А потом мы прыгали через костёр

      На нескольких страницах видны следы от скребков, белой шпаклёвки, текст был переписан несколько раз. Последняя страница вырвана с корнем, на предпоследней видны пятна неизвестного происхождения. — Este ușor să fii curajos când controlezi elementele. Este dificil dacă ești o persoană simplă. — Parcă a bătut cucul la ușă, dacă ești gata să recunoști.

***

      Солнце плыло за реку, и сумерки потихоньку покрывали небо. Ночь близилась. — Скорее, скорее! Сейчас венки пускать станут, бежим!       Несколько девушек в нарядных, увешанных лентами платьях понеслись, смеясь и толкаясь, к озеру, придерживая руками одуванчиковые и ромашковые венки на головах. Длинные косы наконец распустили, и волосы их развевались на ветру. Босоногие девушки пробежали прямо мимо толпы взмокших от пота, разъярённо улыбающихся юношей, что шутливо боролись на руках. Стоило волосам девушек коснуться кого-то из них, как все парни резко обернулись, с открытыми настежь ртами, и мечтательно засмотрелись на силуэты в цветочных сарафанах. — Я к ногам вашим готов упасть, о домна… — мягко произнёс один из них, и его друг, рассмеявшись, толкнул его в бок. — Смотри, челюсть не урони, — усмехнулся он и утащил товарища играючи в бой; парни начали хлопать и желать победы то одному, то другому.       Никита с Юрой, тем временем, наблюдали за плясками и играми, проходя мимо них. Юра нёс чарку мёду в руках. — Потом они вот тот костёр разожгут и станут прыгать, — сказал Никита и указал на сложенный на пригорке кучкой хворост.       Юра поднял бровь и отпил немного мёда. — Зачем это, прыгать?       Никита цокнул языком и хлопнул друга по плечу. — Ты что, совсем ничего не знаешь? В детстве не отмечал никогда? — Меня с младенчества по поместьям и дворцам таскали, — возмутился колдун, дёрнув рукой с чашкой и чуть не разлив от того содержимое. — Ты вообще понимаешь, какая это мука? Все эти разговоры, узкая одежда, еда дрянная…       Никита театрально схватился за сердце. — Да ты что, еда дрянная? Узкая одежда? Как же это ты выжил на буженине и гусьих шейках, не представляю, — он взял Юру за плечо и указал на несколько столов, собранных на улице, с рассевшимися за ними людьми. — Ну ничего-ничего, поди вон, кореньев да картошки закуси.       Юра с улыбкой толкнул друга в бок, и тот, рассмеявшись, в отместку рукой взъерошил колдуну волосы. Те опали на глаза, и Юре пришлось зачёсывать их обратно назад. — Ну, чем ещё у нас честной народ балуется?       Никита мог издеваться сколько угодно, но Юра на деле ничего этого не знал или уже не помнил из детства. Все праздники его прошли в княжеских дворцах и дворянских поместьях, и Юра не мог определиться, что ненавидел больше: дворян или их дворцы. Колдун вырос человеком далёким от народа, но благородным, в известной только ему мере, и терпеть не мог балов и банкетов. Те действовали на него, как летняя жара — хотелось укрыться, сбежать, запереться в прохладной кладовке. К низшему слою Юра явно не принадлежал, а высший презирал. Никита, бывало, шутил, что вместо колдунов ему стоило пойти в мещане. Сам он низший слой перерос, а до высшего так и не добрался. — Вон, гляди, хороводы собираются! Побежали! — Никита указал на толпу народа у одной из изб и дёрнул Юру так сильно, что тот уронил чашку с мёдом.       Колдун не успел погоревать по разлившемуся пойлу, потому что Никита уже тащил его прямо в кучу людей. — Прямо руками держаться? Они же все потные! — ворчал Юра, пока они бежали, и Никита закатил глаза. — Посмотрите, какие мы нежные. Хотел по-людски — вот тебе по-людски.              И началась забава. Кто-то позади играл на чём-то, Юра даже не мог понять, на чём, но музыка лилась, и люди начинали ей поддаваться. Все и вправду были потными, и не то чтобы Юра был ипохондриком — сам, бывало, засыпал по пьяне в сенях, прямо в грязи, — но поначалу ему не нравилось. И всё же, всего через полминуты танца он ощутил ужасную лёгкость на душе, словно он вот только этого и ждал весь вечер. Хороводы, да и весь праздник, нравились ему гораздо больше официальных званых ужинов. Никакой чванности и лицемерия, всё по-простому и искренне — люди танцевали, потому что хотели, а не потому что заставили. Не потому что так гласил этикет, а затем, чтобы ощутить единство, и Юра мог поклясться, что он его ощущал. Это было новое, доселе невиданное чувство, когда он вдруг осознал себя частью чего-то, частью этого босоногого, где-то кривозубого общества.       «А хорошо быть крестьянином», скажет он потом Никите, пока будет отлеживаться с головной болью от мёда. «Крестьяне, оказывается, тоже люди. Ну, не такие образованные, и, возможно, плохо пахнущие, и неотёсанные, и…». Вот на этом Никита его остановит хорошеньким таким подзатыльником по больной голове. А пока, Юра веселился, кружа хороводы, держась за чужие руки, почему-то зная, что если он упадёт — его поднимут.

***

      Парни с трудом смогли выбраться из хоровода, все запыханные, тяжело дышащие, в груди горело. Они уже и не думали разнимать руки, просто выбежали из круга и понеслись прочь от шума и смеха, хотя и сами смеялись, как угорелые, держась друг друга ладонями, чтобы никто не смог разорвать. Оба мокрые, красные, они бежали по взбитой земле куда-то к озеру. Им пришлось пробираться сквозь потоки людей, чтобы всё-таки дойти до берега. Все вокруг были порядком подпитые, растрёпанные, но с такими счастливыми лицами, что нельзя было сдержать улыбки, глядя на них. Пара девушек, хихикая, прошла мимо ребят, и одна из них ненароком коснулась плеча Никиты. Юра незамедлительно обернулся и пьяно присвистнул. — Ух ты, знал бы, что здесь такие девушки… — Ты бы что? — осклабился Никита, взяв друга за локоть. — Тебе о таких только мечтать.       Юра с наигранной обидой нахмурился, но последовал за Никитой, что тянул его вперёд. — Знал бы ты, о чем мы с домной Гросу болтали до утра… — Знаю, я там был, — поддакнул ему Никита, раздвигая руками камыши. — Только не с домной Гросу, а с её служанкой. И не до утра, а пока не выгнали. Говорили вы о засолке помидоров.       Юра лишь расстроено вздохнул, пока его друг продолжал портить ему настроение, но Никита с этим всё равно не справлялся. Открывшийся им вид радовал глаз. Хрустальная поверхность озера поблескивала, шумели ветви рогоза, что окружали озеро рамкой. Где-то вдалеке на другом берегу едва виднелись зажжённые венки, что горели ясным пламенем. Берег был скрыт от дороги камышом, здесь было тихо, спокойно. Юра свалился на берег с приятной тяжестью и теплотой в ногах от мёда.       Никита, задыхаясь со смеху, упал вместе с ним, завалившись на спину. Мокрый песок испачкал ему локти, край косоворотки приоткрыл покрасневшую от бега шею, влажную кожу на острой ключице. Никита смеялся, прикрывая ладонью губы, и волосы его опадали ему на алый лоб. Юра глядел на него сбоку, улыбаясь, и не мог отвести глаз. С пригорка нёсся девичий хохот, мужицкие возгласы, юноши и девушки плясали, скакали и веселились под покровом заката, и тихие их звуки доносились Юре с Никитой, что спрятались меж длинных головок рогоза. Праздник наполнял их души радостью, заводил и нёс неизвестно куда, и это пьянящее чувство смешивалось с мёдом где-то в горле. — Давно я так не веселился, — произнёс Юра, заправив чёлку за уши, — вот это развлечения. Вот это душа народная, не то что банкеты. Жуть скучные, такие тоскливые, что хочется застрелиться. А вот это я называю праздником…       Никита всё не мог сдержать смеха, толкаясь макушкой другу в плечо. — Им ведь некогда веселиться, — заговорил он меж хохота, — мужик живет в работе, плуга из рук не выпускает. Всё заботы, всё труд. И только в праздник можно выдохнуть. — Ну, выдыхают они рьяно, сказать нечего.       Оба парня обернулись на звук шагов, и позади них мимо прошла пара, девушка и юноша в испачканных землёю одеждах. Смеясь, они смотрели друг на друга влюблёнными глазами: девушка держала парня за локоть, а тот прижал её к себе за бок, и вместе они прошли к другому берегу. Видно, хотели на этот присесть, но заметили, что занято. — Как легко… — прошептал Юра под шелест кустов и ветер, — ничего в голове нет, ни единой мысли. — Так это от тебя обычного не сильно отличается, — усмехнулся Никита, и Юра легонько пнул его в ребро. — Да ну тебя, — притворно обиженно бросил колдун, пока Никита, посмеиваясь, тёр свой бок, — воздух свежий, так дышится легко. — Это от озера влага. Здесь всегда так. Скоро девки и здесь венки пускать начнут, будет воском пахнуть от свечей. Голова разболится.       Никита опустил голову Юре на плечо, и тот почувствовал приятную тяжесть и что-то ещё, пока непонятное.       Озеро жило, покрытое камышом и рогозом, молодая луна блестела на водной глади и кривилась от мелких волн, подгоняемых ветром. Юра вновь оглянулся, чтобы посмотреть на Никиту, а тот беспечно смотрел на воду, улыбаясь в зубы, и тяжело дышал. Грудь его от дыхания поднималась, косоворотка совсем сползла набок. Порванная у шеи, она открывала покатое плечо, всё мокрое, блестящее от пота. Юра ощутил забвение, когда его разум под мёдом был заволочен будто бы туманом, и всё смотрелось таким неважным и второстепенным, таким красивым и прекрасным. И Никита, впрочем, был ужасно красив в тени заката, весь угловатый, но всё равно крепкий, закалённый, как меч. В нём горела жизнь. Когда он смеялся, вокруг губ собирались ямки, гусиные лапки выделялись кругом сощуренных глаз. Юра будто раньше и не замечал всего этого, не придавал значения таким мелким чертам, этим едва видимым деталям, которые делали Никиту Никитой. Юра всё никак не мог на него налюбоваться, не мог отвести взгляда. Весь красный Никита контрастировал с бирюзовым небом, что уже не лило пунцовым светом от солнца, с голубым озером и высокой зелёной травой, шелестящей от ветра. — А помнишь, ты в десять лет книжек начитался и своего возчика на дуэль вызвал, за то, что он тебя вёз по кочкам? — спросил Никита, глядя на подгоняемые ветерком венки, и поднял голову. — Отец твой заставил его стреляться холостыми и притвориться, что ты его убил.       Юра не сразу осмыслил, что ему сказали, засмотревшись чужим профилем, острым носом и катающимся вверх-вниз кадыком. Он усмехнулся, стыдливо опустив голову к груди. — Помню, конечно. Отец его потом отослал к своей сестре в город, чтоб я его не видел. — Вот, в кого ты такой. Оторванный от людей.       Юра поднял голову, чтобы встретиться с улыбающимся Никитой, что глядел прямо на него, и глаза его сияли. У Юры спёрло дыхание. Алкоголь в крови и летний вечер разжигали его. — А ты такой расслабленный сегодня, — произнёс он с легким смешком, и поспешил добавить, — не как обычно. Давно тебя таким не видел.       Никита с иронией поднял бровь. Улыбнулся с зубами. — То есть обычно я напряжённый?       Юра пожал плечами, вытер взмокший от смущения лоб ладонью. — Ну вроде, — он постарался осмотреться кругом, но взгляд непременно возвращался к щерящемуся Никите. — Но тебе идёт. Это вот идёт.       Они вновь встретились взглядами. Юра заметил, как от его слов щеки Никиты порозовели ещё сильнее, хотя казалось бы, куда ярче. Улыбка не пропала с его лица, но стала спокойнее. Никита смотрел на него так, что уши Юры загорелись. Никита был очень красив. Он бы никогда ему этого не сказал, но он не мог это отрицать глубоко внутри. Он никогда не смотрел на него иначе, чем на близкого друга, но что-то изменилось в тот вечер. Шум воды, шелест травы и чириканье птиц сверху окружали его, и он не слышал ничего, кроме природы и дыхания Никиты рядом. Кругом не было людей, не было никого. Запах озера освежал его, а песок на ладонях возвращал на землю. Их с Никитой лица были очень близко. Так близко, что Юра мог разглядеть трещинки на тонких губах. В тот момент, когда он их заметил, сердце Юры попыталось вырваться из груди. Рот его самовольно приоткрылся. Никита это увидел, его собственные глаза устремились на губы Юры, и это только заставило того дышать быстрее. Он сглотнул слюну. Никита облизнул губы.       Из головы Юры подчистую выбили все мысли этот язык, что прошёлся по нижней губе Никиты, и блеск слюны на ней. Юра чувствовал себя волнительно, но хорошо. Будто именно здесь он и должен быть, здесь ему и место, вдали от всех, с Никитой под боком, что смотрел на него, словно он был сокровищем. Тот же самый Никита, что вечно подшучивал над ним, искрил и смеялся вместе с колдуном, как сумасшедший, казалось, вдруг чувствовал всё то, что чувствовал Юра. Тепло растеклось по его груди.       Глаза Никиты изменились. Юра знал, что взгляд у него самого плывущий, заполонённый мёдом, но его друга это устраивало. Друга, что выглядел, как статуя с его резкими чертами. Именно Никита и начал приближаться первым. В ту секунду Юра любил всё на этом свете: и цветущее озеро, и землю, и людей, и лето, но более всего Никиту, что сам тянулся к нему, его тепло и мягкий взгляд. Никогда ещё Юре так не хотелось кого-то поцеловать, как в то мгновенье. Выпившим не хотелось думать, правильно ли это, что скажут другие, что скажет сам Никита после — разозлится ли, посмеется, или ему понравится. Юре просто хотелось этой близости, хотелось быть рядом, касаться его, и потому он потянулся в ответ. Чужое лицо, чужие приоткрытые губы и помутнённые под ресницами глаза были вот уже совсем близко… — Эй, Никитка-жердь, ты там где?!       Грубый хрипловатый голос разрушил идиллию, и парни отскочили друг от друга, как ошпаренные. Оба стали алыми, как помидоры, будто вообще вся кровь отлила к их головам. Из-за камышей показался местный сотник, тоже в праздничной рубахе, с чем-то красным на лбу и щеках, явно помадой. Он поманил Никиту рукой. — Иди давай сюда, помощь твоя нужна.       Юра, откашлявшись, отвернулся, Никита же зачесал затылок пальцами. — Помощь? Никого больше разве нет? — спросил он, приподнявшись на колени, избегая взгляда колдуна. — Ты смотри мне, не умничай, — мужик упёр руки по бокам. — Нам столов не хватило, хотим из твоей хаты взять, надо, чтоб ты замок отпёр. Как раз поможешь вытащить. Твои маменька с папенькой в городе же.       Рыцарь разочарованно выдохнул и всё-таки посмел взглянуть на смущённого Юру, что смотрел на сотника так, будто тот ему коня загнал. Положил парню руку на плечо, заглянул в глаза. — Посиди здесь, ладно? Я сейчас вернусь, — попросил Никита, и Юра неохотно кивнул.       Тут же отвернулся обратно к озеру, то ли от обиды, то ли от стыда. Никита при виде его такого ещё раз растроенно вздохнул и поднялся на ноги, отряхнул колени от мокрого песка и зашагал за сотником, приговаривая: «быстрей давай, Саныч, пошли».       Юра остался один. На душе стало горько. Пьяной головой он понимал, что другого такого шанса, может, и не будет. Сам он точно больше смелости не наберётся. Никита ещё ладно, он всегда был храбрым, но Юра так не сможет. Это ведь Никита к нему первый потянулся. — Вот же я идиот, а… — выругался себе под нос колдун и тут же сплюнул наземь. — Теперь ещё сам с собой разговариваю.       Никогда ему сотники не нравились, со всеми беда какая-то происходила. Из-за одного такого он себе однажды ключицу сломал, с тех пор он их на дух не переносил, а теперь и подавно. Злился также Юра и на себя. Ему оставалось лишь надеяться, что Никита вновь наберется храбрости сделать шаг вперёд, ибо сам он разве что посмеётся над ним от неловкости момента, да и всё на том. Ему очень хотелось быть таким же бравым, как его друг, но он таким не был. С другой стороны, как он сам себе всегда говорил, нельзя быть хорошим во всём.       Ему вспомнилось, как они вместе пошли на первую охоту, чтобы по-настоящему, без собак и псарей, без взрослых, а сами по себе. На них тогда кабан побежал, а Юра замер от страха. Ему тогда было двенадцать лет, что с него взять, но Никите-то было тринадцать, и он нашел в себе силы оттолкнуть друга и застрелить зверя самостоятельно. Да, Никита потом трясся, как лист, но он застрелил кабана, а Юра стоял, как вкопанный.       Разочарованный собой, он пнул носком сапога озерный камень, и тот, подпрыгнув, плюхнулся в воду. От места, где булыжник упал, поползли узоры, и они успешно отвлекли Юру, чтобы он не заметил, как чуть поодаль начали расползаться точно такие же. Из воды донёсся голос, и Юра испуганно отскочил от берега с сомкнутыми кулаки, но недалеко, потому что конечности его быстро ослабели.       Колдун затаил дыхание. Кулаки его разжались сами собой помимо его воли. Прямо в воде, на самой её хрустальной поверхности, виднелась голова: сначала показался узенький лоб, затем блестящие, как восходящая луна, глаза, и вот уже полупрозрачное лицо светилось лунным светом над водой. Юра резко выпустил воздух из зажавшейся груди. Из воды на него смотрела чудесной красоты дева с пшеничными волосами, что волшебным образом не намокали, с юркими глазками и тонкой шеей. Она вся была полупрозрачная и блестела на свету, смотрела на Юру с интересом и какой-то неподъёмной печалью, от которой на Юру тут же напала горечь. Мавка наклонила голову вбок и приподнялась из воды, открыв осиный стан с накрытыми волосами грудями и острыми плечами. Стоило ей улыбнуться, как Юра ощутил неведомое ему ранее чувство, и ему захотелось войти в воду. — Кто ты? — осипшим голосом спросил Юра, на ослабших руках подползая ближе к краю воды.       Мавка не ответила, вместо этого проведя тонкой ладонью по поверхности водной глади, и по ней побежали мелкие волны. — Полная луна взошла, — протянула она, устремив глаза ввысь, где только-только поднимался желтоватый круг луны. — Она позволила мне выйти.       Голос девушки щебетал птицей, и Юре показалось, что он услышал звук арфы, которую он слышал когда-то в университете. — Позволила выйти? — спросил он, в голове его разошёлся туман. — Я тоскую по свету солнца, — продолжала мавка, её прозрачная грудь не вздымалась. — Мои сёстры и я не можем им греться. Нам нет места на белом свете.       Мысли Юры окончательно помутились от меланхоличных глаз, что будто притягивали его к себе. Его пальцы уже касались воды, он стоял на коленях на берегу, а мавка приближалась к нему, хотя даже не двигалась с места. Просто плыла к нему, словно подталкиваемая сзади ветром. Он не заметил, что стоял штиль. — Такому прекрасному созданию, как ты, нет места? Девушка улыбнулась, и на мгновенье Юре даже показалось, что её прозрачные бледные щёки порозовели. От этого сердце Юры забилось чаще, прямо как оно разогналось при виде раскрасневшегося от веселья Никиты всего несколько минут назад. Юру будто бил жар. Только Никита горел здоровым юношеским румянцем, кровь с молоком, как краснеют мужики от труда, как алеют мальчики, скача на конях, как наливаются женщины от добрых слов. Никита пылал жизнью, а мавка будто буквально залилась кровью на белом, как снег, мертвецки аристократичном лице. — Ты считаешь меня прекрасной? — поинтересовалась русалка, смущаясь, за ней тянулись водяные хвосты.       От озера повеяло холодом. Юра дёргано кивнул. — Ты восхитительна. Мавка вновь улыбнулась маленькими зубками в аккуратном рту. — Ты и сам недурён, юноша, — пропела русалка, подплывая всё ближе и ближе, пока она не оказалась совсем вплотную к нему, глаза её смотрели куда-то ему в область открытой груди. — Чем я тебе нравлюсь?       Юра проглотил слюну, и та прошлась по просохшей глотке. Лицо мавки было прямо напротив его собственного — протяни руку, и коснёшься алебастровой кожи. — Твои волосы, как летняя пшеница, — зашептал Юра, околдованный её красотой. — А глаза, как два хрусталя. Я ими заворожён.       Вечернюю тишину заглушил птичий смех, звонкий, высокий. Мавка рассмеялась, и Юра на мгновенье испугался, в груди похолодело. Но русалка вдруг замолкла, всмотревшись в Юру, будто пытаясь найти что-то, узнать. — Ты поэт?       Губы Юра расползлись в улыбке. Смущение захлестнуло его, как сумеречная прохлада. — Можно и так сказать.       Мавка протянула к нему тоненькую ладошку, осторожно, боязливо. Прикусила нижнюю губу. — Позволь коснуться тебя, юноша, — тихо попросила девушка, её тонкие пальцы застыли у виска Юры.       Маг разинул рот, порываясь ответить, но язык перестал слушаться. Юра пару раз раскрыл рот только для того, чтобы ни единое слово не смогло из него вырваться. Он судорожно закивал головой, и мавка вся засветилась от удовольствия. Холодная и твёрдая, точно ледяной металл, кожа коснулась лба Юры, затем ладонь легла ему на щеку. Юре даже показалось, что лицо его начало пощипывать, словно от мороза, а мавка продолжала гладить его по красной щеке. — Ты такая красивая, — пробормотал Юра, и русалка вновь улыбнулась ему, поглаживая большим пальцем скулу.       Вдруг, лицо мавки начало отдаляться, и Юра ощутил непреодолимую тягу следовать за ним. Жёсткая хватка на его щеке также тянула его за собой, и Юра заскользил коленями и ладонями по влажной тине. Он ощутил ледяное дыхание на своих губах. В голове плыло, в ушах что-то зажужжало, а более он ничего не слышал. Сердце его колотилось, как бешеное, пока он тянулся всё дальше и ниже, к воде, за невероятной красоты мавкой, что влекла его за собой. Он не знал, сколько прошло времени, но уже успело стемнеть. Сумрак накрыл озеро, звезды проглядывались сквозь мутные облака. Их свет отражался в воде и в блестящих глазах мавки. Юре было хорошо и спокойно, пока он полз в воду. Ему оставалось всего несколько локтей, как вдруг шум в его ушах заиграл по-новому. Сквозь жужжание кто-то верещал. Бил по ушам. Затем что-то запищало, как бывает, когда стоишь рядом с пушкой, из которой вылетает ядро, и тебя оглушает, и ты не слышишь уже ничего, кроме писка и шума крови в собственных венах. Лицо мавки изменилось. Ожесточилось, с него сошли все нежные округлые черты, оно обострилось. Озлобилось. Глаза её стали меньше, уже. Нос удлинился, скулы стали чётче. Выражение лица тоже изменилось, оно накрылось яростью. Мавка злилась и смотрела уже не на Юру, а куда-то позади него. Из-под истончившихся губ показались клыки, чудовище оскалилось. Ногти на щеке Юры выросли в когти, что впились парню в кожу. Раздался ужасающий визг, и лицо мавки пропало. Перед собой Юра увидел небо, и теперь он лежал на мокрой земле. Он понял, что кто-то перехватил его поперек живота и оттащил назад. Он наконец разобрал слова. — А ну, изыди, тварь! Пошла прочь! Вернись, откуда выплыла!       Кричали у него над ухом. Взгляд Юры остановился на озере, чтобы он мог заметить костлявую, обтянутую желтоватой кожей фигуру и клыкастое гневное лицо. Мавка издала режущий ухо визг и бросилась обратно в воду, откинувшись на спину. Спокойствие ушло, и Юра наконец ощутил, как сердце вырывается у него из груди, а щеки горят. Он всё-таки ощутил себя загнанным в угол животным, что поймали в силки. Он испугался. Хотелось кричать.       Крепкая рука под грудью помогла ему ощутить землю под ногами. Он огляделся, и увидел перед собой теперь уже взволнованное и раздражённое лицо Никиты. Тот сел на колени, чтобы схватить его за шею. — Ты что, свихнулся?! Она бы затащила тебя в озеро, и ты бы сгинул! Сам ведь знаешь, ты помереть решил?! — кричал на него друг, и Юра, все ещё дезориентированный, растерянно заморгал и начал осматриваться кругом себя. — Она ведь… — начал бормотать он себе под нос, схватившись ладонью за своё лицо. — Я же… Она была другая.       Никита с недовольным выражением закатил глаза и покачал головой. — Ещё бы, другая. Мужики же говорят, что нельзя слушать их, нельзя смотреть — заворожат, — гаркнул Никита, взявшись за щёку Юры, и отвернул его лицо от себя.       Маг ощутил что-то тёплое на скуле, помимо горячих пальцев Никиты. Вдоль по лицу потекла кровь. Он чувствовал жжение от порезов. Никита хорошенько осмотрел рану, вытер кровь с челюсти пальцем. — Никит, она такая была… — зашептал Юра мечтательно. — Ты знаешь? Как скульптура.       Рыцарь неодобрительно сжал губы, и будто даже разочарованно выдохнул. — Они все такие. Тебе что нравится, они так и выглядят.       Юра задумался. Удивительно, что у русалки не было коротких русых волос и карих глаз. Узкого торса и крепких рук. — Придурок. Сожрали бы тебя, и всё на том, не приди я к тебе.       «Слабак. Мягкотелый. Тряпка», думал Юра, пока Никита платком вытирал кровь с щеки. Рана всё ещё жгла. — Никит, — позвал друга Юра, глядя пустыми глазами куда-то в землю. — А что ещё мужики говорят?       Рыцарь посмотрел на него, и по его выражению Юра понял, что подумали они об одном и то же. — Русалки — мстительные духи. Обделённые светом, — обречённо ответил ему Никита, облизнув губы. — Они ходят по ночам. Запоминают жертв и преследуют их, если от них посмели убежать.       Юра тяжко выдохнул. — Она ведь придёт, так? — прошептал он, брови его сломались.       Никита, немного помедлив, кивнул. Наступила ночь.

***

— А я ведь даже не подумал, что это монстр. Она такая красивая была… Я про всё на свете забыл.       В ночной тишине голос Юры звучал особенно хрипло. За окном стрекотали сверчки. Рядом с Юрой на кровати дремал Никита. Юра знал, что тот его не слышал, но всё равно говорил, больше сам собой, без надежды на ответ. — Ты знаешь, а она всё-таки чем-то похожа на тебя. Было в ней что-то вот такое вот, не знаю… Плечи у неё острые, как у тебя.       Они с Никитой тогда ещё, у озера сошлись на мысли, что в ночь на Ивана Купала им обоим ничего не грозит - ни один монстр из глоссария университета Юры не смел вылезти в эту священную ночь. Только вот по её окончании ничего не мешало мавке наведаться к мирно спящему Юре и утащить его к себе на озёрное дно. Хорошей идеей было бы сжечь тварь волшебным огнём, и это сработало бы, будь ею околдован Никита. Оба парня понимали, что подверженный чарам Юра никого не сожжёт, а скорее всего просто застынет от страха, и потому сошлись на простой идее — они вместе ночуют в пустующем доме Никиты, и именно ему и придётся бороться с чудовищем, когда оно всё-таки придёт.        Луна выглядывала из окна. Её свет серебряной сеткой оконной рамы ложился на расслабленные лицо Никиты, мягкий изгиб бровей, приоткрытые губы. Юра громко вздохнул. Он не мог заснуть, зная, что его ждёт. — Я и в правду слабак, а, Никит? Не смог разглядеть чудище перед собой. Дал себя околдовать…       Никита всё также бессовестно спал у него под боком. Ночь была почти чёрная, не считая луны. Она пугала Юру, и он стискивал пальцами край одеяла. — Из нас ты всегда был самым смелым, — с горечью произнёс Юра, глянув на Никиту. — Я всегда хотел быть, как ты. Я же знаю, ты тоже боишься. Все боятся. Но ты всегда побеждаешь страх. Это ведь и есть смелость?       Дыхание Никиты было мерным, оно огревало Юре руку. Юноша был тёплым, и тепло рядом успокаивало Юру, он постепенно расслаблялся. — Я знаю, что бы ты ответил. Мол, «смелость не в том, чтобы махать мечом», но мы оба знаем, что я не такой, как ты. Всегда сбегал от своих проблем. Хотя, это тоже талант… — Юра.       В груди парня вновь похолодело. Сердце его замерло. Все вокруг будто застыло вместе с ним, и тишина стала более заметной после того, как её прорезал жуткий голос за окном. — Юра…       «Злые духи ходят под окнами, зовут людей по именам. Если дверь не заперта, не жить человеку на этом свете, не каждому духу приглашение нужно. Зовут по имени, и ежели ответишь — заберёт тебя с собой. Не смей отвечать, не думай отзываться на их зов. Это предвестник смерти». Так говорили мужики. Юра не мог видеть окно, за которым слышался голос, но мог разглядеть его в зеркале. Оно было пусто. — Юра… — продолжал звать его грубый низкий женский голос.       Дыхание Юры ускорилось. Он запаниковал, присел на кровати, оглядываясь по сторонам. Быстро захлопал рукой Никите по плечу. — Эй, Никит, вставай! Ну, давай же… Чёрт! — он начал тормошить его, и Никита, резко проснувшийся, раскрыл глаза. — Никита, пожалуйста, вставай! Никит!       Рыцарь вскочил, явно в полном сознании, и начал оглядываться кругом себя, пока Юра вцепился ему в предплечье. Никита посмотрел в зеркало, и Юра последовал за ним взглядом и едва не закричал, не закрой ему Никита рот ладонью. Прямо в окне стояло лицо, бледное. Почти что белое, тощее, злобное, оно прижималось к стеклу. От страха, Юра неестественно запищал Никите в руку. Тот посмотрел на него строго. — Не кричи, молчать! — зашептал он наскоро. — Нельзя дать ей знать, что мы её видели. Сиди тут.       Брови Юры сошлись у переносицы. Неохотно, он кивнул, испуганно хныкая. Никита отнял руку и, откинув одеяло, осторожно приподнялся с кровати. Тихо, стараясь не издавать ни звука, он встал на пол. Протянул руку, взял у кровати меч, уже вынутый из ножен. Перехватил его покрепче, взял в обе руки, посмотрел на Юру, что вжался спиной в стену. Тот был ни жив ни мертв, обескровленный, испуганный. Никита приложил палец к губам. — Давай, как обговаривали, — зашептал он и кивнул в сторону окна. — Что бы ты не делал — не смей ей отвечать. Понял?       Маг судорожно кивнул. Стоило бы спалить её, но на Юру накатил такой страх, что он едва дышал. Рана на щеке пылала. Никита, всегда такой самоотверженный и бравый Никита осторожно прошел к двери, нагнувшись перед окном так, чтобы его не заметили. Юра видел, что он тоже боялся, по лицу его видел, по подрагивающим рукам. — Юра, — продолжала звать его мавка за окном, нагоняя только больше ужаса.        Никита встал за пока ещё закрытой дверью, кивнул Юре, хорошенько перехватил меч в руках. Тот блеснул на свету луны. Медленно и осторожно приподнял засов на двери, отпер её. Глаза Юры округлились от паники, он будто остолбенел при виде теперь уже плотной, непрозрачной фигуры, что переступила порог и медленными шагами заскользила по комнате, в сторону кровати, не заметив тени Никиты, что выглядывал из-за двери. Рыцарь заметил, как у и так бледного Юры вся краска отлила от лица. Пальцы его едва ли не рвали одеяло. Мавка замолкла, теперь только подвывая, протягивая к чуть живому Юре костяные руки. Парень затрясся на кровати, будто ребёнок пытаясь спрятаться за одеялом. Никита и сам был напуган, но таков уж он был, что о себе заботился не так сильно, как о других. Защищать своих близких было его неотъемлемой потребностью, и со страхом он боролся гораздо легче, если в опасности был кто-то, о ком он заботился. С Юрой всё было гораздо легче — бей или беги, и зачастую он предпочитал второе, от греха подальше.       Ощущая в руке приятный вес меча и резьбу эфеса, Никита тихо вышел из-за двери. Юра, точно заколдованный не отрывал от призрака круглых глаз, что только и показывались из-за одеяла. Это был плохой знак. Никита вспоминал, что говорил ему дед под водкой — духи из мира мёртвых, нельзя им в глаза смотреть, а не то душу утянут, через глаза, зеркало души. Он поспешил замахнуться, и, когда призрак уже стоял около кровати, лезвие меча плавно и мягко вошло мавке в плоть, разрезало ей шею и разрубило кости. Голова русалки свалилась с её плеч, упала на пол покатилась под деревянный комод у стены. Тело её застыло с протянутой рукой, пошатнулось, задрожало, прямо как Юра, и упало на кровать, как раз парню на ноги. Тот вдруг закричал, так громко, что вся деревня, должно быть, проснулась. Юра задёргал ногами, стараясь оттолкнуть мёртвое тело от себя, не переставая неистово кричать, пока труп не свалился на пол, из раны потекла чёрная, как смола, кровь. Пусть Юра и замолк, но не переставал громко и часто дышать, дрожать и обхватывать себя руками, а глаза его помутнели, стали белые, как молоко. Никита бросился к нему. — Эй, Юра, ты чего? Очнись!       Меч остался лежать у кровати рядом с мертвячкой, и Никита постарался взять друга за плечо, но тот оттолкнул его руки, отполз, будто от огня. — Не трогай меня! — взвизгнул он, лицо его перекосилось.       Никита смог разглядеть чары в чужих глазах. В отличие от Юры, он этому не учился, но он быстро схватывал. У него была хорошая память. Вот только это никак не помогло ему вспомнить, что же делать в такой ситуации. Вечно уверенный в себе и саркастичный друг метался по простыням, как олень перед телегой, с белыми, как снег, глазами, а когда Никита его касался — отскакивал прочь. — Не трогай, уйди! — кричал Юра, и только ему да Богу известно, что именно парню тогда виделось в его кошмарах наяву.       Никите пришлось действовать по наитию, как знал. Он присел на кровать, совершенно не уверенный в своих силах, и попытался схватить друга за руки. Тот то и дело пинался, брыкался и шипел. — Стой, прекрати! — крикнул Никита, пытаясь удержать Юру на месте. — Остановись, это я, Никита! Слышишь? Это я!       Юра всё не упускал возможности извернуться, но не от злобы, а от страха. Никита видел, в каком состоянии находился его друг. Он крепко стиснул его ладонь в своей и прижал к собственной груди, перед этим распахнув рубаху. — Это я, Юр, слышишь? Вот, моё сердце, бьётся. Слушай, — он обеими руками удержал чужую ладонь у своего сердца. — Слышишь? Я жив, ты живой. Давай, очнись.       Ощутив что-то, Юра замер. Дыхание его, и так неровное, окончательно сбилось. Он застыл с полусогнутой спиной, и, кажется, и в правду что-то услышал. Белёсые глаза остановились на Никите, рот парня раскрылся, брови разошлись. К радужке глаз вернулась зелень, свежая, весенняя. Юра посмотрел на Никиту, теперь уже осмысленно, и издал какой-то сломанный, сжатый звук горлом. Распахнул рот так, будто собирался начать плакать, и упал Никите лбом на плечо, шумно задышав через теперь стиснутые накрепко зубы. — Твою мать, зараза, зараза!.. — затараторил он Никите в рубаху, и парень положил ему руку на спину. — Чёрт, Никит, это же… — Всё, ты в порядке, я в порядке, мы оба в порядке.       Рыцарь почувствовал, как его рубашка намокла то ли от слез, то ли от слюны. Но Юра не плакал. Стонал только иногда, как от боли, и мотал головой из стороны в сторону. — Как же страшно было, Никит… — говорил он, цепляясь пальцами ему за воротник. — Почему так страшно?       Никита пожал плечами. — Мавка потому и мавка, что наводит страх. Всё с тобой нормально.       Юра замотал головой. — Не, я ж струсил. Как баба какая, трухнул. Ты бы так не сдался, — он приподнялся, чтобы посмотреть другу в глаза. — Я ж сидел тут, дрожал, как осиновый лист. — Кто знает, может, и я бы так сидел.       Юра усмехнулся на это и отвернул голову. — Нет, брат, ты всегда был храбрым. Ты же её убил, в конце-то концов.       Никита пожал губами, посмотрел в сторону, в окно. — Храбрость ведь не в том, чтобы мечом махать.       На это Юра почему-то рассмеялся, тихо, слабо. Закрыл глаза рукою. — Я ведь знал, что ты так и скажешь.       Никита улыбнулся ему в ответ. Вздохнув, Юра привалился ему обратно на плечо. Рука Никиты скользнула к его спине, пояснице, мягко погладила. Юра продолжал глубоко дышать, успокаивая себя и сердце, сидел так долго-долго. Никита прижался губами ему куда-то в волосы, горячо поцеловал лоб и остался сидеть вместе с ним, думая о чем-то своем в тишине. — Она потому к тебе и прицепилась, — всё же заговорил он через время, гладя друга по затылку, — потому что ты усомнился в себе. Потому что злился на себя. Что ты не храбрый, не смелый. Что не смог поцеловать меня.       Юра подавился слюной, закашлялся прямо в его руках, и Никите пришлось стучать ему по позвоночнику ладонью. Мир кругом обрушился от чужих слов. Не мог же Никита издеваться над ним в такой момент, да ещё и вот таким вот образом? А если он не издевался, то зачем напомнил?  — Вот, о чём и говорю, — укоризненно добавил рыцарь, ткнув Юре пальцем в грудь. — Они чуют слабость. Поэтому и нападают. Но знаешь, что я тебе скажу?       Юра отрицательно помотал головой, затем кивнул, мол, «говори». — Ничего стыдного в слабости нет. Она бывает у всех. У меня тоже, — продолжил Никита, взяв колдуна за плечо. — Разница в том, поддаёшься ты ей или нет. Вот и всё.       Юра посмотрел на него очарованно, потом усмехнулся. Взъерошил мокрые волосы рукой. Дурацкий Никита всегда знал, что сказать, как успокоить, чем помочь. Юра чувствовал себя защищённым рядом с ним.  — «Вот и всё», — спародировал он и сложил руки на груди. — Будто это так просто. А если я не могу? — Всё ты можешь, я ведь тебя не первый день знаю, — отрезал Никита, положив ладонь ему на предплечье. — Ты на самом деле смелый. Просто не знаешь этого. Мы с тобой по разному смелые, понимаешь? Ты и я.       На пару мгновений, Юра насупился. Задумался. Вновь помотал головой. — Не понимаю.       Никита улыбнулся хищно, издевательски. Убрал руки, выпрямил спину, как на поединке. — А вот смотри, — он взмахнул рукой между ними. — Поцелуй меня.       Юра еле сдержался, чтобы вновь не закашляться, но вместо этого только вздёрнул брови. Ему вновь стало страшно. Страшно разочаровать себя, Никиту, доказать себе, что он слаб, не способен, не сможет. Но Никита напротив придавал ему сил, и это заставило Юру трепетать. Только просьба всё равно оставила какую-то дыру внутри, которую нужно быть заполнить.  — Чего-чего? — Поцелуй меня. Как у озера хотел.       Колдун почувствовал себя снова загнанным в угол. Бессознательно, он обнял себя руками, попытался закрыться. Он ожидал многого, но точно не этого. Подобная страсть в моменте казалось подходящей, но знать вот так, что Никита и сам этого хочет, это совсем иное. Чувства ударили его обухом по голове. Он замолк на несколько секунд, пытаясь разглядеть в друге усмешку, но её не было. — Может, ты сам тогда? — боязливо спросил он, но Никита цокнул языком. — Вот ты болван, а, в этом же и смысл, — начал раздражаться он. — Давай, вперёд.       Лицо Никиты вновь оказалось перед лицом Юры, но на сей раз рыцарь не двигался. Смотрел на него с вызовом, но искренне. Без издёвки, как раньше. Колдун облизнул губы, присел тоже прямее, зачесал челку назад, словно она поможет ему набраться духу. Его хватало, чтобы смотреть Никите прямо в глаза, а не трусливо глядеть в простыни, и на том спасибо. Он до сих пор не мог поверить в то, что слышал. Он сумел осознать свои чувства всего только пару дней назад, и ему вот уже говорили, что можно. Юра в последний раз проглотил слюну, и, как бы спрашивая, точно можно ли, поднял брови. Никита кивнул, выжидающе глядя на него, на губах лёгкая улыбка. Юра приподнялся на коленях, подполз чуть ближе, и так и застыл, не переставая пялиться на чужие губы. Никита, не выдержав, закатил глаза. — Что бы сказал твой отец, глядя сейчас на тебя?       Ровно в ту же секунду, как он закончил говорить, Юра подался вперёд. Что-то внутри колдуна взорвалось, как бочка с порохом, когда он заставил себя коснуться чужих губ и ощутить их на себе. Никита, кажется, не особо-то в него и верил, потому как явно удивился и дёрнулся от его напора, но тут же расслабился и утонул в поцелуе. По началу он сам не знал, куда деть руки, и просто замер с ладонью в воздухе, когда Юра прижался к его губам, и слабо выдохнул. Колдун схватил его за плечо, наклонил голову, и мягко поцеловал в нижнюю губу. Что-то в разуме обоих растаяло, в груди теплело. Губы Юры были мягкими, хотя он их, не прекращая, кусал, а может, в том и было дело. Целовал он его тоже мягко, осторожно, но с каким-то ненасытным чувством, которое он пытался вложить в их первый поцелуй. Никита наконец пришёл в себя. Его ладонь легла Юре на щеку, чтобы аккуратно придержать его лицо, несколько пальцев оказались за ухом. Никита охотно ответил, и поцелуй становился всё более влажным, пока Юра не оторвался от него, чтобы посмотреть безумными мокрыми глазами. — Теперь понимаешь? — тихо спросил Никита, лунный свет обрамлял его фигуру. — Понимаю, — также тихо ответил Юра, прежде чем поцеловать его вновь, крепче, увереннее, с рукой на чужой талии.       Ночь, оказывается, тогда была светлая. Яркая. Как на Ивана Купала.