Токрев

Ран Хайтани

  Красивый, опасный, с тем хищным шармом, от которого у тебя по коже мурашки. Он умеет улыбаться так, будто у него в голове тысяча грязных мыслей, и все — о тебе. Ран не будет умолять. Он будет манипулировать, доминировать, заводить с полуслова. А ревность у него — коварная, обволакивающая.   Он не закатит сцену. Он сделает так, что ты сама не захочешь уходить.   Если ты выходишь к нему в откровенном наряде перед встречей с подругами — он не остановит тебя. Он сначала заведет тебя. А потом — сломает все твои планы.   Ты застегиваешь босоножки, платье сидит идеально. Макияж — соблазн. Ты готова. Ран сидит в кресле, скрестив ноги, глядя на тебя с полуулыбкой. В пальцах вертит сигарету.   — Малышка, ты кого убить решила? Слишком опасный прикид…   Ты улыбаешься, играючи:   — Для девочек. Нам весело будет. Расслабься.   Он встает, медленно подходит, берет тебя за руку, заставляет развернуться — кругом. Осматривает тебя так, будто выбирает, в каком месте оставит засос, чтобы никто не видел. Или же, наоборот, видел.   — Ты знаешь, что такое раздражающе идеальна? Вот это ты. Именно сейчас.   Ран проводит пальцами по твоему бедру, чуть задирает подол платья:   — Они ведь будут смотреть. И не все с уважением.   Он наклоняется, его губы у твоего уха:   — А мне не нравится, когда на мою игрушку глазеют.   — Я не твоя игрушка, — хмыкаешь ты.   Ран смеется. Глухо. Опасно.   — Серьезно? Значит, мне стоит напомнить тебе, как ты стонешь подо мной, царапаешь спину и шепчешь "еще"?   Его рука резко сжимает твою талию, он прижимает тебя к себе, его голос становится ниже:   — Ты выйдешь в этом платье — я не остановлю тебя. Но сначала…   Он толкает тебя на диван.   — Сначала ты узнаешь, почему к тебе никто даже подойти не захочет. Они будут видеть, как ты еле ходишь после меня.   Ран не запрещает. Он делает так, что ты сама меняешь планы. Он играет грязно. Он соблазняет — как дьявол в красивом костюме.  

Кен Рюгуджи (Доракен)

  Кен — это железная стена спокойствия, тот, кто держит все под контролем… пока кто-то не тронет то, что ему дорого. Он не устраивает истерик. Он не угрожает на словах. Он просто смотрит — и людям сразу становится ясно, что лучше не стоит.   Ты поправляешь короткое платье, стоя перед зеркалом. Волосы уложены, макияж безупречен, а настроение — легкое. Ты в предвкушении девичьего вечера. Из кухни доносится шум воды — Доракен моет посуду.   Ты проходишь мимо него с телефоном в руке и говоришь, на ходу:   — Я пошла. Поздно не вернусь.   Он оборачивается, взгляд скользит по тебе… Медленно. Внимательно.   Пауза. Долгая.   Он не говорит ни слова. Просто вытирает руки и подходит ближе.   — Это ты так к подругам идешь?   Ты улыбаешься, слегка кокетливо:   — Ага. Что, слишком?   Он не отвечает сразу. Смотрит прямо в глаза. Потом — по телу. И затем резкий вдох носом.   — Нет. Ты красивая. Просто…   Он делает шаг ближе. Его рука ложится тебе на талию, пальцы крепко сжимают ткань.   — Ты выглядишь так, будто идешь сводить кого-то с ума.   — Ревну-у-уешь? — ты смотришь на него снизу вверх, играючи.   Он почти усмехается, но в голосе уже слышится сталь:   — Я не ревную. Я просто знаю, как на тебя будут смотреть. И я не в настроении кому-то челюсть ломать сегодня.   Он наклоняется ближе к твоему уху, голос ниже:   — Не провоцируй. Я уважаю твою свободу. Но ты — моя. А я — твой. И если кто-то забудет это, я напомню. Грубо.   Ты чувствуешь, как мурашки бегут по спине. Он еще мгновение держит взгляд, потом резко прижимает тебя к себе, целует — глубоко, настойчиво, так, будто это последнее предупреждение.   — Иди, развлекись и отдохни, тебе это нужно, — говорит он, заправляя тебе за ухо выбившуюся прядь. — Если что — сразу звони, прилечу пулей.   Доракен — это мужчина, который не нуждается в громких словах, чтобы обозначить свое. Но стоит тебе дать кому-то повод — и он без единого предупреждения станет бурей.  

Харучиё Акаши (Санзу)

  Вот тут ты играешь с огнем. Слишком близко — и можешь сгореть. Он непредсказуемый, порой пугающе тихий, порой — взрывоопасный. Его любовь — это одержимость, дикая, болезненная, почти болезненно сладкая.   Если ты его — то полностью. И если кто-то еще посмеет даже посмотреть на тебя… ну, этот кто-то вряд ли доживет до рассвета.   Если ты вышла к нему в откровенном наряде перед встречей с подругами — держись. Его реакция — смесь жесткой ревности, хищной страсти и безумной одержимости.   Ты стоишь у зеркала, поправляешь лямку. Платье короткое, чуть прозрачное, сидит как влитое. Макияж дерзкий, взгляд — уверенный. В этот момент за спиной открывается дверь, и в комнату заходит Санзу.   Сначала — тишина. Потом — тихое:   — Это что за… шоу?   Ты оборачиваешься с легкой усмешкой:   — Просто иду к девочкам. Расслабься, Хару.   Он приближается молча. И с каждым шагом ты чувствуешь — что-то не так. В его глазах нет усмешки. Только пустота и злость, завернутая в страсть.   — Ты выглядишь как подарок. Но не для них.   Его рука резко ложится на твою шею — не с силой, а с контролем. Он наклоняется к тебе, почти шипит:   — Ты правда хочешь, чтобы кто-то еще тебя видел такой? Чтобы кто-то представлял, как ты стонешь в этой тряпочке?   Он выпрямляется. Пальцы скользят по ключице, по шее — оставляют за собой легкие царапины от ногтей.   — Ты не понимаешь, что делаешь со мной. Ты доводишь меня до края. И если кто-то хоть косо посмотрит… — Харучиё усмехается. Безумно. Красиво. Ужасно. — Я не просто сломаю ему кости. Я сотру его к чертям.   Он подходит ближе, толкает тебя к стене, целует резко, будто в последний раз, будто хочет доказать, что имеет право на тебя.   И шепчет на ухо:   — Сними это. Или я сам сниму. Но поверь, если выйдешь за дверь — обратно ты уже не пойдешь к подругам. Только ко мне. На коленях.   Санзу — это опасная любовь, в которой ты тонешь. Он не из тех, кто уговаривает. Он берет.  

Манджиро Сано (Майки)

  Майки — тишина перед штормом.   Снаружи — спокойствие, ровный взгляд, безмятежная маска. Но внутри него — буря, которой ты просто не видишь… пока она не разрывает все к черту. Его любовь — глубокая, тихая, как омут, но ревность в нем — холодная, липкая, страшно цепкая.   Если ты вышла к нему в откровенном наряде, собираясь к подругам, его реакция будет тонкой… почти тревожно спокойной.   Ты стоишь у шкафа, надеваешь тонкую рубашку поверх топа, и слышишь, как позади щелкает зажигалка.   — Ты куда? — голос без эмоций. Как всегда.   — К девочкам. В бар. Просто расслабиться, — отвечаешь легко, не оборачиваясь.   Тишина.   Ты поворачиваешься — и видишь, как он сидит на подоконнике, закуривает. Взгляд скользит по тебе. Неспешно. Осторожно. И… слишком долго.   — Ты выглядишь красиво. Может, даже слишком, — произносит он ровно. — Ты хочешь, чтобы тебя видели такой? Или ты хочешь, чтобы тебя захотели?   Ты улыбаешься — слегка дерзко:   — Ты ведь знаешь, что я с тобой.   Он встает, подходит. Его пальцы ложатся тебе на подбородок, приподнимают лицо. Он смотрит в глаза… долго. Глубоко.   — Это и пугает.   Он проводит пальцем по ключице, медленно — как будто запоминает:   — Я могу терпеть все. Даже твою игру. Но только до момента, пока кто-то другой не забудет, чья ты.   И он не кричит. Не угрожает. Просто наклоняется, почти шепчет:   — Если тебя кто-то тронет — я не подам виду. Этот кто-то просто исчезнет. Без следа. Это честно, не так ли?   Он целует тебя — очень тихо, очень долго. Как будто закрепляет тебя за собой.   — Ты можешь идти. Но помни — у меня всегда руки в крови. И я ни секунды не пожалею, если придется еще раз замарать их.   С Майки нет вспышек. Он как ледяная вода, которая в какой-то момент начинает душить. И ты либо любишь его целиком, либо... утонешь.  

Такеоми Акаши

  Такеоми — это совершенно другой вайб по сравнению с младшим братом. Он взрослый, харизматичный, уверенный и по своей натуре куда более уравновешенный, но в глубине все равно — опасный тип, если дело касается тех, кто важен для него.   Он сидит на диване, в одной руке — сигарета, в другой — бокал вина. Его взгляд лениво скользит по тебе… и резко задерживается. Он не сразу говорит — просто смотрит. Долго. Слишком долго.   — Ты собралась выйти вот так? — его голос мягкий, но в нем нет и тени одобрения. Он не кричит. Не дергается. Просто смотрит. Медленно тушит сигарету в пепельнице. — К подругам, говоришь?   Такеоми поднимается, подходит ближе. Пальцами медленно ведет по оголенной линии бедра. Смотрит в глаза.   — Я, конечно, понимаю… ты у меня потрясающая. Слишком даже. Но ты правда хочешь, чтобы каждый второй смотрел на тебя с грязными мыслями?   Такеоми не устроит скандал. Он манипулирует атмосферой — делает так, чтобы ты почувствовала вес его слов, его взгляда, его напряженного молчания. И это ощущение, как правило, куда сильнее, чем любая сцена ревности.   — Я не запрещаю… но помни: если кто-то к тебе подойдет, и я об этом узнаю, я не стану просто смотреть. Я буду действовать. Поняла? — его голос ровный, но ты слышишь сталь в интонации. — Ты моя женщина. Я горжусь тобой. Но ты слишком ценная, чтобы светиться перед кем попало.   И перед уходом он, возможно, скажет уже тише, ближе к уху:   — Если кто-то к тебе прикоснется — он пожалеет, что родился.   Такеоми — это спокойная угроза. Он не будет устраивать сцен, но он даст понять: ты для него — нечто драгоценное, и он не позволит, чтобы кто-то другой на тебя даже посмотрел без последствий.  

Вакаса Имауши

  Он легкий на вид, будто пофигист, расслабленный, с томной тягой к уличной романтике и хаосу. Но за этой маской — острый ум, улица, опыт и опасная ревность, которую он почти всегда держит под контролем… пока ты не начнешь испытывать его терпение.   Вакаса валяется на диване, закинув руки за голову, зубочистка во рту, музыка играет вполголоса. Когда ты выходишь из спальни, он поднимает на тебя взгляд — и тут ты видишь, как уголок его рта приподнимается.   — Ну, ничего себе… — будто просто замечание, но ты чувствуешь, как его глаза проходят по тебе с головы до ног. Медленно. Слишком медленно. — Это все для подружек, да? — он щелкает зубочисткой и делает вид, что ему все равно. Почти. — А может, это ты решила потестить мою терпелку, малышка? — он все еще не встает. Но глаза уже острые, прищуренные.   Вакаса медленно поднимается, подходит вплотную и, не касаясь, нависает:   — Ты знаешь, что выглядишь чертовски хорошо. Даже слишком. И я не тот, кто скажет тебе прикрываться. Но будь готова: если кто-то рядом с тобой перегнет палку, я не буду разбираться, кто виноват. Ты — моя девочка. Даже если у нас нет кольца, ты носишь мою тень за собой.   Он может тебя отпустить. С улыбкой, с шуткой, с легким:   — Иди. Но не провоцируй меня, ладно?   И ты уйдешь с этим ощущением на коже — будто Вака все равно где-то рядом. Следит. Считает взгляды. Помнит каждого, кто косо посмотрит.   Вакаса — это опасная легкость, которая всегда может превратиться в жесткую защиту, если почувствует угрозу.   Он не запрещает — он напоминает, что ты принадлежишь ему. Нежно, но с улицей под кожей.  

Хаккай Шиба

  Наш мягкий гигант, преданный до последнего удара сердца, вечно сдержанный, почти стеснительный… но если ты его — его настоящая слабость, он может быть одновременно золушкой и зверем.   Нежный и взрывной. Тихий и готовый на все ради тебя.   Он сидит на кровати, листает что-то на телефоне, пока ты выходишь из ванной, подтягивая на бедрах юбку или поправляя тонкую бретельку. И он просто замирает. Телефон падает на колени.   Он смотрит. Не моргает.   — …ты… это наденешь? — голос тихий, почти еле слышный. Смущение и тревога мешаются на лице.   Он встает, подходит к тебе, слегка опускает глаза, как будто не может прямо смотреть — не потому, что не хочет, а потому что слишком тебя желает.   — Ты красивая. Очень. Всегда. — он произносит это почти шепотом. Пальцы дрожат, когда касаются твоего плеча. — Но… мне сложно, когда знаю, что другие будут тебя видеть такой.   Хаккай не запретит. Не заставит. Но его внутри крутит — он влюблен так сильно, что ревность давит на грудь, и он боится, что кто-то другой заметит то, что ему дорого.   — Можно я буду волноваться? — спросит тихо. — Ты моя… и я просто хочу, чтобы все это знали. Даже если ты идешь к подругам.   И в конце добавит с чуть дрожащей улыбкой:   — Я… я буду ждать. Но, пожалуйста, пиши. Постоянно. Ладно?   Хаккай — это не тот, кто закатит сцену. Он будет бороться со своей ревностью, но не сможет скрыть тревогу. Он тебя не удержит силой, а отпустит — с сердцем, вывернутым наружу.  

Риндо Хайтани

  Риндо — сладкий яд.   В отличие от Рана, он действует тише, мягче, обволакивает, будто небрежно, но в каждом его слове — угроза с бархатной оболочкой. Он молчаливее, но это не значит, что чувствует меньше. Просто Риндо выражает свои эмоции по-другому. Не криком. Действием. Он не отговаривает — он делает так, что у тебя дрожат колени, и ты уже никуда не идешь.   Если ты появляешься перед ним в откровенном наряде, собираясь к подругам, Риндо не скажет сразу ни слова. Он сначала посмотрит. Долго. Глубоко. А потом — заставит тебя вспомнить, чья ты.   Ты в платье, которое сидит как вторая кожа. Оно открывает слишком много — бедра, ключицы, изгибы.   Ты появляешься в комнате, и он поднимает глаза от телефона. Несколько секунд он просто смотрит.   — Ты выглядишь… — он замолкает. Проводит языком по губе. — Хм. Опасно, киса.   Ты наклоняешься к нему за сумкой, и он видит вырез на спине. Ты выпрямляешься, бросаешь через плечо:   — Только девочки. Ничего такого.   Он не отвечает. Встает, медленно подходит сзади, кладет руки тебе на талию. Его пальцы двигаются медленно, с намеком на власть.   — Ты не понимаешь, как выглядишь со стороны. Они будут хотеть тебя. Хотеть то, что принадлежит мне.   Он склоняется к твоему уху, его дыхание горячее:   — Я бы тебя не отпустил. Но знаешь… — его рука скользит ниже, чуть прижимая тебя к себе. — Я лучше просто сделаю так, чтобы ты никуда не захотела идти.   Он разворачивает тебя лицом к себе, взгляд цепкий, томный, но в нем тлеет ревность:   — Я не скажу «не иди». Ты взрослая. Но знай — как только кто-то осмелится к тебе приблизиться, я сломаю ему пальцы. Медленно. И буду смотреть, как он орет.   Риндо целует тебя — не спеша, глубоко, так, что у тебя подкашиваются ноги. А когда отстраняется, шепчет:   — Ты все еще хочешь уйти?   Риндо не запрещает. Он создает атмосферу, в которой ты уже не принадлежишь ночи. Ты — его.  

Какучё Хитто

  Какучё — это тишина, в которой чувствуешь себя в безопасности, пока не посмеешь поиграть с его терпением. Он из тех, кто сдержанный, уравновешенный, но когда задеваешь что-то личное — внутри него просыпается настоящий зверь. Он не будет кричать, не будет устраивать сцен.   Он просто скажет одно — и этого хватит, чтобы ты передумала.   Если ты появляешься перед ним в смелом наряде, собираясь к подругам, он не сразу отреагирует. Он впитает тебя взглядом, и внутри у него все уже горит, но снаружи — только спокойный голос и тихая угроза.   Ты выскальзываешь из спальни в легком платье. Оно короткое, открывает плечи и бедра. Макияж — соблазн.   Он сидит на диване, что-то читает, и когда ты проходишь мимо — он поднимает глаза. Молча. Взглядом проводит от пят до шеи.   — Ты серьезно так пойдешь?   Ты оборачиваешься через плечо, поддразнивая:   — А что? Платье милое. Мне идет.   Он закрывает книгу, откладывает ее в сторону, а потом поднимается.   — Тебе идет все. Даже когда ты без ничего.   Пауза. Его голос ровный, но в глазах — глухая ревность.   — Вот только я не уверен, что мне будет спокойно, зная, что на тебя будут пялиться те, кто не умеет держать руки при себе.   Ты усмехаешься:   — Я не собираюсь никому давать повод.   Он подходит ближе, становится напротив, смотрит вниз:   — Ты уже дала. Одним своим видом.   Он тянет тебя за талию ближе, кладет руку на обнаженную часть бедра.   — Если хочешь — иди. Я не держу. Но если кто-то подумает, что имеет право даже просто смотреть…   Он склоняется к тебе, его голос становится тише, грубее:   — Я сделаю так, что у него не останется глаз, чтобы пялиться.   Он целует тебя резко, сдержанно, но страстно. Потом — отстраняется и смотрит:   — Твой выбор. Но не удивляйся, если по возвращении найдешь меня не в настроении. Потому что ты — моя. И ты об этом знаешь.   Какучё не громкий. Он просто дает понять, что с ним лучше не играть. А его ревность — ледяная, точная, опасная.  

Шиничиро Сано

  Шиничиро — душа компании, добрый до глубины сердца, теплый, легкий, но он не дурак. Он может казаться расслабленным, беззаботным, иногда даже немного неуверенным в себе, но когда дело касается тебя, он становится другим. Более взрослым. Более собственным.   Он не будет устраивать сцен, если увидит тебя в откровенном наряде, собирающейся к подругам.   Он не запретит, но ты поймешь по глазам:   «Ты моя. И я просто молюсь, чтобы никто не подумал иначе.»   Ты выходишь из спальни, надеваешь украшения, в телефоне болтаешь в чате с девчонками. Платье — короткое, легкое, плечи открыты. Волосы уложены, духи сладкие. Ты — красиво опасна.   Он замечает тебя, когда ты проходишь мимо. И сначала просто замолкает. Смотрит. И говорит почти шутливо:   — Ты идешь к подругам или на съемку для обложки?   Ты смеешься, поворачиваешься:   — Чего ты сразу? Нормально выгляжу. Девчонки тоже будут нарядные.   Шин подходит, кладет ладони тебе на плечи, смотрит внимательно, будто запоминает.   — Ты… чертовски красива. И я знаю, что это не для кого-то там. Но, честно, от этой мысли мне все равно… не по себе.   — Ревнуешь, Сано? — мягко дразнишь ты.   Он усмехается, но глаза — серьезные:   — Не люблю, когда на тебя смотрят так, как будто ты свободна. Я знаю, что не самый страшный тип. Не самый крутой. Но я… очень люблю тебя. И если кто-то только подумает подойти — мне придется доказать, что я не мальчик из автомастерской.   Он притягивает тебя ближе, прижимается лбом ко лбу:   — Ты свободна. Делай, что хочешь. Но знай — я тоже не без тормозов. Если почувствую, что теряю тебя, я… — он замолкает. Потом шепчет: — Я сойду с ума. И неважно, кто рядом.   Он целует тебя — так нежно, что ноги подкашиваются. А потом отпускает и говорит с грустной улыбкой:   — Иди. Только пообещай — если станет некомфортно, ты первая выйдешь. Не они.   Шиничиро — не властный. Он — тот, кто любит до боли, и именно этим держит крепче всех.  

Ясухиро Муто (Мучо)

  Он — контроль. Психологическое давление, взгляд, от которого по спине бежит холодок, даже если он просто молчит.   Мучо не кричит, не спорит, он просто давит, смотрит сквозь тебя — и ты уже чувствуешь, что что-то не так. Его ревность — жестокая, и скрыть ее он даже не пытается. Он воспринимает отношения как территорию. Его территорию.   Ты надеваешь платье — короткое, скользящее по телу. Макияж — с акцентом на губы. В комнате ты одна, но знаешь — он где-то рядом. И когда ты выходишь из спальни, его голос раздается сразу:   — Сними.   Ты вздрагиваешь. Он стоит, опираясь на стену, руки скрещены, взгляд — пронзающий. Ты моргаешь, будто не поняла.   — Чего?   — Платье. Сними. Сейчас.   Ты фыркаешь, стараешься держаться легко:   — Я просто с подругами встречаюсь. В баре. Ты же знаешь.   Муто подходит, медленно. В его движениях нет спешки — только уверенность.   Он останавливается перед тобой, кладет пальцы тебе на подбородок:   — Ты серьезно думаешь, я позволю тебе выйти вот так… на улицу, где на тебя будут смотреть, как на кусок мяса?   — Я не принадлежу тебе, — дерзко бросаешь ты.   Он сжимает челюсть, смотрит на тебя с таким выражением, будто борется с собой.   — Нет. Принадлежишь. Именно поэтому ты стоишь передо мной, а не валяешься в кровати другого мудака.   Он наклоняется, прижимает тебя к стене, держит за талию.   — Если ты выйдешь сейчас, в таком виде — я не стану с тобой разговаривать. Я просто отомщу. Себе. Тебе. Тем, кто посмотрит. Поняла?   — Ты бы и пальцем не тронул меня.   Он улыбается. Очень холодно.   — Я не причиню тебе боль. Я просто напомню, кто держит тебя на поводке. Хочешь поиграть в свободу? Я покажу тебе клетку побольше.   И он не кричит. Он просто говорит это, глядя в глаза. И тебе уже не хочется спорить. Потому что в нем — взрывная мощь, сдерживаемая только любовью.   Мучо — не про нежность. Он про владение. Его ревность — опасна, но именно в ней он открывается: он не хочет терять. Не тебя. Не ни на секунду.  

Тайджу Шиба

  Тайджу — это как стоять перед бурей, зная, что она сорвется в любой момент, если ты скажешь хоть слово не так. Он — громкий, устрашающий, сверхконтролирующий, но внутри него кипит чувство, которое он почти не умеет выражать.   Любовь у него — как и вера: фанатичная, ревнивая, абсолютная. Если он с тобой, значит ты — его, и точка. Не наполовину. Не иногда. А целиком.   Если ты выходишь к нему в откровенном наряде, говоря, что идешь с подругами — он сдержится ровно одну секунду. А потом? Ревность хлещет, как удар.   Ты спускаешься вниз по лестнице, его рубашка на тебе поверх короткого платья, духи сладкие, глаза горят от предвкушения вечера.   Он в зале, на телефоне. Поднимает глаза — и замирает.   — Что это? — голос сразу грубый, глухой.   — Платье. Я иду в бар, помнишь? Только девочки, — ты отвечаешь спокойно, будто не чувствуешь, как в нем все сдвинулось.   Он встает. Подходит медленно. Смотрит на тебя сверху вниз.   — Ты выйдешь вот так? Среди мужчин? В этом?   Ты пожимаешь плечами, стараешься не показывать дрожи:   — Я ничего такого не делаю. Просто иду весело провести вечер.   — Весело? — он усмехается, но в его улыбке нет тепла. — Я сейчас тебе расскажу, что такое «весело».   Он хватает тебя за запястье, резко, но не до боли, тянет ближе. Его дыхание тяжелое.   — Ты выйдешь так — и я сорвусь. Я найду каждого, кто на тебя посмотрит. Я сотру в пыль любого, кто подумает, что может с тобой заговорить.   Он прижимает тебя к себе, грубо, горячо, его рука на твоем бедре:   — Ты не понимаешь, как выглядишь. Ты не понимаешь, что со мной делаешь, когда позволяешь себе быть такой вне этих стен.   Ты пробуешь оттолкнуться, но он сильнее:   — Ты хочешь свободы? Я могу отпустить. Но когда ты вернешься — меня уже может не быть. Или я буду таким, какого ты никогда не знала.   Тишина. Только твое дыхание и его пульс, чувствующийся под рукой.   И потом — тихо. Почти нежно:   — Останься. Просто… останься. Не для меня — для себя. Потому что ты не представляешь, на что я готов, чтобы не потерять тебя.   Тайджу — огонь, который не просит разрешения гореть. С ним небезопасно, но и никто другой не заставит твое сердце биться так громко.  

Кейске Баджи

  Баджи — это смесь дикости и глубины. Он может смеяться громче всех, шутить пошло и носить вечный беспорядок в волосах, но при этом — запоминает каждую твою привычку, каждую эмоцию, каждое слово, даже если не подает вида.   Он не мягкий, но с тобой — другой. И если ты его — он твой до костей.   Ревность у него — съедающе жгучая, но выражает он ее как броню из сарказма, страсти и неожиданной прямоты.   Если ты появляешься перед ним в смелом наряде, собираясь с подругами — он сначала сделает вид, что ему все равно. Но это только первые пять секунд. А потом — ты получишь Баджи во всей красе.   Ты хлопаешь дверцей шкафа, проверяешь в зеркале образ: обтягивающее платье, приоткрытые плечи, высокие каблуки. Он сидит на кровати, закинув руки за голову, жует жвачку, и вроде как весь расслабленный.   — Опа… А кто это у нас такая горячая?   Ты поворачиваешься, улыбаешься:   — Пойду с девчонками проветрюсь. Нужно немного расслабиться, Кейске.   Он встает, потягивается, подходит ближе. Смотрит, проводя глазами по вырезу, по изгибам. В глазах — огонь.   — Знаешь, я не из тех, кто запрещает. Но, черт, как же мне не нравится, что другие увидят то, что должно быть только моим.   — Это просто платье, — фыркаешь ты. — Не цепляйся.   Он качает головой, усмехается. Его рука тянется к твоему бедру:   — Это не просто платье, когда на тебе ничего, кроме запаха греха. Ты выглядишь так, будто хочешь, чтобы тебя схватили в темном углу. И поверь, я именно это сейчас и представляю.   Он медленно наклоняется к твоему уху:   — Хочешь поиграть — поиграй. Но когда вернешься — ты будешь умолять, чтобы я не останавливался.   Он отступает, с абсолютно хищным взглядом:   — И да. Ты можешь выйти. Но учти: я буду представлять, как тебя кто-то случайно задел — и мне захочется оторвать ему руки.   Баджи — это не про правила. Это про страсть, необузданную, дерзкую, хищную. И его ревность — не разрушает, она завораживает, потому что под ней — влюбленный до боли человек, который хочет держать тебя рядом не силой, а собой.  

Шуджи Ханма

  Ханма — это хаос в теле человека. Он — боль, азарт, угроза, безрассудство. Но с тобой — он становится другим. Не добрее, не тише. А опаснее. Потому что, когда Ханма влюблен — ты становишься его новой зависимостью. Не сигареты, не драки, не кровь — ты.   И он готов сжечь весь гребаный мир, если кто-то к тебе даже подступится.   Ты проходишь по квартире, щелкаешь каблуками, платье — короткое, вырез смелый. Ты думаешь, что он где-то валяется на диване, и вдруг слышишь голос из тени:   — Хоу... Ну ты посмотри, кого к черту уносит.   Он стоит, опершись на косяк, с перекошенной ухмылкой, глаза блестят от чего-то дикого.   Он облизывает губу, смотрит на тебя, будто сканирует:   — Ты, конечно, можешь так выйти. Но знай: сегодня вечером я либо кого-то убью… либо сам себя.   Ты смеешься, пытаешься пройти мимо, но он перехватывает тебя за руку, притягивает ближе. Пахнет дымом и чем-то опасным.   — Ты хоть понимаешь, что творишь? Я тебя знаю. Это не просто «я иду с подругами». Это ты хочешь, чтобы на тебя смотрели. Хочешь почувствовать себя горячей. Знаешь, что обидно?   Он наклоняется к уху, почти шепчет:   — Ты хочешь быть замеченной — но не ими. А мной. И я это вижу. Чувствую. Блять, я в этом живу.   Он резко поворачивает тебя к зеркалу, прижимает сзади, его пальцы скользят по бедру, чуть приподнимая подол:   — Вот так они тебя увидят? Или чуть ниже?   — Ханма…   — Нет, ты скажи. Мне остановиться или разодрать это дерьмо прямо сейчас и оставить тебя дома на коленях?   Он вжимается в тебя, тяжело дышит, а потом вдруг отпускает и отходит:   — Ладно. Иди. Посмотрим, как долго продержишься, зная, что я сойду с ума от ожидания.   Он бросает ключи на стол, садится, закидывает ногу на ногу — и улыбается.   Эта улыбка обещает все. И наказание. И поощрение. И безумие.   Ханма — не про ревность. Он про одержимость, замешанную на огне, боли и страсти. И если ты — его, он сделает так, что ты сама не захочешь, чтобы на тебя смотрел кто-то еще.  

Чифую Мацуно

  Чиф — это тишина среди хаоса.   Он не давит, не орет, не ломает, когда ревнует. Он смотрит. Так, что у тебя на секунду перехватывает дыхание, потому что за его взглядом всегда скрывается боль, преданность и глубокая, настоящая любовь.   С ним ты чувствуешь себя как дома. Но если ты появляешься в откровенном наряде, он не просто промолчит. Он почувствует, как в груди что-то сжимается — и не потому, что не доверяет тебе, а потому, что любит до ломоты.   Ты крутишься перед зеркалом, поправляя короткое черное платье, чуть дерзкий мейк, волосы убраны — соблазн и стиль в одном флаконе. Сзади слышится легкий шаг и его голос:   — Ты выглядишь…   Ты оборачиваешься. Он стоит в дверях, руки в карманах, взгляд — скользит по тебе, замирает на шее, бедрах, груди… потом — в глаза.   — Офигенно. Слишком офигенно.   Ты улыбаешься, подходишь к нему ближе:   — Не переживай. Только девочки. Просто потанцевать, поболтать, развеяться.   Чифую кивает, слегка усмехаясь, но его глаза… в них тревога.   Он опускает голову, потом вдруг шепчет:   — Можно сказать честно?   — Конечно, — быстро ответила ты. — Всегда.   Он поднимает глаза:   — Я боюсь, что кто-то увидит тебя так и захочет увести. Не потому что ты слабая… а потому что я не идеальный.   Ты берешь его за руку, сжимаешь:   — Ты единственный. Мне не нужен никто другой.   Чиф вздыхает, обнимает тебя за талию, прижимает лоб к твоему:   — Тогда возвращайся пораньше. Или… я просто приеду туда и заберу тебя на руках, ясно?   И он не шутит.   Он не закатывает сцены, он просто переживает, любит, ревнует по-настоящему — не от эго, а от страха потерять тебя.   Чифую — это мужчина, который тихо будет ждать тебя у окна, пока ты на вечеринке. И с которым ты захочешь вернуться пораньше. Потому что дома — он. Тот, кто не удерживает, но ради кого хочется остаться.  

Хаджиме Коконой

  Коко — будто вышел из вечернего дождя. Безупречный, стильный, тихий… но внутри — огонь, сталь и тьма, которую он тщательно прячет за холодными глазами и идеальной рубашкой.   С виду — спокойный, почти отрешенный. Но если ты ему важна, он будет ревновать тихо, жадно, абсолютно, сдерживая все, кроме взгляда, который обнажает без слов.   Ты надеваешь платье — тонкое, скользящее по коже, как шелк, с открытой спиной и вырезом, в котором каждый шаг звучит, как вызов.   Хаджиме сидит на диване, планшет в руках, щелкает экран… пока ты не проходишь мимо.   Он поднимает взгляд. Молчит. Долго. Секунды растягиваются, как предгрозовое напряжение.   — Ты в этом собираешься выйти?   Тон — ровный, словно лед.   — Да. А что не так?   Он откладывает планшет в сторону. Поднимается. Подходит.   Берет тебя за подбородок, медленно, нежно. Но в пальцах — контроль. Он изучает твое лицо, потом — шею, плечи… и чуть щурится.   — Ты даже не понимаешь, как выглядишь. Это не просто красиво. Это… преступно.   Ты улыбаешься, поддразниваешь:   — Ну… пусть смотрят.   Он наклоняется ближе, шепчет в ухо — низко, медленно, чуть осипшим голосом:   — Пусть хоть один из них посмотрит дольше, чем нужно — и я лично вырежу его глаза. А потом приду за тобой. Молча. Просто… заберу.   Коко отходит, пальцы задерживаются на твоем бедре, приподнимают подол на сантиметр.   — Ты свободна. Но помни — ты выбрала меня. И я не из тех, кто делит то, что любит.   Коконой — это не крик. Это опасная, обволакивающая одержимость.   Ему не нужно повышать голос — его тишина говорит громче любых слов. И когда он ревнует — ты не сомневаешься: он убьет, если понадобится. Но только за тебя.  

Шион Мадараме

  Шион — это хаос на ножках, вечно на грани между «сорвусь» и «поцелую».   Он громкий, эмоциональный, может в один момент смеяться до слез, а в следующий — взгляд стальной, кулаки сжаты, челюсть сведена. Но если ты его — все, крышу снесло. Он твой фанат, твой защитник, твой личный взрыв эмоций.   Ты выскакиваешь из спальни, гремя украшениями, поправляя короткое платье. Волосы собраны, макияж яркий.   Шион валяется на полу, спиной к дивану, ногами забросил тапки на кофейный столик. Смотрит в телефон. Но тут — поднимает глаза.   И замирает.   — А что это ты… эээ… ТАК выглядишь?   Он поднимается, подступает ближе, все еще таращится, как будто не понял, его заводят или готовят к смерти.   — Ты же в клуб? С девчонками? В ТАКОМ?   — Да. А что? — спокойно произносишь ты.   Он морщит нос, руки в карманы, нервно мотает головой:   — Блять… Слушай, я не запрещаю. Я ж не мудак. Но, сука… Ты выглядишь как… как…   Он вдруг схватывает тебя за талию, чуть прижимает:   — …как ходячая проблема. Для всех остальных. А для меня — как вызов. Типа: «эй, посмотри на мою девочку, и я тебя вынесу ногами вперед».   — Ревнуешь? — смеешься ты.   Он сразу злится, отводит взгляд:   — Конечно, блять, ревную. Я не слепой. Но раз ты идешь — иди. Только знай: если кто-то к тебе подойдет — я туда ворвусь как комета, поняла? Всех урою. А потом заберу тебя. На себе. Без одежды. И буду воспитывать.   Он снова смотрит на тебя, задерживается глазами на бедрах и шее, облизывает губу:   — Серьезно. Я тебе это платье потом просто сниму зубами. Медленно. И разорву. Ну, чтобы не провоцировало.   Шион — это вулкан. Он может бурчать, психовать, быть неуклюжим… Но если ты в его сердце — он обожает тебя до одержимости. И ревнует так, как будто ты — единственная его удача в этой жизни.  

Минами Терано (Саус)

  Саус — это гроза в человеческом теле.   Он не просит. Он берет, когда хочет. Он не объясняет — он заявляет. Его ревность — это власть, его любовь — одержимость, его эмоции — тектонические сдвиги.   Когда он влюблен — он живет тобой. И если ты его женщина — мир, как он его знал, заканчивается. Потому что никто не имеет права даже взглянуть на то, что принадлежит Саусу.   Ты стоишь в дверях, вся — провокация: мини-платье, туфли, запах духов, обнаженная спина, тень на ключице. Он сидит в кресле, ноги врозь, руки на подлокотниках, как царь в своем тронном зале.   Он не двигается. Он просто смотрит. Тяжело. Медленно. Как будто оценивает, будет ли сегодня кровь.   — Это для кого?   Его голос — как рык.   Ты дерзко:   — Для себя. Иду с девочками. Чего ты заводишься?   Он встает. И не просто подходит — нависает, закрывая собой весь свет. Ладонь ложится на твою талию, другая — на шею, не сжимая, но чувствуя пульс под кожей:   — Ты можешь делать, что хочешь. Но помни одно: никто не имеет права даже представить, как ты выглядишь под этим.   Он наклоняется к уху, дыхание горячее:   — Если кто-то посмотрит слишком долго — я сотру ему лицо об асфальт. А потом вернусь к тебе. И покажу, кому на самом деле ты принадлежишь.   Ты дразнишь:   — А если я хочу, чтобы посмотрели?   Минами усмехается. Глухо. Опасно.   — Тогда тебе лучше вернуться домой быстро. Пока я не поехал туда лично и не разнес все к херам, включая твоих подруг.   Он разворачивает тебя, медленно поднимает подол, обводит взглядом твою спину:   — Ты думаешь, что тебе идет свобода. Но, малышка, тебе куда больше идет моя рука на твоем бедре.   Саус — это не про дозволенность. Он про силу, безумную ревность и дикую любовь.