашей карьеры и чего только мне не приходилось делать!.. Ни один труп, образовавшийся по моей вине, так и не нашли, не считая жертв Джека-потрошителя: Асмодей запретил мне избавляться от тел. Не уверен, могу ли я считаться честным врачом. Я столько пунктов клятвы Гиппократа нарушил!..       Да и можно ли называть честным человека, который использовал массы людей в своих эгоистических целях?..       Для монсеньора я невинен, ведь я все еще его ребенок, а он мой отец. Так же, как невинен для меня Рэймонд. Так же, как невинен для него будет его ребенок.       Нам обоим хотелось бы сына. Как и монсеньору.       Он не может иметь детей из-за Эликсира: он как-то подавляет репродуктивность организма, хотя формула, разработанная монсеньором, репродуктивную систему не угнетает. Гениально.       Тем не менее он ненавидит свою ошибку: из-за поспешного распоряжения монсеньора я, конечно, стал бессмертным, но вместе с тем, как ни парадоксально, стал уязвим: я легко смогу встретить свой конец в кровопускании, заражении крови или болевом шоке. Удивительно, как я еще остался невредим — но на то были серьезные причины. Перед монсеньором стоял выбор, и сквозь предсмертную дремоту я расслышал: «Я не могу допустить, чтобы мой сын скончался у меня на руках», — это все, что я помню с той ночи. А, помню еще, что Фернандес был недоволен, но не помню почему, могу только догадываться…       Рэй тоже вряд ли помнит. Иронично, что свое бессмертие он тоже получил в двадцать четыре. И я, как и монсеньор, хочу, чтобы он был лучшим. Чтобы он не допускал моих ошибок, не губил свои таланты, а развивал их.       Поэтому Рэймонд не курит.       Поэтому Рэймонд выпивает лишь по праздникам.       Поэтому Рэймонд занят двадцать четыре часа в сутки.       Он еще скажет мне «спасибо».       А главное — монсеньор мной доволен.

19 декабря 2020