Азавак

Матвей выдыхает. Получается протяжное «Ха-а» в чужие губы. Смотрит на массивную тёмную тушу под новым углом. Странный. Арчи странный, словно скрытый в запертой шкатулке неназываемый предмет. Кажется таким простым и топорным, если не приглядываться. Добряк, зверушек любит, на подобранном подранке практикует свою новооткрытую гомосексуальность. А потом эта бородатая тварина притаскивает цепь, выплетенную Ставром вместо украшения на посеребрённом доспехе, превращенную в собачий поводок и потчует его откровениями, словно они когда-то договаривались о взаимной искренности на грани исповеди. Смешной. Так трогательно пугается напоминания о почти случившейся аварии. Так открыто признается, что рад всем злоключениям Матвея, раз в итоге они привели его в ту канаву на объездной. В эту квартиру на Приморском. Послушный и мягкий, если подбираться к нему ласково. Подставляется, сгибается в две погибели, чтобы Матвею было удобнее целовать. Гладит плечи-грудь-живот, хотя наверняка неудобно так. Матвей разрывает поцелуй и откидывается на бортик ванной, тяжело дыша, словно за ним гнались и настигли. Смотрит на Арчи, который так и балансирует на плоском бортике джакузи, нависая над водой. Если бы они снимались в порнухе, в этой широкой пузырящейся чаше было бы очень интересно потрахаться. Можно лечь грудью на край, выпятить задницу над водой и позволить себя драть, вцепившись татуированными руками в ржаво-рыжие волосы. Но после рассказа о друге-уебке, который почти пустил по пизде все начинания и всю жизнь Арчибальда, Матвею не хватает наглости затащить его в воду и выебать. Хотя яснее ясного, док — согласится. Поддастся, пойдёт на поводу и прогнется под наименьшим нажимом, как гнулись его мягкие губы под натиском Матвеевого рта. Странный. Арчи оказался сложнее, чем казалось изначально. Его так интересно расколупывать, словно старый струп. Снимать слои наносного, обнажая красочное нутро. Так себя должен чувствовать реставратор, который из-под ветхой штукатурки обнажает утерянную фреску Микеланджело. Смешной. Смотрит почти обиженно, продолжая елозить по животу Матвея широкой, лопатообразной ладонью. Моет типа. Как же, ага! Пиздит, даже рта не раскрывая, псина. И всё пырит Ставровы бусые глаза, которые ему не идут совсем. Грозовая сине-голубая серость смотрится чужой. Арчи бы небесная лазурь или светло-серый подошли гораздо больше. Ему нужен более чистый и искренний цвет. Но он и так… Красивый. Особенно сейчас, замерший над водой, над ним, над своим выплеснутым по первой же просьбе прошлым. И ведь не тревожит бородатую глыбу пережитое ни капельки. А вот обнажённый Матвей в воде — очень даже. Тревожит-волнует-заводит. Рыжему не нужно опускать взгляд на скрытый тёмно-синими джинсами пах дока, чтобы увериться в этом. Ведь он и сам сейчас отчётливо чувствует возбуждение, толчки разогнанной крови, приливающей к члену, рывками заполняющей окрепший орган, болезненно-острая эрекция в теплой воде горит и кажется особенно мучительной. Хочется кончить. — Давай. Хоть раз. Помой меня и там тоже. — Шепчет Матвей, чувствуя себя змеем искусителем, получившим вместо стандартного Адама какого-то больного цингой, забывшего о существовании суши, капитана Роджера с золотисто-русой бородой и глазами, которые заражены бурей. Там плещется такое, что почти страшно. Там рушатся фрегаты и рассыпаются кристаллическим крошевом соли девятые, девятисотые валы. Капитан изголодался по яблокам. Запретным, благословенным, даже глазным. Возможно, Арчи жрёт взглядом его глаза только потому, что они зелёные. Искушать никого не приходится. Достаточно просто позволить и подтолкнуть погруженную в воду руку бирюзовым гипсом по напряжённому плечу. И они вместе делают вид, что тут речь идёт сугубо о гигиене и взаимопомощи. Нет, Матвей подталкивает гипсом руку Арчи со своего живота к паху не потому, что две недели об этом мечтал. Нет, док сипло цедит сквозь сжатые зубы воздух, как сжиженный метан не от оглушительной волны возбуждения. Нет-нет! Они просто моют временного инвалида, потому что у Матвея лапки. Ну и хуй стоит так, что им можно переламывать позвоночники особенно впечатлительным гомофобам. Аккуратно и трепетно. Их первое интимное прикосновение похоже на поцелуй. Что за мудак мог назвать руки Арчи уродливыми? Они — настоящее волшебство! Концентрированное, спрессованное и воплощенное. Выкрашенное в контрастные полосы иглой редкостного уебка. Унизанные тяжёлыми перстнями, даже сейчас, когда Арчи обхватывает под кромкой воды Матвеев член. Рыжий стукается затылком о кафель, на миг зажмуривает глаза и протяжно стонет. Не кончить прямо сразу помогает вода. В ней ощущения другие и немного смазанные. Матвей раздвигает ноги пошире, утыкается коленями в борта джакузи и нетерпеливо подмахивает Арчибальдовой руке. Заинтересованные пальцы оглаживают головку. Давят на бусину пирсы над уретрой, трут подушечкой большого по уздечке и скатываются вдоль ствола к самому основанию, чтобы зарыться в лобковые волосы, перебирая багровые завитки. Ебучий исследователь! Матвей нажёвывает нижнюю губу и обиженно-умоляюще смотрит на Арчи. Вымогает большего. Требует основательности. Вымаливает продолжения. У Арчи охуенные руки. Уверенные и умелые. Док послушный, как дрессированный ретривер. Сразу же улавливает посыл в бутылочном стекле наполненных похотью глаз. Ловит в кольцо пальцев разграфленный кривыми руслами вен член. Сжимает чуточку сильнее. Ослабляет хватку ровно настолько, чтобы ствол дёрнулся, истекая в воду прозрачной струйкой предъэякулята и начинает дрочить. Резко и быстро. Прокатывая по члену бархатную кожицу, доходя до головки, чтобы там опять надавить подушечкой большого пальца на пирсу и вновь спуститься к основанию. Так охуенно Матвею ещё никогда не было. Наверное, потому, что не трахаться и не дрочить две недели кряду он даже в страшном сне себе представить не мог с тех пор, как открыл для себя радости мастурбации, а чуточку позже — однополого секса без обязательств. Арчи делает всё как надо. Очень правильно делает. Наяривает колом стоящий член, словно свой собственный. Даже умудряется пару раз прихватить пятерней яйца, подтянув к готовому отстреляться стволу, и перекатывает чувствительные тестикулы в кожаном мешочке. — Боже правый! Да! Арчи, сука, как же хорошо… Кажется таким естественным шептать его имя, когда док смотрит полоумным поплывшим взглядом и, выпустив мошонку, с удвоенным рвением надрачивает под водой Матвеев член. Рыжий подмахивает, упираясь пятками в дно ванны, трахает ласкающую руку. В какой-то момент его гнёт настолько, что головка выныривает над водой, и теперь по чёрно-хромированной ванной комнате разносится ритмичный, всё набирающий амплитуду плеск. Это Арчибальд взбивает рукой чистую воду, наяривая своему подопечному, словно от надвигающегося оргазма зависят их жизни. Матвею и кажется, что если он сейчас не кончит, то умрет. Мышцы сводит предоргазменной судорогой, они проступают под белой кожей так чётко, словно рыжий не человек вовсе, а завёрнутый в полиэстеровую плёнку идеальный андроид. У которого каждый мускул — рельефнее и сильнее, пропорции — идеальны, подкожный жир — отсутствует, а по венам течёт синтетическое молоко вместо алой крови. Именно оно и выстреливает из напряжённого массивного члена. Белое-вязкое-тяжелое. Брызгает, выплескиваясь в воду. Стекает по пальцам дока, которые сомкнуты кольцом сразу под головкой, пока Матвей изображает акробатический этюд в воде, изогнувшись в припадке экстаза, захлебываясь проглоченными криками и лишь глухо постанывая в закушенные до крови губы. Помылись они. Пропустив сквозь себя последнюю волну оргазма, рыжий оседает на дно, как мёртвая рыба-луна. Белая и неторопливая. Фырчит сорванным дыханием по водяному плесу, с упоением чувствует, как тело наливается тяжестью удовлетворения, становится томно-расслабленным, а в груди растекается лидокаиновым озером покой. Док оседает тоже. Сползает с бортика джакузи, плюхается задницей на кафель и замирает так. Уронив голову, словно спрятать лицо от пытливого взгляда Матвея сейчас единственное решение. Русые крупные локоны, собранные в хвост, намокают, свесившись за край ванны, темнеют, расплываются веером по поверхности. — Мы ещё не закончили, — отлепив себя от такой удобной опоры, вкрадчиво шепчет Матвей. Встает на колени в воде. Нависает над измотанно-растерянным мужчиной. Конечно же, речь о помывке. Точно-точно. Вовсе не о сатисфакции за выплеснутое в бурлящую воду удовольствие. Матвею хочется добраться до кровати и опять уснуть, забив хуй на завтрак и остальные утренние процедуры. Но он склоняется над Арчи, поддевает того гипсом под подбородок, запрокидывая голову вверх. Затылком — в бортик ванны. Взглядом — себе в глаза. И то, что док тянется ладонью к его щеке, чтобы погладить, как нельзя кстати. Матвей перехватывает окольцованную лапу вторым гипсом и прижимается губами к внутренней стороне. Целует, слизывая капельки тёплой воды. Вкуса семени совсем не чувствуется. Оно растворилось в воде. Осталось только тепло и осознание сопричастности. Того, что эта гора мышц и странного, ничем не мотивированного обожания подарила ему удовольствие. Язык скользит по линиям на огрубевшей коже. Ныряет в мягкую ложбинку между безымянным пальцем и мизинцем. В ответ раздается стон, и Арчибальд крупно вздрагивает в момент, когда рыжий присасывается всерьёз, вобрав мизинец в рот и с нажимом лаская его языком. Этот уникум кончил. Кончил от того, что Матвей поцеловал его руку. Руку, которую сам док с подачи своего бывшего друга считает уродливой и даже стыдится. Осознание этого бьёт по нервам даже сильнее долгожданной разрядки. Матвей выпускает вылизанную пятерню в мокро-блестящих кольцах. Зависает над Арчибальдом, опираясь локтями о край ванны. Взгляд у мужчины поплывший. Кажется, кто-то тоже очень давно мечтал спустить. Вряд ли себе в трусы. Рыжий почти на всё сто уверен, что во влажных фантазиях дока он присутствует не только в образе рыцаря, целующего руки. Но, наверное, именно этим момент и ценен-оглушителен-потрясающ. Тем, что остро выбивается из всего, что можно себе представить, рисуя лихорадочный витраж эротических фантазий. Настоящий Арчи оказался трепетным и чутким, максимально далеким от образа брутального байкера под центнер веса, в татуировках и чёрной коже. Трогательный тупой идиот, запутавшийся в своих фантазиях. Матвей ему улыбается, капая тёплой водой с красно-рыжих волос прямо на лицо. Наклоняется ниже, целуя высокий покатый лоб, переносицу, кончик носа. Губы у Арчи горячие и всё так же послушные, готовые раскрыться и впустить внутрь по первому прикосновению. Рыжий успел привыкнуть к бороде своего сожителя. Ухоженная поросль на лице уже даже не раздражала кожу, несмотря на то, что обычно их поцелуи больше напоминали спарринг, в котором каждый соперник пытается удержать верх. Но сейчас, в таком положении, когда уложенная русая борода щекочет нос, начинает казаться, что Матвей целуется с кем-то другим. С ебучим незнакомцем. И это тошнотворное чувство неприятно бьёт под дых и вынуждает распахнуть глаза шире. Чтобы убедиться — нет-нет, это всё тот же Арчи. Ебнутый Айболит, прикрывающий лопатообразной лапой тёмное пятно на джинсах. Стесняшка пизданутая. Как дрочить ему или подтирать задницу — так ни тени смущения. А собственного удовольствия стыдится так, словно Матвей его застукал за актом зоофилии. — Арчи? Всё хорошо, слышишь? Естественные вещи. Не грузись. Успокаивать Матвей не умеет. Он обычно по другим вопросам. Прямо противоположным. Матвей привык бесить. И сейчас чувствует себя странно. Словно лишился девственности. Глупо, почти стыдно и при этом невозможно прекратить улыбаться. — Давай тебя домоем, щеночек, — басит Арчи, всё-таки вставая с пола. Он непривычно молчаливый, расслабленный. Тянет Матвея за руку, вынуждая встать. Мылит каким-то новым шампунем «всё в одном» от макушки до колен. Смывает из душевой лейки. Полотенце. Объятия. Коридор. Арчи тащит рыжего в спальню, подхватив на руки, словно его долговязая туша не весит ничего. Дурная привычка, подцепленная доком ещё в те дни, когда Матвей хромал и на заштопанную ногу наступал осторожно. Сейчас он вполне может и сам ходить, но Айболит на стероидах слишком восторженно-тактильный, чтобы позволить подобную вольность. Сейчас бы пошутить про молодожёнов и потребовать своё кольцо с бриллиантом, но остатки благоразумия глухо скулят внутри, намекают: шутка получится не смешная. Шанс таки получить сраное кольцо завтра же слишком велик. И будет большой удачей, если это окажется кольцо в пупок, нос или ухо. Но док в некоторых вопросах, оказывается, дохуя джентльмен. С него станется и классическое помолвочное в велюровой коробочке притаранить. Матвей, он не готов к подобной ебале. Он в принципе не готов к чему-то серьёзнее взаимного петтинга и успокоительных поцелуев. Да и дрочка у них вышла не то чтобы взаимная. Так — игра в одни ворота. Так — просто Арчи кончил от того, что Матвей поцеловал ему руку. Дальнейшие события разворачиваются вполне предсказуемо. Арчи роняет Матвея на кровать. Уносит мокрое полотенце в ванну, шуршит-шумит там, отмывая с себя пот и сперму. Возвращается переодетый, в розовом халате в голубых пони и салатовых кроликах, помогает Матвею надеть бельё, спортивки и майку с Мэнсоном. Последняя в гардеробе рыжего завелась самовольно. Рыжий так и не понял, когда и зачем док спихнул на его полку в шкафу половину своих черно-принтовано-рокернутых. — Пошли позавтракаем? — наконец-то нарушает затянувшееся молчание Арчи и получает в ответ непереводимое помахивание пяткой от развалившегося на простынях Матвея. — Давай сам, а? Я намерен обнять одеяло и быть с ним единым целым минимум до обеда. Раньше за собой особой сонливости после оргазма он не замечал. Скорее наоборот. Удовольствие для рыжего было дозой. Пустил по вене и можно с удвоенной энергией в бой. Но сейчас то ли нервяк после того, как обнаружил себя в пустой постели, доконал, то ли мозг пытается смухлевать и ничего не анализировать. Хуй его знает. Матвей просто укладывается поудобнее, свешивает колено с края кровати и с удовольствием ощущает, уже закрыв глаза, как док накрывает его одеялом, гладит по затылку, пропускает мокрые пряди сквозь пальцы. — Поспи. Я на обед приду, поедим вместе. Последняя внятная мысль: этот дебил бородатый будет сидеть голодным до этого самого обеда, потому что Матвей сейчас жрать не хочет, а Арчи не хочет без Матвея. Смешной и странный. Странный, преданный и пугающе вовлеченный. И руки у него красивые. Пиздел канувший в Лету неизвестный мудак-Андрей.