Alea jacta est/Жребий брошен

Отчего дрожат кривые стрелки? Глухие шаги примыкают следы, Чуждый образ беглеца поглоти, Останками дивной Амитабхы.

Жёлтая уличная лампа, падающая на ровные дорожки, отбрасывала тени, колышась от мелком раздувавшихся волн ветра. Этот резвый и свежий ветер проходил по скользящим ступенькам поднимающихся к закрытым дверям, заставлял вздрагивать обёрнутые и ухоженные лаванды‐букеты, притрагивался к французским вышивкам крестом. Его палец обхватывал перстень. Луч света светился и отражался об камень известного и драгоценного происхождения. Пока он ходил, голоса превращались в водоворот шума, и от нелепых одежд и ярких рисунков он хмурился, неприязненно косясь на некоторых детей. Мир магглов не знаком и раздражает Драко, даже столько не раздражает, а просто отталкивает, вовлекает в непонимание и недоверие. В нём обитают иные люди, чрезмерно инородные, вызывающие беспокойство безволшебные люди, и Драко их ненавидит. Для этого мира он неизлечимо слеп и глух. Сейчас Косой Переулок был заполнен школьниками и их шаги были медленными, а взгляды рассеянно задерживающими. Драко, отойдя от родителей и спросив их, пошёл в магазин Мадам Малкина, и его встретила женщина. Вскоре его стали измерять, и ему пришлось стоять на высокой скамейке, смотря на этот процесс. К скамейке подошёл маленький мальчик, в довольно убогой одежде и треснутыми очками. Мальчик оказался низким и тощим, никак не должным его заинтересовать, но ему было скучно, и чтобы развлечь себя, он, не став себе отказывать, обратил на него внимание. От нечего делать он лениво еще бросил взгляд — густые волосы, лохматая чёлка, и ярко-зеленые глаза. Тонкие черты лица, тонкие руки с узкими запястьями, блеклая и растянутая одежда не подходящая для него. Он видел загнанность в зрачках, промелькнувшую диковатую дерзость, недоверчивость, пусть и желание довериться сквозит в каждом слове, в каждой замашке. Мальчик выглядел даже младше него самого, и судя по всему, собирался на первый курс. — Привет! — Драко не привык робеть, стесняться, потому позвал мальчика, и заметил обращенный на него взгляд. — Тоже в Хогвартс? — Да, — смотря на него, ему показалось, что мальчик был в недоумении, словно внутри перекашивался, и был вовсе не скромным, как могло показаться по его глазам, в которых виднелась оленья скромность. — Родители сейчас покупают мне учебники, — сообщил Драко. — А потом потащу их посмотреть гоночные мётлы. Не могу понять, почему первокурсникам нельзя их иметь. Думаю, мне удастся убедить отца, чтобы он купил мне такую… а я потом как-нибудь тайком пронесу её в школу. — А у тебя есть своя собственная метла? — продолжил он. — Нет, — мальчик отрицательно покачал головой. — А в квиддич играешь? — Да. — О, так ты из наших, — он продолжил, уже столько не руководствуясь скукой, сколько странным и непривычным желанием просто поговорить с мальчиком, — так ведь? — Мои родители волшебники, — Мадам Малкин уже подгоняла мантию мальчику. — А где они? — Они умерли, — произнёс мальчик, отворачиваясь. — О, мне очень жаль, тогда с кем ты тут? — Один. Его белёсые брови поползли вверх. — Один? Где ты живёшь? — В гостинице, — Мадам Малкин уже закончила с его мантией. — О, ясно, — он снова отвернулся, поправляя рукой свою прилизанную причёску. Мадам Малкин принесла мальчику несколько пакетов, наполненных одеждой. Драко повернулся снова. С его мантией давно покончили, и он бесцельно топтался посреди магазина. — Эй, а как ты смог тут жить без денег? — его внимательный взгляд пошарил по его одежде, придающей вид, если не бездомного, то крайне бедного человека. — У меня есть деньги! Я взял их в Гринготтсе, — оскорблённо отозвался мальчик. Из-за недовольства его брови нахмурились. — Правда? — Драко презрительно и брезгливо усмехнулся, и покосился на него, предполагая своё, а не то, что ему говорили, с раздражёнными нотками задавая вопрос. — Кстати, с какого факультета были твои родители? Мальчишка замер. Драко пытался поймать его на лжи, подозревая в нём ненавистного магглорождённого. Его серые глаза медленно темнели, теряя своё дружелюбие. Неприятное чувство закралось в пространство между ними. Мальчишка выпрямился, подошёл к клетке с белой совой и связке учебников. — С Гриффиндора, — сказал он, подхватил свои покупки и вышел из магазина мадам Малкин. Вслед за этим его ресницы хлопнули, пальцы против воли отдернулись. Когда он вновь вскинул глаза, он не увидел мальчика. *** Драко желал забыть о отвергнутой руке, не хотел вспоминать о неудавшейся, ничего не меняющей встрече; после приезда в Хогвартс проходили дни, после недели, засыпанные волшебством, однажды увиденной белой‐белой совой, такую же как его белые-белые волосы, как будто рано ослепшие, осевшие да поседевшие, в неделю приезжающими из дома сладостями, и учёбой, всё вокруг ограждающей учёбой. Мальчик оказался Избранным Гарри Поттером. Не обыкновенным первокурсником, а Мальчиком-Который-Выжил, зеленоглазым маленьким принцем, самым знаменитым героем в целой Англии, про которого знал каждый ребёнок в волшебной семье. И следующие месяцы ему желалось выкидывать из обескровленного рта оскорбления, получалось постоянно сидеть за столом с прямой спиной, приходилось сажать глаза о страницы книги. В зеркалах он видел гордый поднятый подбородок, белокурые волосы так и глаза, зеленый оттенок в чёрной мантии, сшитый с его именем и фамилией, с зализанными платиновыми волосами, с бесовской неприязненностью и рыхлым омерзением, запирающий сердце от возможности дружбы или влюблённости, дабы стать хоть слегка добрее, иль чуть изменится. Дни сменялись днями, застрявшая ненависть давила на горло лишь сильнее. Драко злился, ненавидел, с презрением кривился на отвёрнутое лицо, унижал и попирался, потому что — выливать из обескровленных губ проклятое уродливое чувство было легче. Поттер. Прошёл уже не один месяц, а смоляное чувство крепко ухватилась за него и не отпускало, густело в его талантах. Поникли и истончались листья, пропахло земля белоснежной чистотой белизны, оплёвывал искривлённые губы в богоязвенную ненависть. Поттер, Поттер! Поттер, с его чёртовым дурацкими очками, с его чёртовым дурацким шрамом, пробрался в сердце так сильно, что его мысли буквально темнели, будь он там. Чёртовый, чёртовый, чёртовый, с его красно-золотым чистым смехом, с закинутым шарфом-удавкой поперёк его шеи, об которого иногда хотелось его придушить. П‐О‐Т‐Т‐Е‐Р. *** Тёмный коридор был тих. Драко, следуя за Люмосом, искал себе неприятности и Поттера. Он вновь спросил, «где он» у своей палочки, и дошёл до места, где никого похожего на знакомого гриффиндорца, не нашёл. Ему на глаза попались рыцарские доспехи. Тайник? Но разумеется, его здесь не было. Было не понятно — с чего бы ему бродить по Хогвартсу ночью, нарушая комендантский час, и рисковая своими подчинёнными, с чего бы выучивать невербальное следящее заклинание, и выглядя как глупец, прицепиться и насылать его на Поттера? С чего бы смотреть и наблюдать за ним, выискивая его секреты и тайны? Маленький, растрепанный под его бахвальным взглядом Поттер уловился, и его ещё один секрет раскрылся: и сколько их, интересно? Не изумлённый, и не пытающий притворяться или оправдаться, он был спокоен. В сердцевине колышело под его взглядом — это не ненависть, хоть обычно Драко и подумал бы на него, а шипы застрявшего тернового венца или осколок того самого зеркала. Он привык получать желаемое, а встретил он нечто очень загадочное и интересное. Вероятно, он понимал, что молодой мальчик, обладающий внимательным взглядом птицы, таким же соколиным носом, заостренным худым лицом, длинными тонкими пальцами неслучившегося музыканта, между тем почему-то продолжая и продолжая интересоваться, почему-то хватаясь за разбросанные нитки, все ещё стоял вот так рядом с ним. Его ожидания, что Крэбб и Гойл его прикроют по дороге не сбылись, их поймали, однако Поттер, к его легкому удивлению, не убежал, не послал его куда подальше, пусть и не доверял ему, а согласился, выслушал, и сопроводил до Подземелий Слизерина. Отвечал сжатой и непонятной честностью так странно, что из его сжатых губ выливалось слишком заметной искренности, откровенности, и сердце, которое искривлённо злое, нетерпимое, выходя из мерзлоты, мягко шептало: «Жизнь судьбоносна, случайна и предопределена одновременно заранее. Поэтому решитесь, и выбирайте, что вы хотите — другой возможности стать кем-то другим она не даёт». *** Драко пытался его спрашивать, но ответов не получал. В начале он злился, сжимал кулаки, раздраженно думал, но не выдерживал, и переступая через унижение и гордость, вновь хватался, преследовал, тянул и вытягивал нитками из него признания. Для самого Драко, самолюбивого, эгоистичного, не позволяющего никому так заставлять себя стыдить, собственные поступки были чрезмерно неразумными. «Ты должен идти», — говорил Поттер. — «Нет, Малфой, не в этот раз.» — это он говорил тоже, но будто не замечая, позволял находиться рядом. Он боялся, чувствовал, знал: это — последний выбор против нерешимости. Эта решимость то поднималась, то таяла, и Драко хотел бы быть кем угодно, только не трусом. Несмываемая краска чужеродия казалось ограничивающим, как будто на его теле была паутина, которая стягивала, удерживая в нужном положении. И лучше, понимает Драко, лучше попытаться и разбиться, даже если знаешь, что не сумеешь порвать порог своей грани, чем ждать, когда за тобой клыкастыми пальцами придут, хватая за горло; лучше, чем потом собирать раздробленные тысячи осколки стекла своего безволия и несказанного, несделанного, не случившегося. Драко покосился на открывшую раковину в заброшенном туалете девочек, в которой обитала Плакса-Миртл. Думал, неуверенно отходил да подходил ближе, и поддаваясь безрассудному порыву, отмахнулся от неудобств, проскальзывая в грязную трубу. Стены и статуя внушали первозданный восторг, но она быстро испарилась. Чем больше времени проходило, тем больше становилось всё хуже. Он слышал, что от него что-то земельное, плотью вышедшее от человеческой крови змеиной исказилось: белою мукой тело, обсыпленная и какая-то посеревшая кожа, дьяволом красные глаза. Но в неотвратимом и безличном обличий прошлеца-скитальца он явился молодым, красивым и одновременно отталкивающим юношей. Поттер сражался и противостоял этому юноше так естественно и легко, будто занимался этим каждый день, всю свою жизнь. Это выглядело его предназначением. Поттер — это необъяснимые человеческие вещи: рассеянно растёгнутая верхная пуговицы, мятые закатанные рукава рубашки, легко ложущая на изгибы губ улыбка, небрежно закинутая за плечо сумка. Поттер — зеркален, Драко может увидеть его эмоции, они распахнуты и открыты как книга — из часовых стрелок он может вырвать и отколоть значащий осколок грядущего, у него вечное желание рисковать ради одного риска, которое пульсирует в крови и в висках. Случайные разбрасывающие на зеркало лучи, предназначенные, чтобы понять, прощупать, не вносят ясности, а лишь сильнее размывают картину — Драко это влечёт, тоже проносит в кровь чувство ускользающего на краю, ему хочется приглядеться внимательнее, зацепиться и схватить кусок понимания. Поттер — цветистый, Драко так решил потому, что он видит внутрь отражающего стекла многокрасочный спектр, а сам он может глядеть только через свою монохромную призму веры, — как считает сам Поттер, — но сейчас Поттер молчит, не выдыхает болью под грудиной, не двигается, не шевелится. Драко понимает, что Поттеру подходить нужно было аккуратно, а если уж приближаться слишком близко, то он втянет других в свои опасные приключения. Поттер должно быть идиот, действительно идиот, который готов безрассудно прыгнуть в ледяной омут, ни о чём не думая, ни о чём не задумываясь. Особенно о своей жизни. Он повторяет себе это, и видимые картинки меняются, застывая перед глазами и ведя в ступор под величественными останками Василиска и лежащим телом. Его глаза вновь цепляются, а после он внимательнее пытается приглядеться, на треснутые очки, на его высохшие жертвенные капли крови, и Драко осмысливает, что… Он не дышит. Приближаясь к окаменевшему силуэту Мальчика-Который-Выжил, его сердце незаметно заливается липким и хворым мраком, непроизвольно и скользко проваливаясь с острого лезвия. Его преследовало чувство, будто его белоснежные волосы мигом поседели. Полуслепой, полуглухой, он устремляет взор — смотреть больше и некуда. Когда Драко уже рядом, он уже ощущает, как в его шею дышит выцветший сплошной мрак — значит, этот… Значит, этот Гарри Поттер, с его дурацкими очками, и дурацким шрамом, Мальчик-Который-Выжил… Он умер. И это значит, что единственный человек на всём белом свете, который считался нерушимым светом надежды, не объятый смертью, был всего лишь смертным ребёнком. Драко замерзающе холодно, мокро, липко; сердцевина вздрагивала, стучала — уже никогда не ненавистью, но злостью на гриффиндорца, ужасным шипом тернового венца или осколком чужих прожитых разбитых зеркал, и его уже тоже. Ему хочется взять кусок пергамента, исписать его страницами их общих дней и отправить в прошлое, чтобы он мог вновь выбрать этот путь, и встретить среди разномастных людей этого худенького и низкого мальчика с треснутыми очками. Подаваясь вперёд он прикасается к грязной чужой мантии, но это его не волнует. Волнует не двигающее окаменевшее тело, горсть лохматых волос, застывший открытый взгляд; и настигшая особенная мысль. Все просто, он любит его. У нас с ним любовь. Поттер, ты разумеется жертвующий себя герой, враг Тёмного Лорда, Того-Кого-Нельзя-Называть, но я не могу позволить тебе умереть, ведь кто-то должен спасать и тебе жизнь. Вдруг потяжелевшие плечи от застигнутого знания заболели столь, как будто в них что-то обвалилось. Гриффиндорец занял в его сердце один прикреплённый уголок, и уже давно, но он лишь сейчас понял: Теперь его место — безвозвратно и насовсем здесь.