Айсени

Жил на свете цыган-флейтист по имени Андараш, умел он привораживать пением своей флейты сердца и зажигать в них буйное пламя. А еще любил он лошадей без памяти, и они отвечали ему взаимностью. А где ж, как не в королевских конюшнях, водятся самолучшие кони? А кто ж, как не цыгане, самые дерзкие и удачливые конокрады? Задумал Андараш скрасть самую лучшую кобылицу из королевских конюшен - смел и самоуверен был юный цыган. Когда остановился табор у столицы, и разбил пестро-яркие шатры, стали черноокие девы в цветастых юбках и монистах зазывать народ - погадать девушкам на суженого, поглазеть на представление жонглеров и акробатов, мужчинам - подковать коней, купить ножи да наручи, да перстни-мониста женам у цыганских кузнецов. Мужчины со смоляными гривами и бородами, сплетенными в косы, степенно прохаживались у наковален и палаток-лотков, одетые в огненно-алые, ярко-синие да солнечно-желтые шелковые рубахи да кожаные постолы. А в собравшейся толпе шныряли юркими ужами цыганские дети, облегчая карманы зазевавшихся ротозеев, срезая и вытаскивая кошели. Андараш же, потихоньку переодевшись в простое платье горожанина, смешался с толпой и пошел в город, ухитрившись беспошлинно миновать ворота. Был он молод и бороды не носил, а черноволосые в тех краях были не редкость,так что сошел он за местного. Проблукал он улочками и переулочками дотемна, а как стемнело, и зажгли фонарщики уличные фонари, и пошли по улицам ночные сторожа - был Андараш уже за оградой королевского сада, и ни веточка не шелохнулась, ни птица не встрепенулась, когда он крался тропинками, посыпанными белым песочком. Видели его тень одни только глаза - синие, как небо и бездонные, как океан, но промолчали уста, что были нежнее лепестков роз. Вошел Андараш в конюшни - потянулись к нему бархатными храпами кони, учуяли ласкового да заботливого. Каждого коня, каждую кобылицу и жеребенка оделил цыган кусочком сахару, яблочка или морковки, прихваченными с собой. И выбрал ту, что уведет - черную, как смоль, лишь с белой проточиной на лбу, с тонкими ногами и широкой грудью, с томными карими глазами кобылку - молодую, резвую, да к тому ж побывавшую с жеребчиком не пусто - недаром был флейтист цыганом - такое он видел сразу. Повязал он кобылице недоуздок, обмотал копытца ей тряпицами, да и повел прочь - и сторожа, как храпели, так и продолжали храпеть. Вывел он свою краденку в сад, к незаметной калиточке, что приметил еще днем, но когда проходил мимо маленького домика, чьи стены были увиты виноградом и розами, а на окнах отчего-то стояли толстые решетки, окликнул его голос нежный - показалось Андарашу, девичий: - Постой, тать-полуношник, возьми меня с собой! А то кричать буду - стража мигом проснется! Выругался флейтист про себя, но не зря ж родился он цыганом - достал он из потайного кармашка отмычки и мигом открыл замок на оконной решетке. Выбрался же оттуда юноша дивной красоты - росту небольшого, стройный, тонкий, что твоя былинка, и с личиком юного эльфа. Загляделся на него Андараш и утонул в синих очах - пропал. Эльф и говорит ему: - Возьми меня с собой в табор, цыган! нет мне жизни пленником во дворце, если останусь - умру скоро, - и глаза его были печальны, как небо осени. Стало жаль цыгану эльфа, да и потянулась душа его, как конь к ласковой руке, к юноше. подсадил он его на кобылку, вывел обоих из калитки и хитро замкнул ее - будто и не открывалась. Вернулся он в табор, с прибытком да с заботой. Снялся табор с места еще затемно. Утром глядь-поглядь народ - а там, где пестрые кибитки да шатры стояли, только трава примята.Пришел утром король в конюшни проведать любимую кобылицу да боевого жеребца - а кобылицы и след простыл. Принесла стража пленному эльфу завтрак - а в домишке только решетка распахнутая, пленника нет.Помчались отряды воинов на поиски, да разве ж можно отыскать вольный ветер в поле, а цыганский табор - в дороге? Проходит табор - и кони хвостами следы заметают, ветра пылью присыпают. В дороге Андараш-флейтист играл всему табору, сидя на облучке своей кибитки. лилась вольной водою песня флейты - будто журчал ручей, будто шелестели, склоняясь к нему, гибкие ивы, и тихо, беззвучно плакал эльф, воочью видевший дом свой в дальнем краю, родных и друзей. А вечером, когда табор остановился на ночь, и загорелись веселые костры, смеялась флейта, высвистывая плясовые, и девчонки-цыганки танцевали свои буйные танцы, будто взвивались языки огня на поляне, и танцевал с ними эльф, и смеялся, вторя флейте. А Андараш смотрел на него, не отрывая глаз, и играл, играл... Утомились плясать цыганки, и запела флейта долгие прекрасные мелодии, запели вместе с ней цыгане свои печальные, тягучие, как мед на степных травах, песни. Выводила-плакала флейта, привораживая сердце прекрасного эльфа. Ночь накрыла табор черным бархатом, вышитым бриллиантовым бисером. Улеглись спать цыгане, только Андараш все сидел у угасающего костра, глядя в оксамит углей, да не видел он в нем ни засыпающих саламандр, ни огненных мотыльков, а чудились ему синие очи. И только вздрогнул он, когда легли ему на плечи тонкие кисти и нежный голос шепнул ласковым ветерком его имя. Спрятала ночь-тайна двоих в густой траве, шелест листвы взял себе тихие стоны и шепот, маки поутру расцвели смущенным румянцем, заглядевшись на сплетенные тела - бронзовое, гибкое, как хлыст, и нежно-белое, тонкое, как ветка ясеня. А соловьи вплели в свои трели с той ночи имя, подаренное с любовью - Айсени. Затерялся на степных просторах и пыльных дорогах мира тот табор, давно забыто, в каком королевстве скрал дерзкий цыган свое счастье. А в табунах вольных бродяг мира резвятся дивные кони - вороные, тонконогие, с белыми проточинами на лбу, да называют иногда цыганки сыновей странным именем: Айсени, Ветка ясеня.