пепел взамен на счастье

      Тепло ощущается во всех клеточках её тела: на коже вот-вот расцветут яркой краской уродливые ожоги, которые погрузят в пламенный кокон не только её тело, но и душу. Будут напоминать ей о своей глупости, пронзая тело неприятной, но, как окажется, вполне терпимой болью. Боль эта не сравнится с её душевной. Та отчаянно рвалась наружу, показать хотела, насколько она сильна и что сделать может.       Все-таки вырвалась, дождалась своего часа.       Тина сидит на старой табуретке, краска на которой отошла практически полностью, что придавало ей вида старинного, но для некоторых – эстетического. Девушке же уже всё равно: она не обращает на это внимание, как и не обращает его на танцующее пламя вокруг.       Комната пылает относительно недавно, а вот Тина уже давно. Тлела она медленно, с каждым разом становясь тусклее. Теперь же всё пошло наоборот: она сгорала, но только уже по-настоящему.       Ей бы выбираться отсюда, пожарных вызвать, но только танцевать очень сильно хочется. Будто всё происходящее вокруг и есть её комфортная зона. А может так и было, ведь огонь снаружи был схожим с огнём внутри. Теперь слились они воедино, обжигая со всех сторон, но ей только в радость.       Северина улыбается. Улыбка больше безумная, нежели счастливая, но ей хорошо, так всё должно было произойти и произошло в итоге.       Она не помнит, как это всё произошло. Начался ли пожар от того, что она ритуал проводила; или, быть может, от случайно выскользнувшей из пальцев спички; или от ощущений странных при виде человека одного. Не помнит и разбираться не хочет.       Все-таки встаёт и по сторонам оглядывается. Не волнует её и приближающиеся последствия сего творения. Творения, которое нравится ей и не хочет, чтобы оно заканчивалось. Мысль о соседях пытается пробиться в затуманенный разум и донести, что рано или поздно закончится это – пожарных уже вызвали. Но Тина за неё не цепляется, отгоняет как навязчивую муху, которая непременно вернётся и придётся отгонять снова.       Такой навязчивой мухой была ещё одна мысль, которая преследует девушку на протяжении долгого времени, где желала она оказаться в крепких объятиях одного чернокнижника, глаза которого напоминали дыру: тëмную, беспросветную, упав в которую, потеряешься и не найдешь пути обратного. Потерялась, все-таки потерялась.       Сопротивлялась она как могла. Сердце разрывалось от двоякого чувства, когда увидела его впервые. Глаза, цвета тёмной ночи, изучающе скользили по её персоне, от чего побежали мурашки по коже. Взгляд у него слишком пристальный, проникающий глубоко внутрь. Кажется, читает её – и не только её – как открытую книгу, а она закрытой быть хотела, чтобы никто ничего не знал.       Чернила, которые рассыпались красивыми узорами на его теле, привлекали, манили к себе, так и прося рассмотреть их подробнее. И она бы с удовольствием повиновалась этой просьбе, да только вот взгляд тех пронзительных глаз отрезвлял. Была ведь уже поймана ими на разглядывании открытых татуированных участков кожи и больше быть замеченной за этим делом не хотелось.       Тело прошибло током, когда она впервые услышала его голос: низкий, абсолютно спокойный. Она бы хотела сказать уверенный, но знала, что переживает он и это только сильнее подкашивало её.       С тех самых пор она задавалась вопросом: почему она – ранее уверенная в себе девушка, которая за словом в карман не полезет – ведёт себя как школьница, стоит только оказаться рядом с ним.       Сквозь пелену дыма и пламени взору предстала картина с доберманами, висящая на стене напротив.       Матвеев – это что-то запретное, охраняемое тысячами замками. Интерес успеешь потерять, пока все ключи от них найдешь. Матвеев с доберманами – что-то за пределы выходящее, слишком брутальное и завораживающие.       Северина сама неплохо с ними ладила, о чем Дима узнал на площадке, когда увидел её с питомцем одного из сотрудников. Тогда подошёл к ней и впервые заговорил. Разговор тот вышел вполне сносным, позволяющим сделать какие-то пометки себе насчёт собеседника.       Про парня она отметила себе, что тот далеко не жуткий и мрачный человек, каким он казался, а совершенно наоборот очень приятный и хороший. Контраст между ним на камере и за ней заметно чувствовался, поэтому Северина находилась в растерянности.       Однако Матвеев теперь знал, что она музыку любит, но в этой безграничной любви особое место занимала игра на гитаре. В момент тот Тина старалась не думать о беспокойстве, обволакивающее собой всю душу и тяжким грузом лежащим на ней. Вещи, которые приносили ей неподдельное счастье волновали её намного сильнее, что совсем не до того было.       Теперь она терпеть их не могла. Ни доберманов, ни музыку, а в особенности игру на гитаре, чернильные картины на коже, и, кажется, участь такую примет и её способности. Тина ведь тоже чернокнижница и у неё относительно недавно тоже имеется творение тату-мастера на теле.       Хотелось удалить её, чтобы её вообще не существовало. Она была олицетворением Димы, несла в себе его частичку.       Глухо смеётся, вспоминая и коря себя за то, что просила написать его любую фразу. Абсолютно любую, ту, которая придет первой на ум. А он ведь не дурак, у самого тату имеются, поэтому изложился он кратко: мой триста шестьдесят шестой день.       Смех затихает и уже выть хочется. То ли от того, что знает значение его татуировки с этими чертовыми цифрами и теперь у самой на теле отпечатаны они, то ли от того, что языки пламени слишком близко, а она здесь находится слишком долго.       Где-то слышится знакомый звук сирен, а Тина замирает. Разум всё ещё затуманен, только губы сами по себе шепчут тихое «дура».       Не избавиться она от него. Ни от его запаха кожи, ни от его излюбленных сигарет, курение которых он бросал, однако не до конца смог, ни от воспоминаний о тёплых объятиях, исключительно дружеских, ни от глаз его, что так и врываются в её мысли, считывая абсолютно всё. Но только одного он не знает наверняка.       Она вздрагивает, когда оказывается к кому-то прижатой и тело окутывает холодом, словно ледяной водой облили. Ей кажется, что под толщей воды оказалась и всплыть не может.       Она слишком горячая, слишком красная, слишком слабая, в шаге от потери сознания. Он слишком холодный, отрезвляющий. Контраст температур мигом проявляется и Тина дрожит.       Касания её обжигают в прямом смысле этого слова, когда она цепляется ногтями за спину, облачённую в чёрную ткань куртки, и срывается на рыдания. Матвеев прижимает её к себе, терпя обжигающее тепло, идущее от неё. Мысленно вздрагивает сам, когда понимает, каково было ей там, на этаже, в этой клятой квартире, от которой останется только пепел, совсем одной.       Следит взглядом за пожарными и поднимает глаза на пылающее окно.       Тина мелко дрожит, слезы огромными каплями приземляются на ткань его одежды, а сама издаёт звуки боли, ведь холодный ветер только усугубляет ситуацию. Слишком холодно, а ей слишком жарко.       Ей будто это всё мерещится и сейчас она видит только горящее окно своей квартиры. Вновь улыбается и облегченно закрывает глаза. Кажется, что это всё правильно, что так легче. И ей определённо не кажется, так оно и есть.       Словно избавилась от чего-то тяготящего, чего-то сдавливающего. Теперь она обрела свободу. Платье белого цвета как никогда подходит этому моменту. Пусть на нём и были следы пожара, сейчас она видит его абсолютно чистым, ни разу не тронутым треклятым грузом.       Очнётся она позже, уже глубокой ночью. В это время она просыпалась обычно от тревожащих её мыслей, сейчас же – от пустоты внутри, но с лёгким облегчением.       Оглянувшись, она поймёт, что далеко не у себя дома, и даже не в больнице. Знакомые стены градом обрушатся на неё осознанием у кого она.       Дверь приоткрывается и в комнате показывается тёмный силуэт, принадлежащий мужчине.       Тина встречается с ним взглядом, способной ещё различить его в кромешной тьме, нарушаемой слабым освещением луны.       — Даже не знаю, злиться или нет.       Тишину режет низкий мужской голос. Голос, от которого внутри всё сжимается и свернутся в клубочек хочется. Но Тина стойко держится, подавляя желание исчезнуть под одеялом и стараясь выглядеть невозмутимо, наблюдая как Матвеев опускается рядом с ней, присаживаясь.       — Смотря что это тебе даст. – старается держаться более уверено, принимая сидячее положение, спиной чувствуя изголовье.       Дима усмехается, беззлобно. Смотрит на неё чересчур внимательно, что исчезнуть под взглядом таким хочется.       — Ты сожгла свою квартиру…       — Случайно. – перебивает его и в ту же секунду замолкает, отводя взгляд да нервно пальцами одеяло сжимая.       — Не ври хотя бы мне. – вновь усмехается. – Ты сделала это намеренно, только вот понять не могу почему. Что такого там было?       — Духи всякие разные, мешали мне. – не решается поднять свой взгляд, боясь встретиться с взглядом напротив, который был направлен исключительно на неё и ни на секунду не отпускал её из поля зрения.       — Ты не знаешь как от них избавится? Снова врешь. Что же это такое, Тинулик?       Она вздрагивает. Поднимает свои глаза и смотрит на него озлобленно.       — Решил допрос тут устроить? – взрывается неожиданно даже для самой себя. – Матвеев, да какое ты имеешь право?! Тебе что, больше всех надо? Какая, блять, разница?! И не смей меня больше так называть!       — Как так? Тинулик? – довольно тянет он, слегка наклоняясь вперёд, словно не замечая её слова. – Или, может быть, Тинуша?       Северина не выдерживает и хватает рядом лежащую подушку, в то же мгновение бросая её в Матвеева. Он смеётся и бьёт её в ответ, стараясь сделать это как можно аккуратнее.       Тина совсем не замечает, как оказывается под ним и видит теперь перед собой лицо парня. Цепочка его свисает и касается оголенного участка ключиц, приятно холодя. Но холода этого достаточно, чтобы вспомнить, что она прошла несколько часов назад.       Однако холода больше не следует. Не следует, когда он прижимается к ней; не следует даже тогда, когда касается своими губами девичьих.       От него исходит тепло, но никак не холод, который ощутила она при попадании в его объятия прямиком из горящей красным пламенем квартиры.       Стоп-кран срывает окончательно, когда он проводит языком по нижней губе, чуть прикусывая. Вкладывает в этот поцелуй абсолютно всё: своё переживание и волнение, своё тепло и заботу, и, самое главное, свою любовь – яркую, красочную, беспредельно большую.       Она отвечает, не в силах больше противиться. Сейчас она дома. Не в той квартире, от которой практически ничего не осталось, только лишь воспоминания и те она постарается как можно скорее вычеркнуть из своей головы, а здесь. Здесь, где стены и все вещи пропитаны запахом только одного человека, который стал для неё этим самым домом.       — Надеюсь мою квартиру ты не сожжешь. – видит недовольство на её лице и потому слегка сжимает её талию, которая скрыта от взора его же футболкой, улыбаясь. — Главной моей задачей будет лишить тебя этих ожогов на твоём теле как можно скорее и наконец сказать тебе, что ты являешься моим триста шестьдесят шестым днём, в котором я обрёл счастье.