Сломав себя (ломаю дальше)

      Льюис всё ещё стоял перед ним, не решаясь подойти ближе. От этого видения глаза щипало, а в горле поднималась волна кислоты. Под одеждой стало жарко-жарко. Пальцы рук мелко дрожали, выдавая, с каким волнением он ждал этого гипотетического дня. Только лицо ещё было непроницаемым, напоминало ещё холодную маску, в то время как в глазах горел огонь радости. Сердце сильно билось от одной только мысли. Брат жив.       Радость сменилась вопросом. Почему брат не решался посмотреть в ответ, не пытался подойти первым, отчего же боялся сейчас? Он заметил, как дрожал старший брат, и с каким испугом посмотрел при первом мимолётном взгляде. Брат изменился, как говорил Альберт, но сейчас перед ним стоял брат, что боялся его. Перед ним стоял тот самый брат, что пытался спасти всех от общего греха. И сильный старший брат очень боялся... боялся его, своего родного младшего брата.       Тишина затянулась, а никто не знал, что вообще делать. Брат Альберт только сейчас подумал, что его брат, вполне возможно, не был собран полностью по кусочкам. Быть может, только наполовину. И сейчас перед ними брат, что боится прошлого, и боится... да чего боится? Он не понимал, честно говоря, но он решил уйти из комнаты, дабы дать братьям выговориться. Всё же между ними были совершенно особенные узы кровных братьев. Его решение встретили с почти благодарным дрожанием и вздохом.       Брат же мялся, смотрел себе под ноги, и пытался что-то сказать, прикусывая почти до крови губы. Младший брат был рад, что Шерлок выполнил свою часть сделки, но... брат не был ещё починен. Пытливо, Льюис заметил чёрную повязку на левом глазу — не уберёг. И каким же худым стал брат, хотя и до этого он был довольно стройного телосложения. Тишина уже била по головам, и он решил первым сделать шаг. Буквально. Он подошёл к нему и осторожно взял за руку, мягко спросив: — Брат, что-то не так? Что с тобой?       Младший брат дотронулся до лба старшего, отметив, насколько горячей и мокрой была кожа. Нет, дело не в болезни, он это знал. Дело в волнении, что испытывал брат. Уильям всё же поднял голову и в взгляде читался испуг и почти что отчаяние, а то и мольба. Он знал — младший брат должен знать ответ. Но эта правда просто ломала его изнутри и делала его отвратительным предателем. А кем он был, если не предателем? Самым гнусным и мерзким... что предстал перед тем, кто жил без него, и мог бы жить... а он появился, гадкое напоминание о прошлом.       Ему не в первой себя ненавидеть спустя года... и в течении стольких лет. — Прости меня... брат. Я сделал ужасную ошибку в тот день, и я совершал множество ошибок. Правда, я пойму, если ты... если ты выгонишь меня из своей жизни. Я достоин твоей ненависти... и гнева. Просто я хотел увидеть тебя и увидеть лично... чтобы больше тебя никогда не тревожить.       Льюис не сделал того, что ожидал годами брат. Не оттолкнул. Не высказал ненависть, которой и не было вовсе. Не прогнал отсюда. Ничего из этого. Только притянул к себе худое тело брата, горевшее синим огнем, и пригладил мокрые волосы. Уилья был готов к ненависти, но не к прощению. Он не ожидал прощения ни от Альберта ни от Льюиса. Ему было проще себя ненавидеть и ожидать этого от других. И вся эта боль вылилась в безудержных слезах.       Младший брат понял без слов, как старший брат, ища искупления, сам себя убивал годами. И понял также, что тот убивал себя к чертям до этого дня.