Импотент

Чем ближе Максим подходил к определённому дому и поднимался к определённой квартире в Томске, тем больше он волновался. С учётом того, как звучало приглашение сюда, то он и не сомневался, что с порога они сразу приступят к делу. Дойдя до двери, Иртышский робко постучался, благо, его точно услышали. Послышались шаги, и на пороге показался Матвей, мягко улыбаясь. На нём был его обычный классический костюм; создавалось такое ощущение, что он из официальной одежды не вылезает вообще. Но только сибиряки знали, что это его образ не только для встреч со своим начальством и собраний, но ещё и для «игр». Максим на негнущихся ногах заходит в квартиру, отвечает отказом на любезное предложение налить чаю для спокойствия и проходит в спальню. Это комната поражает его каждый раз: здесь светло, просторно, и даже кровать большая, на ней хоть три человека уместится, но Тумов принципиально живёт тут один. Омск гипнотизирует взглядом мебель, поджимает губы в нерешительности. Матвей подходит сзади, поглаживает плечи, аккуратно снимает куртку с них и целует шею, приподнимаясь на носочках. Высокая фигура ссутуливается, расслабляется, становится податливой, и её ведут к кровати, усаживают на застеленный матрас. Томск стягивает повязку со лба, слегка зачёсывает волнистые волосы назад и отходит, усаживаясь на деревянный стул напротив кровати. Уже разомлевший Иртышский это, разумеется, видит и вновь напрягается. Матвей замечает, как он может не заметить, говорит что-то вроде «не стоит так волноваться, это же не в первый раз» и достаёт из ящика внушительную бутылочку со смазкой. На все случаи жизни хранит. Между ними расстояние всего полметра, поэтому они тянутся друг к другу, чтобы передать бутылку. Она, конечно же, не холодная, потому что хранилась в столе, причём так же почётно, как и все документы. Тумов закидывает одну ногу на другую и начинает направлять: — Раздевайся. Игра началась. Максим скидывает с себя мятую футболку, старые спортивные штаны и ловким, насколько это возможно, движением в ту же кучу отбрасывает и боксеры. Нагой вид его смущает, и он пытается прикрыться. — Милый, раздвинь ноги, чтоб я тебя видел. — При этом на лице такая невинная улыбка, словно они собираются просто поиграть в мяч. Иртышский повинуется, отставляет бёдра далеко друг от друга, впиваясь в них до красных отметин, чтобы подавить желание прикрыться. — Молодец, — Тумов лучезарно улыбается. — Доставь себе удовольствие, дорогой, я хочу взглянуть. Омск понимает, что это — часть игры. Он сглатывает, глубоко вдыхает и выдыхает. — Ты всё ещё можешь произнести стоп-слово, Максим. Они смотрят глаза в глаза. Максим намерен пойти до конца, так что сегодня без «лимона». Он прикрывает глаза и руками ведёт от шеи вниз. Останавливается на груди, трёт большими пальцами соски, шумно выдыхает. Спускает руки ещё ниже, слегка царапая кожу на впалом животе, и доходит до паха. Здесь он на момент застревает: немного путается пальцами в светлых лобковых волосах и откровенно не знает, что именно хотел бы увидеть Матвей. Словесных указаний не поступает, но взглядом карие глаза намекают на отложенную в сторону бутылку. Иртышский горит своими щеками, но в руки её берёт, откупоривает и льёт на пальцы. В момент, когда нужно решать, что конкретно делать, смущение вдруг накрывает с усилием, и Максим откидывается на кровать, чтобы только не видеть изучающего взгляда. Руки тело знают хорошо, справятся сами. Он обхватывает пальцами ствол члена, ладонь легко скользит из-за смазки, его почти пробивает на стоны. В голове лишь спутанные мысли и бешеный стук сердца. Омск слегка приподнимается на локтях и видит, насколько изучающе смотрит Тумов. Откуда-то вновь накатывает похоть, и, поразмыслив немного, Максим убирает руку с члена, доливает на неё немного смазки и после глубокого вдоха, вставляет в себя сразу два пальца. Зардевшийся, он одним глазом замечает, как широко распахнулись чужие веки в удивлении. Про себя Максим подмечает: «И как его могут импотентом называть? Он ещё похлеще молодых может…» Однако и эта мысль моментально затерялась среди тысячи других в лихорадочном вихре. Матвей наблюдал внимательно. В брюках было до безобразного тесно, но он не смел останавливать это представление. Пальцы раздвигали мышцы определённо напоказ, кожа вокруг краснела от натяжения. Левой рукой Иртышский мял простынь, правую толкал глубже. — Максим, — голос звучит слегка взбудоражено. — Глубже. Максим кусает щёки изнутри, повинуется. Резко проталкивает оба пальца глубоко внутрь. Стонет громко из-за контакта фаланг и простаты. Выгибается, покрывается мурашками, останавливается. — Ещё, милый. И он следует этому голосу, продолжает грубо иметь себя своими же пальцами, только бы смотрящий был удовлетворён. Омск чувствует, как подступает волна удовольствия, он бы и ей отдался. Однако Матвей его обрывает: — Стой. Максим послушно останавливается, убирает от себя дрожащие руки. Видит, как его подзывают и спускается в проём между кроватью и чужими ногами. Тумов наконец ставит обе ноги на пол, чуть раздвигает, после чего расстёгивает ширинку и словно вопрошает: — Поможешь мне, милый? Само собой, это не вопрос. Иртышский приближается к чужому напряжённому члену. Давно он не видел чужих половых органов вблизи. На пробу он касается плоти рукой, водит, стараясь не причинить боли, после чего неуверенно берёт в рот головку. На затылке волосы подбадривающе поглаживают, успокаивают снова скакнувшее волнение. Максим берёт наполовину, рот рефлекторно заполняется слюной. Томск над ним шумно выдыхает. Сжимает волосы на затылке, заставляя насаживаться глубже. Омск давится, задняя стенка горла раздражается, но он держится, не отстраняется совсем, лишь для того, чтобы взять в рот снова. Даже такое медленное движение вынуждает Матвея тихо простонать. Тумов оттягивает Максимову голову, а затем притягивает. И с каждым разом сильнее и быстрее. Иртышский подстраивается под этот темп, левой рукой помогая себе заглатывать, а правой удовлетворяя себя в ритм ко всему происходящему. Томск стонет громче, особенно когда снизу поступают вибрации от чужих звуков. Он царапает ногтями кожу головы, больно натягивает волнистые волосы. Максим стонет особенно громко, кончая себе в руку, и вслед за ним глубоко в глотку изливается Матвей. Омск отстраняется, громко кашляет, сплёвывает сперму прямо на чистый пол. Тумов ещё пару секунд приходит в себя, застёгивает ширинку и смотрит на пострадавшего Максима. У него в уголках глаз слёзы от боли. Матвей мрачнеет, спускается на пол, берёт в свои руки его лицо. — Ты хорошо себя чувствуешь? Иртышский сначала хрипит что-то невнятное, а потом, прокашлявшись, сухо отвечает: — Да. Томск качает головой, лезет к столу, достаёт пачку влажных салфеток. Оттирает семя и смазку с рук и лица, коротко целует в нос. Заправляет прядку за ухо, информирует: — Я сейчас принесу тебе таблетку, чтобы горло не болело, а ты залезай под одеяло, а то на полу ещё простудишься. И уходит в сторону кухни. Максим с последними силами забирается на постель, и укутывается в кокон. Глотку саднит, от самого себя противно. Тумов появляется спустя пару минут в домашних длинных шортах и футболке, несёт с собой пачку таблеток и воду. Он присаживается к Омску и гладит его по торчащим из-под ткани волосам. Тот в ответ нехотя высовывает голову. — Пить хочешь? Максим кивает и забирает стакан, жадно вливая в себя всё до последней капли. Взамен на опустевшую посуду он отдаёт маленькую таблетку. — Вот, рассасывай, тебе станет лучше. Иртышский кладёт белый кружочек на язык и ложится обратно. Матвей поднимает край одеяла и укладывается рядом, прижимает дурную голову к груди и гладит всё, до чего может дотянуться. — Я тебе не противен? — Подаёт сиплый голос Омск. — Нет, конечно. Ты просто замечательный, Максим. Иртышский сам себе улыбается, никто не в состоянии это увидеть. Пожалуй, он ненавидит себя уже не так сильно.