Я был рождён, чтобы встретиться с тобой

      В абсолютном одиночестве я лежал в своей комнате в квартире капитана Кацураги. После недавно произошедших событий меня особенно одолевала подавленность и внутренняя пустота в душе. Было ощущение, что мне на грудь вылили кислоту, которая разъедает меня изнутри, с каждой секундой поглощая каждую клетку моего тела.       После победы над Лелиэлем чувство тревоги стало посещать меня всё чаще, точнее, оно теперь меня никогда не покидало. А после смерти Тодзи я стал чувствовать обжигающую и острую вину за то, что не спас его; ощущение собственного бессилия и ничтожности убивало меня сильней, чем когда-либо. Помимо этого, моё отвращение к отцу возросло как никогда. Будь я чуточку смелее, то высказал бы ему всё, что думаю. Степень его безразличия к человеческим жизням превзошла все грани моего понимания природы этого.. Этого..       Монстра.       Мой отец ничем не лучше этих Ангелов, и с каждым днём я надеюсь, что степень его жестокости не превзойдёт их. Я даже представить себе не могу, что задумал отец – и это меня пугает.       Прошёл час, два; я ловил себя на мысли о том, что очень тяжело сконцентрироваться, и что в голове появилось неприятное ощущение ваты. Я долго не мог забыть боль в глазах Аски, когда мне пришлось сообщить ей о смерти господина Кандзи. Мне было мучительно больно видеть, как эта новость оказала на неё ещё более разрушительное воздействие, чем отсутствие возможности пилотировать Еву. Я никогда не видел её такой убитой. Это её дрожаще-оглушительное «лжец!» в мою сторону стояло у меня в ушах; я не заметил, как в какой-то момент отвернулся и свернулся калачиком, закрыв уши ладонями, тщетно пытаясь не слышать голос. Но, как назло, её выкрики становились только громче в моей голове. В памяти стали всплывать все недавно произошедшие события: нашествие Ангелов, смерть Тодзи, безразличие отца, новость о смерти господина Кандзи, депрессия Аски, «смерть» и «чудесное выздоровление» Рей, страшная тайна о Евах и Аянами от доктора Акаги и разговор с мамой.       Мама?       «Нет, этого точно не могло быть, ведь моя мама давным-давно умерла...», — стал строго анализировать я, стараясь не путать хронологию реальных событий и того, чего бы я хотел.       — Синдзи…       Услышав нежный шёпот, который поверг меня в шок от неожиданности и заставил резко подскочить на кровати, я обернулся в сторону закрытой двери в надежде увидеть человеческий силуэт.       Пустота.       «Нет, я точно слышал голос!», — подумал я, нервно сглотнув и медленно опустив голову, и вновь принял положение эмбриона на кровати.       Я стал тщательно перебирать все аргументы и догадки, почему я так уверен в том, что слышал только что знакомый голос, который так похож на мамин, и действительно ли мне доводилось на днях разговаривать с ней.       Из окна подул приятный лёгкий ветерок. Я не знаю почему, но если бы меня спросили, что мне напоминает дуновение ветра, то я бы сравнил это с объятиями моей мамы. Я хорошо помню этот день, в который почувствовал эти лёгкие и тёплые касания, при этом ожесточённо дравшись с Ангелом. Меня почти никогда не обнимали, я не люблю, когда так делают, но в этот раз я чувствовал себя так радостно, что это дало мне силы сражаться дальше. Я думал, что умру, но сильное желание жить, а точнее бороться за свою жизнь после этих тёплых объятий, помогло мне справиться с врагом. Я остался жив только благодаря этой призрачной встрече с мамой. Потом смерть Тодзи, снова битва с Ангелом, и я опять вижу маму. Я не помню, что было, но просто знаю, что мне было хорошо. Она что-то говорила мне, что-то очень-очень хорошее, пела и обнимала меня, а я чувствовал себя самым счастливым.       Когда я начал копаться в этих мыслях, у меня стало глухо тянуть в районе сердца, и я зажмурился, чтобы не давать выхода слезам.       «Не плакать!» — приказал себе строго я и шумно выдохнул, чтобы хоть как-то успокоиться.       Я принял решение, что мне нужно немного развеяться. От того, что я лежу один в тишине со своими мыслями, на меня всё сильнее и сильнее накатывала волна тревожности. Я надеялся, что так смогу сбежать от этих терзающих мыслей. Я бросил свой взгляд на часы и понял, что скоро должна вернуться Кацураги; мне меньше всего хотелось бы пересекаться сейчас с ней. Взяв плеер с наушниками, я вышел из квартиры и пошёл в сторону, новообразованного из-за недавнего взрыва, озера. Рой мыслей жевал мне мозги и не давал покоя, тревога внутри то усиливалась, то сходила на нет. Я пытался себя чем-то отвлечь, но всё было абсолютно безуспешно.       Единственное, что хоть немного привело меня в более-менее отрешённое состояние — это воспоминания о тех призрачных видениях с мамой. Когда я представлял её, мне как будто бы становилось спокойнее. Я не знаю, придумало ли это моё больное воображение, или это было действительно так, но я помню, как лежал на коленях у мамы, а она гладила своей мягкой ладонью мои волосы и напевала мне мелодию «Оды к радости». Это произведение Бетховена было моим самым любимым в детстве, но слушаю я его только в день, когда посещаю могилу мамы. Я плохо помню свою маму, поэтому не мог знать, что она напевала мне «Оду»; но так совпало, что именно в эти дни я её слушаю, а после недавнего разговора оказалось, что это неспроста.       Глубоко задумавшись, я и не заметил, как стал подходить к озеру. С каждой секундой я всё более отчётливо слышал очень знакомую мелодию.       «Ода к радости?» — резко подумал я и оцепенел на месте.       Я пытался сосредоточиться, чтобы понять, действительно ли я её слышу и не кажется ли это мне. Поняв, откуда доносится мелодия, я пошёл в сторону источника звука. С каждым шагом мелодия становилась всё громче. Открывшаяся картина на секунду лишила меня дара речи. На обломках статуи, а точнее на месте её бывшей возвышенности, словно на склоне горы, я заметил фигуру странного мальчика, кажется, своего ровесника. Именно он был исполнителем «Оды к радости». Мальчик меня будто не замечал, он смотрел куда-то вдаль, в сторону оранжево-красного закатного солнца, которое окрашивало прозрачную гладь озера в кроваво-чёрный цвет. Его бледное лицо и серебряные волосы сияли; было ощущение, что он словно светится в закатных лучах.       Я долго всматривался в силуэт этого парня, пытаясь вспомнить, где его видел раньше, но исполнение «Оды» меня сбивало, и я больше наслаждался живым звуком. В моём сердце разливалось какое-то спокойствие или его подобие. Я боялся, и не мог оторвать от него взгляд.       Неожиданно седовласый юноша оборвал исполнение «Оды» и обратил взгляд тёмно-гранатовых глаз на меня, растворившись в широкой улыбке Чеширского кота.       — Рад тебя видеть, Икари Синдзи-кун, — загадочно и с огромной радостью проговорил он, не сводя с меня глаз, — Я тебя ждал.       От такого я опешил и даже покраснел. В голове сразу возникла масса вопросов к этому парню. Подобно дикой кошке, седовласый спрыгнул с обломков статуи, на которой восседал, и направился в мою сторону. Видимо, моя реакция его рассмешила, потому что он усмехнулся:       — Прежде чем я представлюсь, Икари-кун, попрошу тебя обращаться ко мне только по имени, — не дождавшись какой-либо моей ответной реакции, он сразу продолжил, — Моё имя Каору Нагиса, Икари-кун. Рад наконец-то встретиться с тобой!       Он протянул мне руку, и я в полном смятении её пожал.       « Значит, Каору. Каору Нагиса», — подумал я, глядя на этого школьника, пытаясь понять суть происходящего.       — Откуда ты знаешь моё имя, Каору? — спросил я, переборов смятение и абсолютное непонимание ситуации.       — Просто знаю и всё, — легко ответил Каору и пожал плечами, всё также загадочно улыбаясь мне.       — Ты что-то от меня скрываешь, — неожиданно вырвалось у меня, отчего я даже нахмурился, строго посмотрев в красные глаза Каору.       Но для Нагисы это почему-то показалось чем-то смешным: он громко и заливисто рассмеялся. Я был повергнут в ещё больший шок и окончательно перестал понимать происходящее.       — Синдзи-кун, просто поверь мне, — вкрадчиво убеждал он меня, положив свою тонкую ладонь на моё плечо и сократив расстояние между нами, — Я просто это знаю и не более. Это всего лишь твоё имя. Я не желаю тебе зла.       Я сделал шаг назад; меня одолевали сомнения. Однако фраза: «Я не желаю тебе зла» почему-то внушила мне какое-то доверие, и я отреагировал медленным одобрительным кивком на его слова.       — Спасибо, — сказал Каору и мило улыбнулся, — Как тебе моё исполнение «Оды к радости»? Ты знаешь, кто её автор?       Недолго думая, я решил поддержать этот отвлечённый диалог:       — Людвиг Ван Бетховен, — серьёзно ответил я, — Это было очень красиво и достойно. Мне понравилось.       — Бетховен, значит, — задумчиво протянул Каору, — Надо взять на заметку! Что ж, давай присядем! Такой закат красивый!       — Давай, — согласился я, и мы с Каору присели на тёплые каменные обломки на берегу озера.       Весь этот час и до самой глубокой ночи мы разговаривали с Каору о музыке, о творчестве Бетховена и о жизни так, будто мы были знакомы больше сотни лет, а не меньше суток.       Ночь наступала, а мы с Каору рьяно обсуждали, спорили, соглашались или просто смеялись над разными нелепостями. Я не помню, когда мне ещё было так хорошо при общении с другими людьми.       Кто же ты такой, Каору Нагиса?..