Gdie Bitterkeit kindlichen Grolls

— я непонятно объяснил тебе в тот раз, чтобы ты не появлялся здесь пока я работаю? — но, па. — никаких но. выйди и закрой дверь. Московский старший непоколебим, даже глаз на сына не поднимает и указывает на дверь. сердце Данилы словно не бьётся, разрывается. в руках сжимает небольшой свёрток и лишь сдавленно кивает, оставляя его на краю рабочего стола отца, спешно покидая кабинет. в горле ком, а глаза предательски щиплет от слез. ему кажется, что он начинает задыхаться, когда наконец-то оказывается в лифте. он один. какое счастье. «день семьи, любви и верности. Дань, ну он просто не может в этот день послать тебя с подарком. твой батя святоша до костей, явно не в этот день. " — вновь и вновь всплывает в голове голос Дениса, так называемого 'брата', от чего слезы предательски бегут по щекам, а глаза начинают ныть и болеть от света. его отец вновь не обращает на него никакого внимания. он видит как его отец счастлив с этим Романовым, видит как он с ним улыбается, как обнимает и как собирается каждую пятницу к нему. чтобы увидеть. скучал. любит. вновь пятница. вновь море слез позвонившему так к некстати Серёге. а Татищев слушает. с болью, но слушает. на его запястья и ногах вновь кровь. его мозг отключен, когда нож проходится по мягкой, совсем юношеской коже. ему не становится легче, он просто засыпает от дозы снотворного, все ещё разговаривая с Серёгой. Татищеву больно слышать это. он не помнит когда они перешли эту грань. когда он начал сам ему звонить и когда после этих звонков он звонит младшему Романову, (откуда у него вообще его номер?) с просьбой по возможности приехать к Даниле. аккуратно завернутую в упаковочную бумагу. видно что сделано с любовью. Михаил непонимающе хмурится и подходит к нему, забирая коробку. к нему никто сегодня не заходил кроме. — не забыл, а преднамеренно оставил. написано же, отцу. Саша указывает на надпись в углу коробочки, а после хмурится, складывая руки на груди. в его руках недавно купленный у какой-то бабушки букет ромашек, который он решил преподнести любимому человеку. вот только сейчас в его голове выстраивается совсем иное. все встаёт по полочкам. и почему Денис поехал с ним, и почему здесь лежит коробка, и почему здесь нет Дани. — ты прогнал его в этот день? с тихим и каким-то болезненным придыханием говорит Романов, смотря на то, как медленно Миша снимает упаковку с подарка. коробка с собственноручными сделанным из бисера ромашками и рукодельным шоколадом. традиционный подарок на этот день. Данила убил на него почти всю неделю. *** — чертову неделю без сна, чтобы меня просто выгнали, не дав сказать и слова!.. первое, что слышит Михаил, заходя в квартиру, где живёт его сын. он замирает в проходе, а Саша стоящий позади может лишь грустно вздохнуть и поджать губы, слыша сквозь крики истерики Московского, голос собственного сына. Даня разбитый, с красными глазами, трясущимися руками и почти сорванным голосом, прижимается к Денису, сжимая руки на его олимпийке. у него больше нет сил на крики, истерику и слезы. он даже не осознает, что продолжает плакать. он чувствует лишь руки Дениса на его волосах и спине. они родные и теплые. Московский постепенно начинает успокаиваться, а на смену истерики приходит нестерпимая боль в голове. — Саш, я такая тварь. тихо проговаривает Миша, когда стоя неподалеку от комнаты сына видит его таким. разбитый, пустой и, кажется, неживой. сердце сжимается от этого вида, а на глазах почему-то появляются слезы. он был таким же. он кидает взгляд в проход, встречаясь взглядом с отцом. оба Романова одновременно тяжело выдыхают и как-то грустно улыбаются друг другу. тишину прерывает звонок на телефоне Московского. — Сережа звонит. тихо, совсем уж тихо и хрипло произносит Даня, забирая с тумбочки телефон и уже порываясь взять трубку, как резко телефон перехватывают. он даже отшатывается назад, спотыкаясь и падая, головой ударяясь о край стола. но молчит, просто смотрит на стоящего перед ним отца, только сейчас понимая, что все расписанные шрамами от порезов руки и бедра прекрасно видны ему. застывшая кровь на белой футболке, синяки на ногах и взгляд этих родных глаз. Михаил с болью смотрит на него. видит себя когда-то давно и вздрагивает, понимая, что теперь в этом виноват он. не кто-то, а он. но теперь сказать не дают старшему, резким и грубым: «заткнись.» — на кой черт, сюда явился? посмотреть до чего довел? доволен? а теперь вали отсюда. чего ты не в Питере? вали к своему Романову и не лезь ко мне больше! ведь этого ты всегда хотел! Саша стоящий в дверях чуть воздухом не давится. без стыда и какой-то запинки, Даня замахивается, чтобы ударить отца, но его резко притягивают в объятия. теплые, родные и такие нужные. на глаза младшего Московского вновь накатываются слезы, ему не дают отстраниться, а потому единственное, что он может — сжать рабочий пиджак отца и услышать тихое: «прости меня.»