Затерянная

Блёклый отстранённый свет проходил сквозь капли дождя на ёлках и падал искрами на старую кирпичную стену, покрытую толстым слоем городской пыли. Майское утро выдалось холоднее, чем обычно от него ждёшь. Марина Осколкова ёжится, подмечая про себя с досадливым сожалением, что не лишним было бы взять толстовку. Но теперь уж поздно, остаётся только ускорить и без того торопливый шаг, минуя участки, дорожки, оградки, пока ноги не принесут наконец к знакомой. Она приходит сюда одна, ничего не сказав друзьям. Она в последнее время им вообще о многом не говорит. Осколкова так болезненно часто бывает здесь, что порядок действий ей уже хорошо знаком: постоять в тишине, побеседовать с пустотой, выкурить сигарету, прежде, чем уйти, оставив на гранитном камне парочку барбарисок. Но сегодня что-то пошло иначе, что-то заставляет Осколкову замереть в нескольких шагах, так и не дойдя до цели. Пожилой мужчина заботливо подметает дорожку, чуть сгорбившись. Ему помогает женщина в длинной юбке, то и дело прерываясь, чтобы шикнуть на детей. Из груди невольно вырывается удивлённый вздох. Точно. У него же ведь есть семья. Люди, о которых ты знаешь лишь по рассказам, оказываются вполне реальными. Странное чувство. Марина окидывает себя мысленным взглядом и беззвучно фыркает – не лучший вид для знакомства. Она в его футболке с Нирваной, руки все ссадинах и синяках – сувениры с экзорциских заданий. Но её присутствие замечают, прежде чем она успевает тихо отступить в тень: – Вы были знакомы? – мужчина распрямляется, окидывая незнакомку живым любопытным взглядом. Что-то в его манере держаться располагает к себе сразу же, выдаёт старого приходского священника. Открытость и простота. – Работали вместе, – голос выходит глухим, будто доносится с того света. – Как тебя зовут? – Марина. Марина Осколкова. – К нам вот тут недавно приходили… из Ордена. Рассказали всё. Хорошая это работа, правильная. Вы, ребята, молодцы. Жаль, что иногда получается… так. Но для нас он герой. Всю жизнь людям служил и богу! Очень им горжусь. Нам сказали, он… товарища прикрывал и так… погиб. Марину поначалу даже слегка дёргает, потому что в голосе священника для такого случая как-то многовато радости, она только под конец несколько утихает, когда Хмельницкий старший чуть запинается, прежде чем ему приходится всё-таки это произнести. – Да, – Осколкова кивает в ответ коротко и бесцветно. – Всё именно так и было. Не кричать же ему в лицо, что он не должен был сына отдавать в этот сраный Орден, который экзорцистов перемалывает в труху десятками, даже не дрогнув. А потом их семьям шлёт длинные письма с соболезнованиями. Просто… одно дело, попасть туда, когда у тебя уже ничего не осталось. Когда за тебя даже заступиться некому. И совсем другое – когда ты мог бы жить долгую счастливую жизнь в окружении любящей семьи. Семьи, которая должна была всё сделать, чтобы тебя из лап этого Ордена выцарапать, а не вот так, чтобы… приходить потом погордиться. – Вот сорванцы, нет, ну ты глянь! – всплеснув руками, жена священника смотрит беспомощно, как её близняшки лет пяти увлечённо раскапывают какую-то гусеницу. Вероятно, если б не посторонний зритель, их давно уже оттаскали бы за уши. – Совсем управы на них найти не могу. Взяли б пример с Елизаветы! Это вот наша старшенькая, – женщина едва заметно кивает себе за спину. – Лиза, ты поздоровайся. – Здравствуйте, – еле слышно бормочет девочка, на миг отступая в сторону, а потом снова прячется у матери за спиной. – Привет. Короткого мига было вполне достаточно. Тощие лодыжки, пальцы с искусными ногтями, тугая коса, спадающая до пояса. Несмотря на то, что ребёнок вид имел довольно болезненный, семейное сходство было налицо. Лиза Хмельницкая – его сестра. Марина бы поняла это, даже увидев её в толпе людей, случайно зацепив взглядом на две секунды. – Ну мы особо сильно расспрашивать не будем. Понимаем, что всё у вас там секретно… Он ещё что-то говорит про то, какая это хорошая и правильная работа. Как он рад тому, что у Свята была достойная, хоть и полная трудностей, жизнь, как он за него каждый день молится. Осколкова слушает вполуха, думает, насколько они далеки от произошедшего, насколько они ничего не знают. Но может, это и к лучшему. Не мне их судить. Они своё по нему уже давно отгоревали. Не так уж это и просто было, всё это время носить в себе тупую неутихающую боль, не знать, где он и что, не в силах ни помочь в нужный момент, ни поддержать как-то. Вполне вероятно, такой исход принёс им даже некоторое облегчение. Марина бездумно кивает в ответ и смотрит под ноги, туда, где ползёт гаденькая сущность – ещё немного и заберётся младшей сестре Хмельницкого на кроссовок. Вряд ли много вреда причинит, конечно, но пару ночей кошмары посмотреть заставит – всё равно неприятненько. Осколкова уже почти поднимает руку, чтобы её изгнать, но вовремя себя одёргивает. Давай-ка мы при себе придержим пока эти наши «милые странности». Ничего с этим ребёнком не случится. Хотя она выглядит чересчур потерянной и без ночных кошмаров. Сущность вздрагивает всем телом, готовясь к прыжку. Лиза в последний момент отодвигает кроссовок в сторону, позволяя ей шмякнуться в траву. Марина выдыхает с едва различимым облегчением, и тут же, почти молниеносно, оно сменяется осознанием. Осколкова вскидывает лицо. Девочка ловит удивлённый, слегка вопросительный взгляд и перепуганно прячет глаза. Марина только хмыкает про себя невесело. Вот оно значит как. *** Когда она выходит с кладбища, священник у ворот всё ещё говорит со смотрителем. Лиза сидит чуть в стороне на скамейке и рисует что-то на сером потрёпанном клочке бумаги. У неё в волосах запутались опавшие берёзовые серёжки. Осколкова останавливается рядом, заставляя ребёнка вздрогнуть от звуков своего голоса. – И как давно видишь их? Кому-нибудь говорила? Густая зелень вокруг скрадывает все звуки, и кажется, будто они на много километров одни. Лиза едва заметно качает головой. – Правильно. Держи язык за зубами, иначе они заберут тебя так же, как его забрали, – говорит Осколкова с хорошо ощутимым нажимом. – И поверь, это скотская работа, и нет в ней ничего хорошего. Ты бы не хотела там оказаться. Вообще, знаешь что… дай-ка, – Марина вынимает у неё из рук листок, обгрызенный карандаш, и спешно царапает поверх рисунка ряд неровных скачущих цифр. – Звони мне по этому номеру, если вдруг что-то пойдёт не так. *** «Что ж, по крайней мере, ей повезло родиться в семье священника, – вздыхает про себя Осколкова, вытряхивая находу сигарету из смятой пачки, – Вряд ли у них дома водится какая-нибудь навязчивая дрянь, которая будет шатать подростку нервы своими непрошенными визитами». И даже смешно немного, насколько этот весьма разумный прогноз оказывается далёк от правды, когда ровно спустя две недели её мобильник взрывается в кармане трелью от звонка с неизвестного номера. – Марина! – задыхающийся крик на том конце даже сердце бывалого экзорциста заставит сжаться. Он прорывается сквозь помехи, и наполнен таким ужасом, какой не каждому в жизни доведётся пережить, – … прямо над кроватью! Он просто огромный, во всю комнату почти!.. И он не уходит! Помоги мне… пожалуйста! «Твою мать! – проноситься в голове у Марины. – Твою мать! Твою мать! Почему это всё время со мной происходит?!». У неё ровно секунда на то, чтобы взять себя в руки. Она справляется. – Ты же молитвы знаешь? Читай, – голос выходит твёрдым, в нём отчётливо слышаться командные интонации. – Пока ты читаешь, он тебе вреда не причинит. Ни в коем случае не паникуй. Я скоро буду. Сбрось адрес сообщением. – Марина, ты куда? Тешина выскакивает из комнаты, находу запутавшись в одеяле. Она не так и давно здесь, а уже хорошо усвоила, что получать такие звонки для обитателей трёшки – это штука из ряда вон выходящая. Хорошо хоть остальные два долбаёба не дежурстве и не будут задавать лишних вопросов. – Да тут… долго объяснять! – отзывается Осколкова, чертыхаясь, потому что сходу не попадает в рукав ветровки. – Ладно, тогда по пути расскажешь. Я пойду с тобой, – беспардонно решает новенькая. Марина хочет сначала поворчать о том, что помимо малолетки с причудами, ей придётся возится ещё и с непрошенным стажёром, но ловит себя на том, что от чужого присутствия ей становится легче. *** – Ну нихера себе! – выскочив из метро, Алёна Тешина ошарашено приспускает тёмные очки, запрокинув голову. Небо Лосиноостровского района аж дымкой подёрнуто от того, как много сущностей разом носятся в нём, словно коллективно вдруг взбесившись. Люди об этом не знают, но судя по отрывистости движений, даже обычные прохожие чувствуют неладное, стремясь поскорее уйти под крышу. Меж зданий рвётся такой злобный, не майский ветер, что кажется, близится ураган. – Когда я последний раз такое видела, ничем хорошим это не кончилось, – Марина прячет руки в карманах и раздражённо встряхивает головой. Времени нет на это. – Подожди, я сфоткаю, – Тешина останавливается на секунду вскинув мобильник, но почти сразу замирает под тяжёлым взглядом старшего экзорциста. «Сфоткает она, как же. Совсем уже ку-ку». – Поторопимся, – дёргает плечом Осколкова. Когда они приближаются к нужному дому, она даже с адресом не сверяется. Всё и без лишней возни понятно: нужный подъезд, словно маячком в ночи, подсвечен просто полчищем бесов, которые устроили на ступеньках свою возню. «И почему я не сомневаюсь, что нам туда», – бурчит за спиной Алёна, находу вытряхивая из кармана фляжки со святой водой. Сущности кидаются врассыпную, когда экзорцисты, даже особо не размениваясь на их изгнание, взбираются по лестнице на нужный этаж. Дверь в двенадцатую квартиру чуть приоткрыта, и изнутри тянет подвальным холодом. Марина распахивает её и сразу кашляет, задыхаясь – в воздухе плотным туманом стоит дымка, след от нечистой силы – от неожиданности Осколкова вдохнула слишком резко. От марева выедает глаза, отчего ещё сложнее становится ориентироваться во мраке, но нужную комнату она всё равно находит безошибочно. Чертыхаясь, от того, что под ногами постоянно попадается какой-то хлам, то и дело стирая слёзы, Марина оказывается на пороге спальни, в которой огромный многорукий бес завис над кроватью в хищном оскале, заполняя собой почти всё пространство воздуха. Складывая вместе три пальца она вздымает руку, чтобы осенить крёстным знамением воздух. – Властью, данной мне, я изгоняю тебя, изыди! От порыва святой силы в комнате распахивается форточка. Алёна чуть было не повторяет это своё «ну нихера себе». Она знает Осколкову всего-то чуть больше года, но уже с уверенностью может сказать: это было одно из самых злобных её изгнаний. Когда дымка наконец рассеивается, различать в полутьме предметы становится куда легче. Лиза Хмельницкая тихонько вылезает из-под одеяла, она почему-то даже взглянуть не осмеливается на свою спасительницу. Обняв себя руками, садится на краю кровати, и когда ей ладонь на плечо кладут, вздрагивает. – Что им всем от меня нужно? Я же ни в чём не виновата? Я же ничего такого не делала. Почему вдруг это… Губы у неё сухие, словно обветренные, пальцы и вовсе изодраны до запёкшихся сгустков крови. – Пойдём на улицу, – Марина ровным спокойным голосом прерывает череду отчаянных причитаний. – Тебе бы воздухом подышать. Храбрая девочка, так долго продержаться в этом аду… Однако, у неё душа из тела выскакивать начала. Такое свежим воздухом не исправишь. Лиза кивает сначала, а потом идёт в ванную комнату, слегка пошатываясь, и долго умывается там. К тому времени, как они спускаются вниз, клубок бесов у подъезда рассеивается, однако в небе их всё равно ещё целые полчища. Марина старается туда не смотреть, чтобы не пугать лишний раз ребёнка. – Родители где? – интересуется она, вытряхивая из пачки сигарету. – Поехали младших в секцию на лето устраивать, – сделав над собой усилия, Лиза выдавливает из себя целое осмысленное предложение, при этом цепляясь Осколковой за руку, будто боится утонуть. – Их ещё часа два не будет. Ну, двух часов тут, конечно, не хватит. Но ей пока знать об этом незачем. – Ничего, со мной тоже в начале такое было, – Марина затягивается, а потом выпускает в воздух долгую медленную струю табачного дыма. – Мне тогда экзорцисты с этим помогли. Нам тоже нужен кто-то, кто поможет тебе управляться с даром. – Что теперь? – вид у Алёны немного встрёпанный и беспокойства в голосе явно больше, чем любопытства. – К Тимофею её повезёшь? – Нет, – ответ выходит даже чуть более резким, чем планировалось, – к чёрту идёт Тимофей. Он за всю жизнь ни разу не вставал на нашу сторону, у него всегда главный штаб на первом месте. Узнает – потом от орденских не отвяжешься. – Что планируешь делать тогда? Вопрос насущный. Марина кусает фильтр, с трудом удерживаясь от того, чтобы закатить глаза. – Что-что… Придётся обращаться за помощью к этому очкошнику сраному. – К очкошнику… сраному? – К заклинателю духов, – ещё более кисло озвучивает свой план Осколкова. Скептицизм и явный недостаток энтузиазма в её голосе заставляют Лизу Хмельницкую только сильнее впиться той в руку. По Алёне прекрасно видно, что про всяких там заклинателей она слышит впервые в жизни. Она прикидывает что-то у себя в уме старательно и решает больше ни о чём не спрашивать старшего экзорциста. Они с Осколковой украдкой переглядываются, обмениваясь невысказаннымм подозрениями. Очень может статься, что буря взбаламутила девочку, и непрошеный дар вырвался на свободу, выйдя из-под контроля. Но насколько возможен обратный вариант? Тот, в котором девочка, сама того не зная, ненароком вызвала бурю. – Ладно, давай, – вздыхает наконец Тешина. – Вези её, куда ты там хотела. Я останусь поболтать с лосиноостровскими экзорцистами, чтобы лишних подозрений не вызывать. *** Очередной марш-бросок через всю Москву приводит их в тихий тенистый дворик, весь усаженный липами. Здесь, в Тропарёво, и следа нет от той бури, что осталась бушевать на севере. У самой двери в подъезд Лиза Хмельницкая вдруг останавливается поднимая глаза на свою спасительницу, синие, как воды вечного Байкала. – Вы тогда сказали, чтобы я никому не говорила… и что это скотская работа. Нам соврали люди из Ордена, да? Свят не был на самом деле героем? Она всю дорогу молчала. Сверлила пространство жутким отсутствующим взглядом в никуда. Поэтому теперь, когда она сходу ставит в тупик этим своим прямым вопросом в лоб, ей сразу и не знаешь, как ответить. – Люди из Ордена и впрямь многовато врут, Лиз. Но это тот редкий случай, когда они от бесконечного вранья воздержались. Герой или нет, я не знаю, как в семье у православных священников это определяется… Он лучший человек, которого я когда-либо встречала. И вовсе это не значит, что… – Марина берёт небольшую паузу, запрокинув голову смотрит вверх, туда, где сквозь липовые ветви просачивается солнечный свет. Потом только продолжает с тяжёлым вздохом. – В общем, кому-то надо делать и скотскую работу. Просто она не для юных леди. – Но Вы же… – У меня просто выбора не было. Лиза мнётся ещё немного, кусая губы. Ей будто совестно от того, что она этот разговор завела. – Он бы, наверное, не испугался на моём месте, – говорит она едва слышно. Марина придерживает локтем подъездную дверь, открывшуюся, чтобы выпустить на прогулку почтенную даму с собачкой. Думает: «Ну что за ерунда. На твоём месте _любой_ бы испугался. Я вот, например, своё первое изгнание запорола именно, блин, поэтому». – Мы все боимся, Лиз. Хуже оттого, что демоны в нашей работе – даже не самое страшное. Ну всё, идём. Надеюсь, этот придурок дома. Они поднимаются на девятый этаж, и Осколкова нажимает кнопку звонка у двери справа от лифта. В ответ раздаётся отрывистая приглушённая трель. Однако дальше происходит странное: дверь, не успев и на пару сантиметров открыться, мгновенно захлопывается обратно. – О, нет! – веско заявляет хозяин квартиры. – Только не это! Ни в коем случае! По ту сторону слышится лязг старательно запираемых замков в перемешку с отчаянными «Никогда в жизни!» и «Ни за что!» – Будаев! Открой, мать твою! – Марина без зазрения совести злобно пинает дверь ногой, – Мне помощь твоя нужна! С той стороны на миг воцаряется тишина, и потом снова лязг замков, только теперь уже отпираемых. Лиза ошарашено смотрит на свою сопровождающую, потому что со стороны кажется, будто та произнесла какой-то тайный пароль. Их наконец впускают, и Марина за руку затаскивает вдруг побледневшую девочку через порог. – Наконец-то, блин, и двух лет не прошло, – ворчит, разуваясь, Осколкова. – Я не одна. Знакомься – Лиза. Лиза Хмельницкая. В квартире заклинателя оказывается и вполовину не так страшно, как себе это представляешь. Вместо давящей полутьмы, потёртой доски Уиджа и тяжёлого дурманящего запаха от свечного воска, здесь плакат с улиткой висит в коридоре и чуть поодаль от него – сплетённый явно вручную ловец снов с совиными перьями. И пахнет тут корицей и сушёными травами, будто летом остался ночевать у бабушки на даче. Да и сам заклинатель тоже не слишком походил на жуткого колдуна. Он молодой ещё совсем, на вид не дашь больше тридцати, в смешной гавайской рубашке с медузами, чёрные волосы убраны в короткий хвост. И руки у него в муке. Даже немного забавно, – вдруг подмечает про себя Лиза, – чтобы любитель чёрной магии увлекался выпечкой. – Это… – его брови чуть ползут вверх в ответ на реплику Марины Осколковой, и та коротким кивком подтверждает: – Да, это его сестра. У неё третий глаз недавно открылся, не может пока его контролировать. Сделаешь с этим что-нибудь? – О да, это как раз по моей части, – он с трогательной растерянностью озирается в поисках того, обо что бы ему вытереть ладони. Может, он не так и плох, – мелькает в голове у Осколклвой, – По крайней мере кучу ненужных вопросов не задаёт. Заклинатель тем временем переключается на свою юную гостью. – Ну, пройдем в комнату? Садись, малыш. У меня вся эта история тоже началось в твоём возрасте. Помню, как страшно было. У него завораживающая улыбка, и когда он подмигивает, сердце в груди невольно пропускает удар. – Правда? – спрашивает Лиза, слегка потупившись. – О, ещё как! Голова чугунная, должно быть? Могу представить себе, – он умело заполняет тягостную пустоту болтовнёй. С ним хорошо. Спокойно, будто уже тысячу лет знаком, и это странное чувство, потому что в глубине медовых глаз всё равно плещется хорошо различимая тихая обречённость, будто ему каждый шаг причиняет боль. Заклинатель озирается в поисках нужных инструментов, но взгляд его останавливается на Осколковой, подпирающей плечом косяк в дверном проёме, и чародей едва заметно хмурится. – Марин, либо выйди, либо зайди. На кухне чай заварился, вот такой, на травах, сестра привезла из Бурятии. – Угу, – та с угрюмым видом отлепляется от косяка, и девочка в ответ на это сразу же тревожно подскакивает. – Марина! Не уходи! – Не бойся. Он не причинит тебя вреда. Если что, я рядом. Осколкова исчезает в коридоре, и дверь за ней закрывается. – Ну, давай мне свои ладошки, – заклинатель садится напротив, одаривая гостью простой солнечной улыбкой. Просьба вдруг выходит очень смущающей для шестнадцатилетней девочки, но руки она всё-таки протягивает. – Как вас зовут? – спрашивает Лиза, глядя нарочито в сторону. – Кирилл, – отзывается заклинатель, рассматривая линии на её ладони. – А по отчеству? – Кирилл Адьянович. Но ты же не собираешься обращаться ко мне по отчеству? – в глазах скачут весёлые искорки. Шаман уже сделал для себя какие-то выводы, но угадать их у Лизы не выходит. Заклинатель ловко поднимается, чтобы поджечь веточку горного можжевельника, старательно окуривает комнату, гостью, а потом и себя самого. – Вы… знали моего брата? – сцепив руки в замок, тихо интересуется Лиза, набравшись вдруг смелости, пока заклинатель копается у себя в шкафу в поисках принадлежностей. Она кидает на Кирилла отрывистый взгляд и почти сразу снова прячет глаза. Бледное лицо заливает краска. – Да, мы были друзьями, – просто подтверждает он. – Хорошими. «Странно, кажется, Марина не очень-то его любит». Глубокий вдох. Лиза почти прикусывает язык, но это всё равно не помогает ей сдержать рвущуюся наружу волну откровений. – Я его почти не помню. Когда его забрали, мне было три года всего. У него в моих воспоминаниях даже лица нет, только образ… Но иногда мне кажется, что я очень по нему скучаю. Хотя это странно, правда? Скучать по кому-то, кого ты даже не помнишь. – Умом, может, и не помнишь, – заклинатель наклоняется к ней, чтобы убрать выбившуюся прядь за ухо. – Зато сердце помнит. Этот нехитрый жест приводит юное сердце в панику. Панику уже совсем другого толка. Поэтому Лиза не находит для себя лучшего выхода, кроме как спросить, выпалив на одном дыхании: – Кирилл Адьянович, а кто такой очкошник? Брови шамана сначала ползут вверх, он даже замирает на миг, но потом, словно догадавшись, бросает возмущённый взгляд в сторону кухни, и возвращается к подопечной. – Никто. Не надо тебе бранные слова учить. Она сидит на его диване абсолютно пунцовая, с трудом сдерживаясь от того, чтобы закрыть лицо руками. Но её внимание от внутренней паники вдруг отвлекают рыжие всполохи на ковре. – Ой, это… – Лиза даже ноги под себя подбирает от испуга, глядя, как мягкой хищнической поступью к ней приближается лисий дух. – Не бойся, он здесь, чтобы помочь, – ободряюще улыбается ей шаман. Едва заметно кивает своему онгону, прежде чем начать камлание, – Банхар, проследи. Заклинатель зажимает в зубах варган и ударяет пальцами по металлическому язычку. Уже с первыми его звуками, тяжёлый шум в ушах у Лизы отступает на задний план, на его место приходит лёгкость. Ей подают руку и она принимает её, делает над собой небольшое усилие, чтобы встать, и это вдруг ощущается так, будто ты с большой глубины вынырнул. Мир наконец-то становится ярким, статичным, он перестаёт расслаиваться, куда-то от неё уплывать, тонуть в бесконечном звоне и белом шуме. – Как… здорово… – шепчет она на вдохе. Делает шаг назад, чтобы покружиться, но шаман удерживает её за плечи. – Тц, так и знал, что кто-то уже пролез, – он недовольно цокает языком, глядя куда-то ей за спину. – Так, Лизок, давай договоримся, что ты сейчас, вот следующие пару минут, будешь только на меня смотреть, ладно? «Ладно? Потому что за твоей спиной на диване осталось твоё же собственное бессознательное тело, из которого торчит подселившийся к тебе гость из тонкого мира, и он, поверь, товарищ не из приятных». Будаев делает знак своим лисам, и те, ухватившись за щупальца зубами, вытаскивают подселившуюся сущность, и с аппетитом делят её на двоих. И только когда остаётся один маленький кусочек, Янхар останавливается смотрит на заклинателя, вопросительно помахивая хвостом. Тот в ответ едва заметно кивает, мол, ну давай. Ловит что-то в воздухе и сразу же отправляет в рот. Облизывается по-лисьи. – А теперь юная леди… Вернём-ка тебя на место. Когда камлание заканчивается, Кирилл Будаев запрокидывает голову, вытирая со лба испарину. Лиза спит на его диване в обнимку с Янхаром, которого, кажется, сложившееся положение вещей вполне устраивает. – Ну вот и славненько, – бормочет шаман, заботливо складывая все свои заклинательские штуки обратно на место, прежде чем выйти на кухню. Его немного ведёт. – Как прошло? – Марина разгрызает карамельку, вытащенную из вазы, и поднимает на заклинателя тяжёлый взгляд. – Удачно, – Кирилл кашляет в кулак. – Заснула. Не тревожь её пока. Он падает на соседний стул, и в воздухе на время воцаряется неловкая тишина. – Ты, смотрю, девушку себе завёл, – Осколкова ухмыляется на трогательную валентинку, приклеенную к холодильнику. – Она знает, что ты шаманишь? – Знает. Можешь не курить у меня дома, пожалуйста? Ей приходится убрать зажигалку, едва только чиркнув ею. Завести глаза к потолку – подумаешь, чувствительный какой. Тут и так уже, можно сказать, накурено. – Ты знаешь, когда всё случилось, ты мог хотя бы позвонить, – наконец говорит Осколкова. Будаев прикусывает щёку изнутри. Неизбежность этого разговора всё равно застала его врасплох, и он не находит ничего лучше, чем ответить на горький упрёк молчанием. Да и что тут скажешь? «Если бы я мог позвонить, я бы позвонил. Кому только легче от этого станет?». Это только больше вопросов вызовет. А вопросы – это то, чего так сильно хочется избежать. Какая же все эти разговоры пытка для того, как так плохо умеет врать. Для того, кого обязали хранить секрет. «Твой Свят по этим вашим божьим законам сейчас в этом вашем божьем аду. И я поклялся ему, что ты об этом не узнаешь. Не хотелось бы разболтать даже случайно. Это бы глупо вышло». Когда даёшь такие клятвы, волей-волей чем-то приходится жертвовать. Например, уважением старых знакомых. – Странно, что ты вообще в курсе, что он умер, а то мне всё кажется, что тебе кристаллически поебать вообще. Где ты был всё это время? Лучший друг, называется. У тебя только своя безопасность на первом месте, – Осколкова негодующе встряхивает головой и выплёвывает едкое: «Трусливый хер», – и смотрит на него исподлобья, почти что с ненавистью. – Дружба, да… – отстранённо хмыкает в потолок Будаев. – Ты сама-то приходишь ко мне, только как понадоблюсь. Такая вот у нас дружба. И возможно, ему следовало бы молчать и дальше, потому что судя по лицу Марины, этой репликой он вполне мог бы нарваться на пару ласковых. Но зарождающуюся ссору прерывает требовательный звонок в дверь. – Вот чёрт… – на лице заклинателя отражается неподдельный страх. И даже это «вот чёрт» у него выходит таким, будто горло сдавило от ужаса. – Фух, ну и денёк сегодня! – он отворяет дверь и в прихожую вваливается третьекурсница, с порога шмякая рюкзаком о цветастый пуфик. – Последнюю лекцию отменили, так что… Ты бледный. Постой, это что за запах… – ну да, жжёный можжевельник ни с чем не спутаешь. – А меня дождаться ты что, не мог?! Что у тебя уже стряслось?! Ходячая катастрофа! – Василиса! – умоляюще жмурится шаман, словно провинившийся ребёнок, – Потом обсудим! Но уже поздно. Сказано было достаточно. – Она в обрядах тебе помогает, что ли? – Марина появляется в коридоре с недоброй кривой ухмылкой. Щурится оценивающе, словно примериваясь перед прыжком. – Регистрации орденской у неё нет, я правильно понимаю? – Ты этого не сделаешь, – говорит Будаев низким серьёзным голосом, оборачиваясь к незваной гостье, и глаза у него чернеют. В них не остаётся ни золота, ни мёда, только густая антрацитовая тьма того, другого мира, Дальнего берега. – Что тут… Что вообще?.. – возмущённо вертит головой Лиса, всё ещё стоя за его спиной, пытаясь понять происходящее. И тут шамана накрывает обраткой. Проклятье, влекущее разрушительный побочный эффект после каждого ритуала, наконец даёт о себе знать, и он ловит себя на том, что не может вдохнуть. Потом неконтролируемый приступ кашля заставляет его согнуться пополам, отхаркивая кровь на пол. Осколкова уже не первый раз видит его таким, но это всё равно каждый раз жутко, как в первый. Третьекурсница одним прыжком оказывается у шкафа, дёргая на себя ручку, чтобы достать оттуда пятилитровую канистру с заряженной водой. Читает спешное заклинание, брызгает на шамана, сидит с ним на полу, пока он приходит в себя. Когда она снова поднимается на ноги, от прежней растерянности не остаётся и следа. – Ещё, нахуй, раз вы притащите свою сраную работу к нам домой, – голос выходит глухим от клокочущего в нём гнева, его вдруг так много, что в первые секунды это даже Марину заставляет оцепенеть, – и ведьма без регистрации устроит вашему ордену такой пиздец на земле, что вы пожалеете, что в превентивном порядке богу души не поотдавали! Пользуетесь тем, что он никому отказать не может! Хотя знаете, что это заканчивается каждый раз так! – взгляд указывает на красноречивые пятна крови, покрывшие коридорный линолеум. – Лися… Не надо, – Будаев с трудом поднимается следом, всё ещё придерживаясь за шкаф. – Я это по своей воле сделал. Давайте больше не будем ссориться. Пойду разбужу Лизу, – перед тем, как открыть дверь в комнату, он спрашивает, даже не оборачиваясь. – Куда она теперь? В Орден? – Господь с тобой, – качает головой Осколкова. – Верну родителям. – Это хорошо. *** Уже стоя в прихожей, Лиза обнимает заклинателя на прощание. – Спасибо вам большое! Я чувствую себя гораздо лучше. И мне очень понравились ваши духи! – Ну я рад, что всё так сложилось, – вздыхает Будаев, стараясь встать так, чтобы ребёнок пятен крови даже краем глаза не заметил. – Давайте-ка я вам такси вызову, барышни. После такого ритуала через весь город на метро тащиться – не лучшая идея, по-моему. Водитель подъезжает к подъезду через пять минут. Кирилл с Никой выходят, чтобы их проводить. Лиза ныряет внутрь почти сразу, кутаясь в ветровку, потому что в опускающихся сумерках становится зябко. Марина стоит ещё какое-то время у лавочки, докуривая сигарету. – Вообще-то, Будаев, знаешь, ты всё правильно делаешь, – говорит она в воздух, даже не оборачиваясь к нему. –Держишься подальше от Ордена сам и других от него оберегаешь. Наверное, я просто тебе завидую. Ладно, давай. Если будет настроение, зайди. Он ничего не отвечает ей. Дверца хлопает, и такси отъезжает от дома по Академика Анохина, скрываясь вскоре за поворотом. В воздухе пахнет сиренью, сквозь новую, только родившуюся в этом году листву, проглядывают рыжие шары фонарей. – Тихо! – вздыхает Василиса, когда Будаев вновь едва не теряет равновесие. В тусклом свете подъездной лампочки, она тревожно вглядывается в его лицо. Болезненная бледность ещё не сошла с него, но приступ, кажется, всё же был позади. – Давай домой, – Лиса бодает заклинателя в плечо. – В кроватку. Сегодня… не очень хорошо получилось, да? Кирилл обнимает в ответ, с наслаждением вдыхая запах её волос. – Я очень тебя люблю, – устало бормочет он ей в макушку, покрепче прижимая к себе. – Не отдам тебя им. Никому. Никогда тебя не отдам.