Поздно

— I think we could last forever — I'm afraid that everything will disappear — Just trust me

✧ ✧ ✧

Ночные огни мелькают за тонированными стеклами такси, быстро сливаясь в растянутые яркие линии пульса огромного города. В нём легко затеряться. Ты лишь крохотная песчинка, ничего не значащая для всей вселенной, которая любит лишь издеваться, изредка подсовывая возможности почувствовать себя счастливым. Как будто дает тебе его — счастье — и сразу же отбирает, боясь, что тебе настолько понравится, что привыкнешь. Горькое такое, острое, кратковременное счастье. Быстротечное время, сбитые вздохи, переходящие в стоны, губы, сливающиеся в поцелуях и касания, что ни с чем в этой жизни не сравнятся. Хёнджин вздыхает, одергивая себя и отнимая руку от рта — ставший привычкой жест, когда мысли закручиваются в спираль и возвращаются к нему. Неумолимо. Всегда. Язык наскоро проходится по губам, взгляд пытается выцепить за пределами автомобиля хоть что-то знакомое или по крайней мере то, за что можно зацепиться. Везде, где бы ему не приходилось быть, абстрагироваться удается. Здесь же — нет. Этот город даже не родина, он прожил здесь всего несколько лет, начиная со старших классов, когда они впервые встретились...

"Я люблю тебя, Джинни". Руку держит крепко, но взгляд поднять боится. В нём утопиться можно. Нежный, глупый, возлюбленный…

...заканчивая третьим курсом университета, с которого вылетел и слава богу. Или не слава и не богу вовсе. "Жизнь дерьмо" — решил он тогда, когда всё пошло по накатанной и окрасилось в нежнейшие цвета разбитых вдребезги рассветов, измазанных чем-то несправедливым до спазмов в сердечной мышце.

"Не уходи, пожалуйста...". Голос дрожит и срывается, разбивая даже тишину.

Блядь. Что-то внутри всегда клокочет, будто наружу рвется, стоит только вернуться сюда. Ему не по себе. Он нервно зачесывает длинные тёмные пряди назад дрожащими пальцами и кусает вопреки всем законам логики губы. Все такое знакомое… И в то же время нет. Будто чужое, инородное.

"Мы больше не будем вместе, солнышко". Капли, срывающиеся с глаз и пропитывающие ткань толстовки, стекают ручьем по бледным щекам с самыми прекрасными веснушками во всей ебучей вселенной…

Он сам так решил. Потому что солнышко бы погибло в этих руках, ему нужен был кто-то другой, кто-то, кто его по-настоящему достоин, кто будет любить и беречь его от всех невзгод.

Больно.

Кто будет смотреть на него с нежностью и любовь делить поровну. Заправлять волосы за ухо, готовить завтрак вместе, целовать по утрам и вечерам. И вообще целовать постоянно, гладить, касаться, касаться, касаться...

Сука, как же больно.

"Я хочу, чтобы ты был счастлив, блядь!". Разбитое стекло и окрашенный кровью кулак, в который вонзились острые осколки.

Хлопающие двери, истерики, слёзы, пьяные поцелуи, дикий секс, снова слёзы. Больше не вместе. Так было нужно. Так было правильно. Хотя рвало на части, дробило на них же и крошило в пыль. Важно ли это всё сейчас? Теперь, когда всё уже давно в прошлом. "Найди себе кого-нибудь, пожалуйста, прошу тебя, умоляю" — шептал, умоляя же, в самые губы. "Я ненавижу тебя, как же я тебя ненавижу, я видеть тебя больше никогда не хочу" — отвечал на поцелуи, обливаясь слезами... Хочет видеть. Не хочет отпускать. Никогда не хотел. Так просто было надо. От сердца кусок оторвать, пока рана ещё не будет такой большой, пока её ещё можно будет залатать кем-то. Большие зияющие дыры уже ничем не спасти. Хёнджин думал, что сделал всё, что мог, все, что было в его силах. Он хотел, как лучше. Лишь хотел, как лучше для Ликси. "Я тоже люблю тебя, безумно..." Машина останавливается и выпускает наружу. Воздух ещё тёплый, но уже отдаёт осенней прохладой. Ветер трепетными мазками ласкает усталые щеки с обострившимися на стрессах скулами. Взгляд холодный, флегматичный, но при ближайшем рассмотрении внутри что-то плещется. Чёрная тихая вода, под которой погребен заживо. Шаги гулко отстукивают по тротуару, мимо проходят люди, город живет и дышит, но всё кажется таким пустым, таким ненастоящим, призрачным, удушливым, тягучим и тяжелым. Останавливаясь перед дверями Хёнджин позволяет себе замереть перед тем, как натворить глупостей последний раз в жизни, собрать все свои силы, всё своё мужество, чтобы просто войти и ничего не почувствовать. Увидеть его и понять по глазам, что нашел-таки, нашел того, кому будет дорог. «Но не так дорог, как мне...» В кармане кое-что очень дурацкое, напоминающее о том беззаботном времени, когда целоваться впервые было смешно и волнительно, будто по телу рассыпались солнечные зайчики, щекочущие изнутри и светящиеся под кожей концентрированными сгустками самых трепетных чувств. В голове полнейший иррациональный идиотизм. Он вообще не должен был быть здесь, не должен был возвращаться, должен был забыть все это как сон и жить дальше. Он, чёрт подери, вообще здесь проездом! Но к Феликсу тянуло неистово. Хотелось просто увидеть и на этом всё. Даже не встречаться глазами было бы гораздо лучше. Он сделает хуже своим появлением, даже с самыми светлыми намерениями, но кого он обманывает? Он просто хотел почувствовать и коснуться ещё хотя бы один раз. Этот раз будет последним. Последний шанс. Именно поэтому им не хотелось разбрасываться. Самолёт завтра в 10 часов утра, в аэропорт придется выехать ещё на рассвете. А там дальше, за облаками, новая жизнь, в которой есть уже всё, что нужно. Но нет его. Хёнджин тряхнул волосами, чтобы сбросить наваждение, вдохнул как можно глубже и нацепил на лицо маску, которую бережно и педантично вырезал собственными руками вот уже почти 4 года, доводя каждую чёрту до совершенства и апогея самообладания. На ней не было эмоций, она до холодного флегматично выдавала даже дежурные улыбки, а настоящие на этом лице больше не появлялись. Знакомые знакомых нехотя выдали, где можно его найти, но, по всей видимости, в этом и необходимости не было, ведь он всегда здесь. Было бы даже странно, если бы не был. Он приходил сюда за успокоением, за чем-то, чего в его жизни было мало — это было его персональное место силы. Вокруг лишь книги, пыль, да мебель второй половины прошлого века. Всё вокруг либо об ушедшем, либо о несбыточном — о таком даже думать громко. Здесь никто его не тревожил. Здесь он всегда был в безопасности. И здесь же он мог потеряться в совершенно случайных строчках хоть на сутки выпадая из жизни. Это была самая странная библиотека хотя бы потому, что была круглосуточной. И Феликсу разрешали в ней проносить с собой термос, в котором не всегда был только чай. Даже сейчас среди окружающей тишины и аромата жухлых страниц тянулся тонкой струйкой по воздуху его травяной запах. Шаги по вытоптанным половицам казались настолько неестественно громкими, что приходилось глушить их насильно, ступая осторожно и ненавязчиво, будто боясь причинить боль ещё и неодушевленным предметам, и обстановке. Свет тёплый, рассеянный, сконцентрированный в углу, близ огромного кресла, в котором неизменно и как всегда сосредоточен его источник, спрятавшийся за страницами, погруженный в вымышленные миры. Маска покрывается трещинами. Мастер самообладания? С кем угодно, кроме него… Хёнджин приближается и, кажется, задерживает дыхание, приклеиваясь взглядом к фигуре в кресле. Их разделяет небольшой столик, выкрашенный в какой-то из скучных и слишком спокойных оттенков зеленого, впрочем, под стать окружающему терракоту и изумруду в интерьере. Он всё ещё света белого не видит, не замечает ничего вокруг, на автомате после перевернутой страницы следом заправляя выбившуюся белокурую прядь за левое ухо. То самое, с веснушкой в виде сердца на самом кончике. Сердце пропускает удар и сжимается в размерах. Какой же он идиот, что пришел… Хёнджин присаживается в кресло напротив, но даже издавая звуки, не привлекает внимание увлеченного чтением блондина. До старта чего-то волнительного и непредсказуемого всего несколько мгновений, что сейчас кажутся вечностью. Он складывает руки на столе и кладет на них голову, тихонько выдыхая через нос. Он мог бы просидеть так всю ночь, просто ощущая, что он здесь, что они так близко, что… — Привет, — роняет тихо и слегка тоскливо. Феликс замирает на долгие несколько секунд, а затем показывается из-за книги, медленно опуская её и поднимая взгляд на нежданного полуночного собеседника. В его глазах метелью проносится изумление, неверие, осознание, и следом вопрос с нотками скорби. Он выглядит как раньше. А ещё отлично держится. Выдают только пальцы, что начинают дрожать, поэтому книгу он закрывает и кладёт осторожно на колени. Смотрит ещё пару секунд — то в один глаз, то в другой. Хёнджин не удерживается от самой виноватой и тусклой полуулыбки, осознавая, что Феликс уже не послал его. — Привет, — отвечает мягко, но больше не может ничего сказать, хотя вопросы один за другим рождаются внутри так быстро, что не успевает за ними. Хёнджин молча раскрывает ладони, под которыми покоится крохотная коробочка — маленький картонный квадратик, который он протягивает по столу в сторону блондина и взглядом просит открыть. Они не виделись несколько лет, а первое, что он решает сделать — это… Феликс неуверенно тянется к коробочке, снимает крышку и заглядывает внутрь. Пальцы тянутся, чтобы достать маленькое украшение на тонкой цепочке — браслет с подвесками солнца и луны. Два крохотных небесных тела, которые никогда не будут вместе, тем не менее здесь устроены рядом, тихо позвякивая при стуке друг о друга. Парень недолго разглядывает украшение, что стало ему дорого с первого взгляда — Феликс всегда любил браслеты с подвесками — прежде чем надеть его на руку и пошевелить запястьем. Небесные тела упали на пульс, записав сбитый сердечный ритм. Глаза поднялись вверх. «Когда ты приехал? Зачем ты здесь? Ты останешься? Что ты хотел сказать этим?» — разрывает голову Ли на сотни вопросов, но вслух он выдает совсем иное. — Спасибо. Хёнджин будто и не ждал благодарности. Он лишь с беспокойством вглядывается в любимое лицо напротив, наглядеться не может, хотя и запрещает себе так откровенно пялиться. — Ты счастлив сейчас? — вопрос выходит на выдохе. Звучит примерно как: «Нашел ли ты кого-нибудь достойного?» — А ты? — устраивает руки на столе Феликс, зеркаля позу Хвана. «А ты нашел?» Не хочется отвечать нет. Но и да ответить будет ложью. — Я в порядке, — нехотя и впериваясь взглядом в поверхность стола. — Тогда я тоже, — улыбаясь краешком губ отвечает Феликс. В нём даже нет злости и разочарования, что лишний раз заставляет почувствовать себя бесконечно виноватым за то, что явился. Хёнджин чувствует его тёплый взгляд кожей. Тёплый и бесконечно сожалеющий, искренний. — Я всё ещё скучаю, — он держится, и правда, но голос дрожит едва заметно, и эта дрожь холодком отдаётся где-то внутри под самым сердцем. Только хочется сказать что-то в свою защиту, как приходится новый удар по чувству вины: — Не усложняю, просто мысли вслух. Я всё ещё не научился врать. Глаза в глаза и этот момент кажется таким дурацким, таким странным, таким неподходящим, не вписывающимся в жизнь каждого из них, но всё равно Хёнджин протягивает по столу руку и раскрывает ладонь — коснись, если хочешь. «Хочу» — читается по веснушчатому лицу, когда он протягивает свою и касается кончиками пальцев, затем легко переплетаясь с ними. — Ты снова уйдешь, — это не вопрос, а констатация факта. Но звучит она спокойно. Даже слишком. — Ты уже уходишь. «Я чувствую» — Это последний шанс увидеть тебя. Я не мог «не». — Все эти годы вполне мог, — снова улыбается, теперь ярче и больнее. Глаза блестят. У Хёнджина голова кружится от переизбытка напряжения. — Они не были последними. — Но они были. Молчание. Тёплые ладони стали чуть холоднее, но пальцев не разомкнули. Феликс резко встает, наплевав на свалившуюся с колен книгу и тянется ближе, на стол, влезает на него и падает на живот, притягивая к себе, цепляясь, будто сейчас отнимут, но прикасается губами осторожно и нежно. Поцелуй быстро становится жадным и судорожным, его хочется впитать в себя без остатка. Дыхание сбивается. Хёнджин встает и тянет его на себя, приподнимает, чтобы со стола стащить, прижимает крепко и близко. «Всё ещё мой, всё ещё пахнешь моим, всё ещё такой глупый» Руки по щекам скользят, пальцы зарываются в отросшие тёмные волосы, путешествуют по шее, вызывая стайки мурашек. Осознание исключительности ситуации делает все ощущения острее. Реакции обоих организмов мгновенны — они помнят друг друга, будто только вчера сплетались воедино томными жаркими ночами, так что с губ срывается полустон. — Раз этот шанс и правда последний… — шепчет в губы, нанося серию коротких пылких поцелуев, что лишь сильнее распаляют. — Хочу запомнить его. Боль они решают отложить на потом. Хёнджин кивает, и Феликс из спокойного и сдержанного превращается в неистово желающего и нетерпеливого. За руку хватает и тянет за собой — на выход из здания, чтобы обогнуть его, минуя пару лестничных пролетов и ввалиться в прихожую своей квартиры, где даже без света начинает стягивать с возлюбленного одежду и бросать куда попало. В кровать они падают уже раздетыми полностью, забываясь друг в друге, отдаваясь на растерзание чувствам. Невероятное ощущение — касаться его. Спустя столько лет и неправильных решений. Спустя все пройденные пути вновь оказаться в точке, что всегда была важной и нужной. Каждое касание ощущается правильным, каждый поцелуй ощущается долгожданным. — Я твои губы помню наизусть, — он любит шептать в приступах чувств между поцелуями. До сих пор? — Малыш, я не хотел, мне не надо было приезжать… — Хёнджин целует, целует и целует, остановиться не может, корит себя, ненавидит за это, но продолжает и даже не думает останавливаться. Руки путешествуют по телу под собой, собирая дрожь в ладони. Возбуждение передается по воздуху, дыхание сбивается подчистую на самом старте. — Я хотел. Хочу. Плевать. Вообще плевать. Хёнджин, пожалуйста… Два возбуждения касаются друг друга, потираясь срывают с губ нетерпеливые стоны. Это влажно, запредельно близко и неправильно. Но это последний раз. Только бы он не сказал ту самую фразу. Только бы не сказал. Иначе всё полетит в бездну и будет всё-таки больно. Феликс обеими ладонями обхватывает лицо, что так ему дорого, к себе прижимает, устраивая между раздвинутых ног и истекая желанием под ним. — Скажи, что ты принадлежишь кому-то и я прекращу. Мы не должны… — из последних сил держаться, чтобы уже на этом этапе ему в исцелованные губы это сказать. Да, Хёнджин, совесть когда-то была в твоём арсенале… Отнимает лицо от поцелуев и снова смотрит в глаза. Ресницы блестят и пара слезинок уже расчертила щёки. Кожа горит, а сердце неистово бьётся о ребра. — Тебе. Всегда. Хёнджин моргает и неверяще смотрит на драгоценное создание. — Я ведь просил тебя найти кого-то, — он чувствует, что и по своим щекам скоро ручьи прольются. Щеки нежно касается. — Феликс… — А я просил тебя остаться со мной, — усмехается сквозь слёзы. — Один — один? — Я не достоин даже дышать рядом с тобой. — Тогда дыши мной. Во мне, — он кусает губы возлюбленного и так трепетно жмётся, льнёт ближе, тоскующе, кротко. Вперёд и вверх подаётся, потираясь. — Как ты сказал?.. Последний шанс? Хёнджин кивает, потираясь щекой о щёку, вдыхая аромат его тела и нежно-нежно поглаживая голое плечо. — Хочу тебя внутривенно… — Феликс запрокидывает голову, отдаваясь желанию быть растерзанным на своей кровати снова. Как когда-то давно. Самые любимые губы на свете спускаются по его подбородку, кадыку, ключицам, груди… Каждый сантиметр горит под ними, саднит желанием, отдается так ярко и пылко. Он пробовал с другими. И ничего не почувствовал кроме ненависти к себе. Но сейчас Хёнджин здесь. Снова… Его губы накрывают собой трепетную головку, язык щекочет её в глубине рта, а затем позволяет пройти дальше, пропасть между ними глубоко и горячо. Руки поглаживают живот с мягко выделяющимися кубиками пресса, тянутся выше, пропускают меж длинных пальцев соски, сжимают, заставляют вскрикнуть от наслаждения. Он не торопится, растягивает удовольствие. И Феликсу самому никуда торопиться не хочется. Его губы на члене ощущаются слишком правильно. Ещё правильнее будет ощущаться внутри его член. Хёнджин движется по стволу ртом, едва не урча, потому что каждое его действие отзывается в блондине трепетом и самыми сладкими вздохами, ласкающими слух. Язык скользит по нему вдоль, играет с головкой, слизывают каждую новую каплю — если опустить взгляд вниз, можно кончить просто потому что это до невероятного блядски прекрасное зрелище. Пальцы меняют положение и в процессе опускаются меж двух половинок, ныряя внутрь, сдобренные большим количеством слюны. Этого слишком мало, так что Феликс шарит рукой под подушкой и бросает тюбик рядом. Со смазкой выходит в разы легче, достаточно быстро разрабатывая колечко мышц до погруженных внутрь трех пальцев, что обрывает сладострастные вдохи на полпути, когда они находят нужную точку. Это заставляет Феликса выгнуться всем телом с длинным протяжным «Ах-х-х!..» и расставить ноги шире в качестве приглашающего жеста. Подбираясь выше вновь, брюнет ласкает языком обе горошины соска, втягивает в рот, развязно чмокая, прикусывает, заставляя вскрикнуть, а затем не отвлекаясь, направляет член в узкое, горячее, невообразимо прекрасное нутро. Из глаз блондина брызгают слёзы, которые он сцеловывает тут же. — Не плачь, прошу, пожалуйста, только не плачь… — он движется плавно, погружаясь всё глубже и глубже сантиметр за сантиметром, но видимо совсем не понимает до сих пор, раз несет такую чушь. Феликс всхлипывает и цепляется яростно, скрещивая ноги на его пояснице и направляя, выгибаясь навстречу. — Это потому что мне… Мне так… А-х-х!.. Хорошо… Хёнджин соврал бы, если бы сказал, что ему в этот момент не хорошо. Хорошо — не то слово. Это великолепно, потрясающе и просто восхитительно правильно — быть в нём, внутри. Толчки неспешные, но глубокие, вырывающие из глубин Феликса самые красивые стоны во всей вселенной. Пальцы свободной руки переплетаются друг с другом, а губы не могут разомкнуть контакта. — Скажи что-нибудь, давай… Ммм… Что не мечтал об этом всё это время… Соври… — Феликс, я не могу прекратить мечтать о тебе… — сбитое дыхание, громкий полустон, срывающийся с седьмого неба. О, как же он корит себя за правду… — Тогда скажи мне… — глаза с поволокой устремляются в глаза напротив, блестят в полумраке, на каждом новом толчке прикрываемые веками с дрожащими ресницами. — Хотя бы в последний раз. Обещаю, я забуду.. М-м-м-ах!.. Да, боже!.. Точно ли обещает? Безумие. — Пожалуйста, Хёнджин… — он снова всхлипывает и руками обнимает спину, плечи, жадно и ревниво цепляется, отпускать не хочет. — Я люблю тебя, Феликс… — очередная порция поцелуев с привкусом томительной горечи. Ощущается остро, больно, долгожданно. Как мечта, исполнившаяся в самое дурацкое и неподходящее время. Громкий стон наслаждения буквально всем, что сейчас происходит, режет воздух и подстегивает слух. «Не отпускай меня, не дай мне уйти. Я ведь не вернусь больше…». В этот момент хочется с ума сойти. В нём так хорошо… Они никогда не трахались, они всегда занимались любовью. Только друг с другом, больше ни с кем. Это знал каждый из них. Член движется внутри, Хёнджин ускоряется, выдыхая и кусая нежнейшую кожу на шее, стоны обоих сливаются в прекраснейшую мелодию чувств, что так и не угасли за столько лет, сколько не прогоняй. Даже казалось наоборот — сейчас горели так сильно, будто впервые, разве что окрашенные во все возможные оттенки сожалений. Кожа покрывается мурашками и испариной, волосы начинают липнуть ко лбу и шее. Хёнджин отстраняется, чуть меняя позу, усаживается на колени, чтобы иметь возможность любоваться им — горячим, развратным, любящим… Прекрасное зрелище — Феликс с разметавшимися по подушке белокурыми волосами, дрожащими ресницами, ярко-красными искусанными влажными губами. Скользит пальцами по набухшим соскам, сжимает их, оттягивает, второй рукой ласкает себя. Браслет мерцает на тонком, едва не прозрачном запястье руки, скользящей по собственному члену в ритме, заданном Хваном. Его собственный член погружается внутрь, показывается и пропадает, красиво контрастируя с его светлой кожей, рядом с бедренной косточкой уже успел расцвести багровым засос. — Пожалуйста, глубже… Джинни… «Джинни» Джинни выбивает в открытый космос давно забытое трепетное прозвище, которым он больше никому не позволял себя называть. Он запрокидывает голову, выстанывая громко и протяжно, затем опуская её и снова нависая над блондином, как можно сильнее впиваясь в губы и широко расставляя ноги, между которыми сейчас стремительно наращивает темп. — Да, Джинни, да, боже!.. Ещё-ещё-ещё… Феликс теряет контроль совсем, перестаёт плакать, только стонет всё громче и красивее, чаще и слаще. Бедрами движется навстречу, руку между тел вынимает, позволяя прильнуть животами так близко, как только возможно, стимулируя член. Оргазмом накрывает обоих практически одновременно, заставляя закричать и подавить крики только поцелуями. Страсть затихает, уступая место всепоглощающей нежности, с которой губы встречают друг друга. Между ними осталось так много невысказанного, но если произнести вслух всё, это будет значить что-то совсем неутешительное. Нет пути назад. Вперёд тоже пути нет. У каждого своя дорога?.. Глаза блондина влажно блестят, но светятся самым концентрированным счастьем. Хёнджин наглядеться не может, ласково поглаживая, стараясь не думать о том, что это скоро кончится, что ему нужно уехать. Что не вернется больше. Феликс в его руках тоже не думает ни о чём другом. Он лишь берет лицо возлюбленного в свои ладони и притягивает к себе, чтобы поцеловать прикрытые веки, лоб, щёки, уголок губ… — Я так скучал по тебе… Глаза вновь распахиваются и полнятся сожалениями. — Феликс, не надо… — Надо, — он облизывает губы и собирает все свои чувства воедино. — Я люблю тебя, Джинни. Просто хочу, чтобы ты знал. — Я знаю, — он чувствует себя таким виноватым, как не чувствовал в первый раз, уезжая отсюда. — Я хотел, чтобы ты был счастлив. — Счастье… — он горько усмехается. Если бы этот раз не был последним — правда самым последним — они бы сейчас поссорились, обсуждая это. — Ты такой дурак, Джинни… — Я и не спорю, — ломаной улыбкой отвечает брюнет и укладывается рядом на подушку. — Ты побудешь со мной до утра? — доверчиво, с опаской. — Да. — Хорошо. Они говорят о чём-то несбыточном и отвлеченном, тихо и нежно касаясь друг друга. Ладони встречаются друг с другом, всё ещё заставляют сердца замирать. Тихо снаружи, внутри, и даже в самой душе очень тихо. Феликс говорит что-то про звёзды, своим убаюкивающим баритоном, с особенным уровнем громкости, намеренно. «Засыпай. Хоть ненадолго» И Хёнджин засыпает, прижимая его к себе. Феликс слушает биение его сердца, разглядывает любимое лицо в такой запредельной близости, о которой уже и мечтать не смел, запоминает и впитывает каждую секунду, проведенную вместе. Это последний раз. Хёнджин даже сам не представляет насколько последний… За окнами брезжит рассвет, а по бледным полупрозрачным щекам снова начинают катиться такие настоящие слёзы, что совсем не призрачно обжигают. Пальцы, сквозь которые уже можно рассмотреть всё что угодно, словно мерцают в тусклом свете, льющемся из окна. Они порхают по лицу любимого, невесомо касаясь родинок, вычерчивая контуры кончиками и просто стараются почувствовать всё ещё хоть пару минут. Время уходит… Феликс выпутывается из объятий, заматывается в белоснежное одеяло, пока ещё может, и сожалеет, что не придумал ничего лучше. Хотя эта ночь была определенно лучшей за все прошедшие годы съедающей тоски… Садится на краешек кровати с его стороны и вглядывается в виднеющуюся полоску горизонта, из-за которого вот-вот появится солнце. Когда оно появится, его время закончится совсем. — Ты уже не спишь? — слышится хриплый голос за спиной и сердце внутри сжимается в несколько раз. «Нет, нет, нет, ты не должен был проснуться так рано!..» Феликс не хотел, чтобы возлюбленный застал это. Было бы проще уйти в тишине, пока он не видит. Но теперь… — Феликс?.. — Хёнджин трёт глаза, которым не верит, в легком шоке приподнимаясь на кровати. — Феликс, ты… Феликс едва не светится. Его полупрозрачная фигура восседает на краю кровати и смотрит с тоской, скорбит и извиняется одними только глазами. Нет, ему кажется. Ему точно кажется! Это стресс, это сон, всё ненастоящее, такого не бывает… — Прости… — блондин шмыгает носом и держится из последних сил. Хёнджин бросается к нему и всматривается в затирающиеся черты лица, сквозь которые видно комнату. — Скажи, что я сплю, пожалуйста, Феликс, что это значит?.. — страх заполняет собой всю душу до самых краев, сковывает сердце и легкие, не давая вдохнуть полной грудью. Голос надламывается. — Прости, — снова произносит призрак, заглядывая в глаза. — Я не умею лгать. — Феликс, чёрт, нет, пожалуйста… — Хёнджин не может сдержать слёз и начинает мелко трястись. Это неправда. Этого не может быть. — Я не справился без тебя, — он вытирает призрачной ладонью слёзы с лица брюнета. — Я надеялся, что ты не узнаешь, что будешь жить дальше… — Это ты должен был жить дальше!.. Ликси, зачем? — срываясь на крик он тянется к своему ангелу и обнимает хрупкое полупрозрачное тело, освободив от одеяла — он пока ещё здесь, совсем-совсем ненадолго. Он тёплый… — Ты можешь взять любую вещь в моей квартире на память, если захочешь, — блондин не отвечает на вопрос. Вместо этого он вкрадчиво и успокаивающе шепчет, поглаживая по волосам, задерживая пальцы между прядями. — Мне бы хотелось, чтобы у тебя осталось что-то от меня… Хёнджин не может найти никаких слов. Он всё ещё не верит. Он спит. Он точно спит. И когда проснется, всё будет по-другому… Точно будет… — Пожалуйста, будь счастлив ради меня. Я очень надеюсь, что будешь. Ты хорошо справлялся всё это время… — Я нихуя не справлялся, Феликс, я идиот, я столько ошибок наделал, пожалуйста… — Хёнджин срывается в рыдания, больше не в силах себя контролировать. — Пожалуйста, скажи, что это не правда… Я всё исправлю, может быть я смогу, только не… — Меня больше нет, Джинни. Просто помни обо мне, — его голос мягкий и спокойный. Он смирился. Он благодарен за этот последний шанс. Хёнджин всматривается в любимое лицо, на котором блекнут веснушки и глаза становятся тусклыми. Он становится всё тоньше. — Не уходи… Всё не должно было быть так… — он губ губами касается и даже они ощущаются ветром, исчезая. — Я люблю тебя до сих пор, Ликси… Океаны слёз топят его в себе. Сердце кровоточит. — Я тоже люблю тебя. И всегда буду… — последний поцелуй самый долгий, самый чувственный, самый нежный. Глаза прикрываются сами собой. — Спасибо за этот последний раз, за искренность, за любовь. — Ликси, блядь, нет, ну нет, ну чёрт подери!.. — Хван болезненно стонет прямо в розовые губы напротив, удержать пытается, открывает глаза, застилаемые пеленой влаги. — Береги себя. Прощай… — ласковая и тёплая улыбка меркнет, а возлюбленное нежное создание растворяется в воздухе, исчезая из реальности с первыми лучами солнца. В комнате становится холодно, так отчаянно холодно, что душу обдаёт инеем. Хёнджин не может удержать рвущегося наружу крика отчаяния…

Поздно.

Alone again... What's the point?..