.cure for guilt.

— Блять, Ода, брось пушку и успокойся! – Себастьян смотрел на трясущийся магнум, прижатый к виску напарника, улавливал каждое судорожное движение пальцев, которыми тот хватался за пистолет – было видно, Джозеф сомневался. Последние месяцы напряжение, недопонимание, отчаяние копились, стягиваясь в тугой тревожный комок, что невозможно распутать, но он все ещё сомневался; где-то внутри осадком осела смесь из животного страха смерти, ноющей любви и наивного желания жить. И сейчас перед его глазами не проносилась вся жизнь, нет: в голове вспыхивали мелочи, из которых состояли его дни, которые он любил и ненавидел, глупости, что заставляли его чувствовать себя живым. Мягкий чай улун по утрам, безупречный белый хлопок рубашек, холодок вдоль позвоночника каждый раз, когда попадаешь под дождь, прокуренный кожаный салон служебного автомобиля, обеденный перерыв, на котором они с Себастьяном сбегают в любое место, лишь бы не пить дрянное подобие кофе в полицейском участке – сотни маленьких кадров и деталей, которые мужчина жадно запоминал и сохранял в памяти, пока это имело хоть какой-то смысл. Пока существование имело хоть какой-то смысл. Пока оно приносило эмоции, пока оно не превратилось в тошнотворную сатиру, в которой ты безвольная шарнирная кукла, наблюдающая за собой издалека. Джозеф перестал замечать, перестал интересоваться, отгородился ото всех тактильных ощущений плотными черными перчатками в надежде спрятаться, зашить самого себя в непроницаемый кокон. Когда полностью, словно промасленная бумага, пропитываешься ненавистью ко всей своей сути, отказаться от себя кажется наилучшим решением. — Скажи мне, какого черта ты меня останавливаешь? – сорванным от слез голосом прохрипел Ода, – Думаешь, я такой замечательный напарник и друг, да? Ты вообще в курсе, почему я написал на тебя тот рапорт, а? Начальство неохотно, но всё-таки закрывало глаза на методы Кастелланоса, ведь его показатели были одними из лучших, вот только любая жалоба или донос на него делали положение дел ещё более шатким, а могли и вовсе стать точкой в его блестящей карьере. Джозеф знал, что пусть детектив и не держится за эту работу, без неё он окончательно сопьётся, сторчится, стремительно шаг за шагом разрушит себя и свою жизнь. И от этого тошнота и отвращение всё сильнее подступали к горлу, пока он писал то проклятое заявление. Всего лишь один лист, несколько отрывистых строчек с просьбой перевести Себастьяна в другой отдел и запах чернил, мертвенно въевшийся в память. Рапорт должен был оказаться на столе начальника к концу рабочего дня, но, к сожалению или к счастью, этого не произошло. С несвойственным ему энтузиазмом и куда более привычными тихими ругательствами Кастелланос почти вбежал в кабинет, чтобы поделиться с коллегой информацией по новому делу. Большим тяжёлым шагом он моментально пересёк комнату и оказался за спиной напарника, шумно положив руки на его плечи, но затем пробежался глазами по тому самому листу бумаги и осёкся на полуслове. Джозефа бросило в жар, щёки, нет, всё лицо мгновенно вспыхнуло, вокруг вдруг стало нестерпимо душно, а рубашка и строгий жилет – невыносимо тесными. Мужчине казалось, что он варится заживо в медном быке, в которого сам себя и загнал. Он почувствовал, как Себастьян медленно убрал руки, и готов был поклясться, что слышал, как тот сжал кулаки до болезненной судороги. Воздух полоснула хриплая усмешка: «Всё когда-то бывает в первый раз, ты же так любишь говорить, да Ода?». Джозеф поднял на него вопросительный взгляд, ведь жалобу на него явно писали не впервые. «Предательство напарника» – этот короткий ответ выбил остатки воздуха из лёгких, и в ушах зазвенело, да так, что последние слова Себастьяна он еле расслышал: «И да, если я узнаю, что ты зассал и решил не заявлять, тебе конец». Несколько следующих дней напряжение грозовыми тучами висело в воздухе, пока Кастелланос не решился всё-таки нарушить мучительное молчание: «Ну что, отнёс?». Ответом стало короткое: «Отнёс», вот только оба понимали, что это была неумелая и очевидная ложь, на что старший детектив лишь многозначительно вскинул брови и выругался на начальство, которое якобы так долго возится с бумажной волокитой. А потом он просто ушёл, без криков, без рукоприкладства, оставив Джозефа наедине со сжавшимся от тревоги и страха сердцем и желанием лучше уж заслуженно получить кулаком по лицу, чем столкнуться с холодным принятием, таким чуждым импульсивному и несдержанному Себастьяну. — Ну и в чём же причина? – с напускным безразличием спросил Кастелланос, словно попросту задавал один из дежурных вопросов, а вовсе не тот, что терзал его несколько месяцев и заставлял глушить тупую боль непонимания алкоголем. Детектив знал, что с самоубийцами надо разговаривать предельно спокойно и в это время выискивать любую возможность подобраться поближе, но, честно говоря, он понятия не имел, что делать, когда дуло к виску приставляет твой самый дорогой человек – и от этого злость на самого себя остервенело впивалась клыками где-то в области грудной клетки. — Да в том, что я просто сраный эгоист! Себ, я... – Джозеф замолк, слова застряли в горле, а тело вновь пробила крупная дрожь, однако отступать было уже поздно, – Я просто не мог больше терпеть, не мог делать вид, что всё хорошо, что я ничего не чувствую, что я ничего не понимаю, – он давился слезами, словами, захлебывался слепящей болью, что так долго держал в себе, – Себ, я люблю тебя и ничего блять не могу с этим поделать. Я знаю, что это мерзко, я каждый раз думаю о Майре, о Лили... Я просто хотел убежать, забыть, оборвать всё, но я так держался за эту глупую должность, что заявление о твоем переводе показалось самым лучшим решением. Мне так отвратительно, ты бы знал... С каждый днём вина сжирает меня всё больше и больше, я не могу, правда не могу так жить, – голос сменился жалобным дрожащим шёпотом и мужчина замолчал, не в силах говорить дальше. Он лишь прикрыл глаза, запрокинул голову и посильнее сжал пистолет, готовясь нажимать на курок. — Заткнись! – рявкнул Себастьян и сам вздрогнул от того, с каким надрывом он произнёс это, – Я каждый чёртов день думаю, что предал их память. Ты и мне прикажешь застрелиться? – детектив чувствовал, как знакомая паническая ярость скребется внутри, когтями разрывает душу и подбирается всё ближе, грозясь вырваться на поверхность, – Я держусь ради них, – мужчина делает один глубокий вдох длиной, как ему кажется, с фатальную, роковую вечность, – Я держусь ради тебя, Ода. Убери оружие и мы поговорим.

***

Полгода растворились в безвременьи словно в мгновение ока, упорно выстраивая новую жизнь на пепелище ноющего прошлого. То, что раньше казалось лишь самой смелой и даже больной фантазией, пусть и с опаской, но вошло в жизнь Джозефа. В их совместную с Себастьяном жизнь. Из открытой настежь балконной двери налетел тополиный пух и сейчас игриво и неуклюже собирался маленькими вихрями в полоске света на паркете. Всё казалось до неестественного безмятежным, словно сон или кома – стоит лишь сглотнуть посильнее или прислушаться к себе, как на языке вспыхнет ржавый привкус крови. Но вместо этого из ощущений только тепло, растекающееся на ладони от шершавых подушечек пальцев. Каждое прикосновение, не скрытое сумраком ночи или закрытыми шторами даётся непросто, словно шажок на неизведанную территорию. Но тем не менее он здесь, рядом. Бесшумным выдохом между лопаток развенчивает мысль, что Ода состоит из одних "слишком" и "недостаточно". Они ничего друг другу не обещали, не вешали ярлыки и не становились официальной парой, нет. Себастьян все ещё уходил, правда теперь не с рассветом, а с ленивым полуденным солнцем. Словно ненароком забывал свою бритву на краю раковины, покупал и небрежно ставил на кухню банку своего любимого растворимого кофе. Но никогда не звал к себе. Джозеф не давил и не просил, прекрасно знал, что среди содранных в пьяной агонии обоев и фотографий на пустых полках они не смогут и не должны. Ему даже нравилась мысль, что именно здесь, среди светлого дерева и многолетних растений, Кастелланос чувствует себя лучше, зализывает свежие раны и свыкается со всё ещё болящими шрамами. После стольких лет наконец чувствует себя дома. Потому что впервые в своей жизни, целуя обветренные губы и царапаясь о трехдневную щетину, Ода ощущал себя так естественно и так правильно. Впервые принимал кого-то полностью, даже с его разбросанными повсюду сигаретными бычками, нездоровой страстью к дешёвому пойлу, призраками прошлого, таящимися по углам и в конце концов – даже с его собственным непринятием.