Glacies waltz de monoceros caeli

***

      Высокие колонны, обрамляющие врата в столицу Снежной, не заметить можно было лишь в том случае, если ты слепой на один глаз пожилой с катарактой. Они могучим станом своим держали роскошную арку, расписанную самыми искусными архитекторами. Когда карета въезжает в эти врата, её провожают восхищённым взглядом горожане, и не дурно — сама карета, верно, стоила не меньше двух миллионов моры. При стуке её колёс так и был слышен труд, вложенный колесником. Кажется, изготовлена на заказ лично Заполярному Дворцу, из лучших материалов Фонтейна…       Такой роскошный транспорт вынуждает Путешественника немного угнетённо сжаться. Внутри неё он чувствовал себя крошечным, ничтожным, и, должно быть, неприятно считать себя менее достойным, чем, мать его, карета. Карета ожидала его у самой границы Фонтейна и Снежной; лакеи, одетые вычурно и богато, открывали двери да кланялись, словно приветствуя члена королевской семьи.       Как же так вышло, что прямо сейчас Путешественник, Итэр, едет в Снежную, причём абсолютно одинёшенек? Без голоса Паймон всё казалось совсем необычным и остро-красочным, пусть в этом мире юноша провёл не один год.       О, расстаться с компаньоном на сутки (или, быть может, чуть больше) ему пришлось после того, как перед отправлением в Натлан пришлеца из иного мира подозвала к себе Катерина. Она передала большой запакованный конверт, на обложке которого красовалась запоминающаяся печать Фатуи. Не было уточнено, ни что представлял собой этот конверт, ни что являлось его содержимым. Известным являлось лишь то, что отправлено оно из главного штаба Зимнего Лаццо (что есть главный штаб Предвестников Фатуи).       Придя домой, Итэр с опаской вскрыл упаковку конверта, доставая из него… другой конверт? От предыдущего отличался глубоко синим окрасом, с узорами, похожими на северное сияние. Посреди красуется печать Крио, и в целом письмо выглядит очень официально и элегантно. Не успел он и среагировать на это каким-либо образом, как Паймон тут же взорвалась:

«Приглашение на Императорский Бал, приглашение на Императорский Бал!»

… Содержимое письма же лишь подтверждало её слова.       В Заполярном Дворце каждый год, за день до Рождества, проводится бал. Тысячи, нет, миллионы мечтают получить заветное синее письмо с печатью Крио за неделю до этого, ведь именно это письмо твердит — Вы приглашены.       Но разве приглашать должны не желанных особ? Почему приглашение получил тот, кто едва не ежедневно оставляет пару молодых сержантов Фатуи калеками? Таким вопросом задавался Путешественник, когда у него на руках было то самое письмо.       Но отказываться от приглашения, как твердила Паймон, нельзя. Мало ли, вдруг пригласила сама Царица! Но верилось в это с трудом. На кой чёрт Архонту, чьи планы Итэр так регулярно рушит, приглашать его на одно из важнейших событий года? Однако… Гневать адресата, всё же, не хотелось. Пришлось ехать. Но почему в одиночку? Видите ли… имени Паймон в приглашении не было! А потому пришлось обосновать её в гостинице на пару суток, прежде чем Путешественник вернётся с бала и они вновь продолжат своё странствие.       Колёса кареты постукивают о небольшие кочки на дороге. Из окна заметны сказочные зимние пейзажи Снежной: широкий мост с высокими фонарями, спокойная река, что под сим мостом протекает… На оживлённых улицах ходят дамы с кавалерами. Их наряды столь изысканны, что в своей не принадлежности этому месту Итэр больше не сомневается. Вдали виднеется сам Заполярный дворец, вокруг которого уже танцуют вальс хлопья снега, укрывающие простынёй всю поверхность. К их прибытию небеса уже приобрели тёмный оттенок, что затемнялся ещё больше из-за плотной поволоки снежных облаков. Дверь кареты отпирается, выступают блестящие от свежих снежинок ступеньки. По ним и спускается гость, в тот же миг ощущая на худых плечах тепло плаща. Вот она, Резиденция Архонта. Вот он, Предрождественский бал, который не оставляет за собой одного конкретного представления.

***

      О, здесь ему точно не место.       Итэр напряжён до последней нервной клетки тела. Дворецкие и служанки поспешили приодеть его в наряды по последней моде, до того тугие, что он даже радовался, что в Фонтейне научился обходиться без большого количества воздуха… Его клетка рёбер передавливалась тёмно-шоколадным корсетом с золотой вышивкой. Плечи прикрыты длинным тёмным плащом с мехом у воротника, достаточно длинным, чтобы коснуться пола, но недостаточно длинным, чтобы рядом стоящий мог придавить подол каблуком и оставить дыру на недешёвом бархате. Даже пришлось позволить другим людям прикоснуться к его волосам…       Здесь ему точно не место.       Но отступать уже поздно. Он уже здесь, он уже, технически, принял приглашение, он уже позволил привести себя в надлежащий вид. Как бы ему сейчас не хотелось вернуться в Фонтейн и отлежаться в тёплой кроватке какой-то гостиницы, придётся проявить уважение к тому — а действительно, кому? — кто пригласил его сюда.       Коридоры с высокими потолками, точно нити в верёвке, переплетаются между собой, составляя своеобразный лабиринт в нежно-голубых тонах. На входе в бальный зал — высокие двери, больше напоминающие врата в рай. Эти двери открываются пред гостями, демонстрируют ту сказку, что за ними сокрыта. Путешественник немного опасливо ступает в бальный зал, но его волнение исчезает в тот же миг: как же ярко блестит золото и мрамор на стенах, как же высоки потолки и как же роскошны люстры! Бальный зал огромен, и в нём около тысячи человек разбиваются по парам. У самих стен располагаются округлые столы с декоративными вазами и шёлковыми скатертями. Полы вычищены до того идеально, что отражения гостей чище, чем в зеркалах.       Спустившись с мраморной винтажной лестницы, наш герой трепетно вздохнул. Это место воистину волшебно, слишком волшебно для Тейвата, и без того цветущего и пахнущего волшебством. Мимо него проходили незнакомые ему люди, ощущающие, наверняка, тоже самое. Он осторожно ступает вглубь бального зала, наслаждаясь тихой мелодией скрипки и фортепиано, которую исполняли знатоки своего дела. Музыка, точно видимая лента, плелась, кружилась, рисовала в голове картину нечеловеческой красоты. Под такую мелодию и вправду хотелось оттанцевать себе ноги до онемения…       И Итэр, он уверен, оттанцевал бы, коль музыку не заглушили б чужие голоса. Люди зашептались, смотря на него не то с восхищением, не то с удивлением. Да, верно. Глупо было считать, что на этом балу не найдётся тех, кто узнает его. Но Путешественник сегодня не планировал кому-то помогать или решать какие-то неполадки. Единственный его план на сегодня — отдохнуть как следует.       Поэтому он, вальяжно ступая между богачами, дамами и их кавалерами, чиновниками, офицерами, прячется от чужих любопытных глаз, от слухов о самом себе. Упокоение найти удалось лишь в уголке, за одиноким столом где-то вдалеке. Опустившись на стул, блондин окинул своим внимательным взглядом весь зал. Музыка притихла, гости развернулись в сторону лестницы, готовые к, видно, самому главному моменту на балу.       Когда двери открылись вновь, послышались громкие аплодисменты и последовали поклоны. На лестницу ступили один за одним сами Предвестники, и, сказать, что Итэр не напрягся при их виде — значит солгать. Один лишь Иль Дотторе внушал в него неприязнь и напряжение, заставляющие сжимать кулаки и оставлять на тонкой ткани перчаток вмятины.       Что, если на этот бал его пригласил именно кто-то из Предвестников?       Итэр невольно хмурится.       Вероятность этого была значительно больше, чем если бы заветное письмо ему отправила сама Крио Архонт. Но вопрос остаётся одним и тем же — зачем приглашать его — главную, извините, занозу в заднице этих же самых Предвестников — на бал? Маловероятно, что для того, чтоб Итэр наконец-то увидел настоящую роскошь и отдохнул. Он уверен, что есть какой-то подвох в этом идеальном празднике… Чёрт его побери! Итэр не взял с собой даже кинжала, чтобы защищаться в случае нападения.       А может, он просто преувеличивает? Кому придёт в голову запланировать сцену или что-то драматическое в праздничный день?       Может, он просто переутомился за эти несколько недель безостановочной работы. Его мозг уже отказывается воспринимать любые другие ситуации, помимо тех, что угрожают жизни. Встряхнув головой и грузно выдохнув, Путешественник поднялся со своего места и медленно направился внутрь зала, чувствуя возрастающее в горле чувство сухости. Мда! До того задумался, что во рту пересохло… Итэр выискивает глазами стол с напитками, что временами требует встать на цыпочки. Будь он проклят, невысокий рост…       Мелодия вновь набирает обороты и громкости. Люди, и до этого поделившиеся на пары, стали собираться в небольшие группки и танцевать. О нет, как же неловко… У Итэра нет пары, а он прямо сейчас оказался зажат между людьми, у которых она есть. «Да где же он, этот проклятый стол?» — И до того нахмуренные брови сводятся к переносице ещё сильнее.       Люди кружат, меняют направления, из-за чего и Путешественник сбивается в этом потоке нежного вальса. У него начинает кружиться голова, и он уверен, что пару раз наступил кому-то на ноги. От того, чтобы в очередной раз в кого-то врезаться спасает чья-то ладонь, смыкающая пальцы в кольцо на тонком запястье.       Немного растерянный светловолосый оглядывается, более стойко упираясь ногами в плитку. И вот же, взор медовых глаз сталкивается с чужим. Глубокие, как бездонное море; мёртвые, словно из могилы, смотрят любопытно, и, можно сказать, радостно. Итэр теряет дар речи на некоторые секунды, одним лишь взглядом оценивая неожиданного спутника. Тарталья. О, какое же жгучее разливается в груди раздражение всякий раз, когда его смазливое лицо оказывается в поле зрения, а тем более тогда, когда он обращается именно к тебе. И Итэр искренне надеялся, что сейчас он отпустит и уйдёт заниматься своим Предвестничьим делом… — Товарищ, какая встреча, — благо, он говорит негромко. Путешественник совсем забыл о возможности встретиться с Чайльдом на этом балу… Каким же образом он опустил его ярко-рыжую голову на той самой лестнице? Видно, рано отвернулся… Но удивлён этой встрече не был (рад — тоже не был). Предвестник отпускает его запястье и протягивает одну ладонь вперёд, тем самым приглашая на танец. А вот теперь… Итэр удивлён. Он знал, что если согласится, то обязательно побегут слухи. Но Итэр знает этого Предвестника лучше, чем других — знает, что даже обыкновенный танец для него — соревнование, битва, в которой он уверен, что одержит победу. Окинув ладонь взором, он вновь поднялся к голубым омутам. — Не подаришь ли мне танец? — Разве не принято, чтобы кавалеры танцевали с дамами?       Чайльд не стал отводить глаз. Он щурится, позволяя устам расплыться в ехидной ухмылке. Вот же чёрт, считает, что Путешественник уже отказывается от дуэли, понимая, что победить у него не получится? — Принято. Но разве не в нашем с тобой духе нарушать всё принятое? — Вопрос в самое яблочко. Блондин едва слышно фыркает, делая новому партнёру шаг навстречу. В большую ладонь вложили свою собственную, чем вызвали в лисьих глазах неподдельный восторг. — Подарю, — бросает он холодно в ответ, становясь в необходимую позицию.       Несмотря на то, что вместо голубых глаз Путешественник одарил своим взором свои ботинки, менее довольным Чайльд не становился. Под нежную мелодию скрипки и фортепиано они кружат в вальсе, игнорируя на себе чьи-либо ещё взгляды. Постоянно стараясь заставить друг друга то упасть, то споткнуться, то позорно ошибиться, они сами начинали дуэль, в которой победителя быть и не могло. Их битва, обычно являвшаяся неутомимым пожаром, в этот раз осталась лишь лёгким пламенем на фитиле свечи. В танце Тарталья искусен настолько же, насколько и в бою — ты можешь попросту обмякнуть в его руках, отдаться целиком, а он всё равно продолжит вести твоё тело в ритм музыке, совершая перевороты и наклоны. Итэр не мог сказать, что ему не нравилось танцевать — напротив, он даже целенаправленно поддавался движениям партнёра, чтобы позволить тому потешить своё самолюбие.       Когда скрипачи берут особо высокую ноту, они всё-таки сталкиваются взглядами, и есть в этом что-то такое острое, что с уст срывается трепетный вздох. Итэр видит в его глазах запал; Аякс видит, как в чужих глазах пляшут искорки. Они видят лишь друг друга и ничего более, словно всё остальное — картина маслом, а они — главные натуры художника, рисующего эту картину.       Нет, мочи нет это стерпеть. Музыка даже не успела окончиться, как Предвестник сжимает ладонь блондина в своей, широким шагом направляясь прочь из бального зала, так, чтобы любопытные взгляды незнакомых людей не запечатлели то, что эти двое сбежали. Они петляют по тем самым длинным коридорам, улавливая от основной музыки лишь отголоски, отскакивающие от мраморных стен. Он ведёт к самому неоживлённому месту, а спутник озадаченно цепляется взглядом за рыжие волосы, за длинный плащ и стук чужих ботинок об пол.       Бал ещё даже не близился к концу, а они уже сбежали. Становилось слишком жарко для бального зала.

      ***

      Не успев и спросить, какого чёрта происходит, Итэр оказался припечатанным спиной к стене. Все пути отступления были перекрыты крепкими руками. Чайльд смотрит на него с тем же запалом. Итэр, в свою очередь, всё с той же искрой. Их дуэль продолжается даже сейчас, хоть с «поля битвы» они уже ушли.       Лучшая защита — нападение. Путешественник отступать не собирается, не собирается поддаваться и позволять забирать инициативу. Чужая инициатива превращается в плохо скрываемую страсть. Тарталья близко, настолько, мать твою, близко, что они чувствуют дыхание друг друга разгорячённой кожей. Всего пара миллиметров разделяет их губы, всего пара миллиметров, и он вновь полезет на рожон. Чайльд смотрел прямо в медовые глаза. В одном лишь ядовито-страстном взгляде Путешественник видит чужую усмешку и уверенность, что он на это определённо не пойдёт. Видит испытание, в провале которого Тарталья так уверен.       Путешественник отступать не собирается.       Он не собирается проигрывать эту дуэль.       Чёрта с два. О, нет, точно не с ним.       Итэр закрывает глаза и прижимается своими губами к его. Предвестник, слишком шокированный, первое время не отвечает. Но уже миг — и они оба сражались за доминирование в этом поцелуе, жарко выдыхали прямо друг другу в рот, переплетались языками. Путешественник хватался за его одежду. Чайльд прижимал к себе настолько близко, насколько только мог. Оказалось, что в этой дуэли рыжий гораздо слабее — он тихо стонет прямо в поцелуй, немного сбавляя позиции.       Неужели, соскучились настолько сильно?       Между ними с самого начала была огненная стена, что всякий раз обжигала и приводила к конфликтам. Но прямо сейчас она была разрушена, пробита, уничтожена. Они так блядски сильно нуждались друг в друге, что готовы были дойти до раздевания прямо здесь. И как же, на самом деле, неочевидно это было — Чайльд с самого начала хотел Путешественника, а тот, оказывается, чувствовал абсолютно тоже самое.       Итэр обнимает за шею и с трудом стоит на ногах. Они вяло перекатываются от одной стены к другой, будто стараясь убежать друг от друга, но в то же время притягиваясь, словно магниты. От стены к стене, от стены к двери, от двери к мебели. Пока под спиной не оказались нежные простыни, они так и слонялись от одного угла к другому, жадно выцеловывая все стоны и слова из чужих губ. Постель создала некую удобную опору, так что Путешественник спокойно откинул голову, когда у оголённой шеи клацнули чужие зубы. Кожу зажимают. Итэр грузно выдыхает, сжимая чужие плечи в своих руках. Оттягивают. Зарывается пальцами в одежду. Кусают. Стонет, болезненно впиваясь.       Он даже не заползает руками под одежду, хотя, наверняка, чертовски хочет. Цепкие пальцы стягивают штаны до самых щиколоток и оставляют их на полу, после чего расстегивают собственный ремень. Путешественник тяжело дышит, с волнением смотрит вниз, где между его собственных ног уже трётся чужое, большое, мокрое. Аякс, будь он проклят, с задором смотрит партнёру в глаза, когда подставляет к сфинктеру головку.       Ну же, сдайся, сдайся, ты же боишься, ты же не сможешь, сдайся.       Наверняка он так и думает.       Да, Итэр боится. Да, он знает, что сейчас будет больно. Но он не хочет проигрывать в этой дуэли. Чёрта с два. О, нет, точно не с ним. Итэр готов кричать от боли и кусать губы до крови, что он ни за что не скажет этому Предвестнику на потеху, что ему страшно.              Итэр пригласительно разводит ноги шире, уверяя, что он готов. Тарталье второго приглашения не нужно, он в тот же миг упирается членом в чужую промежность, медленно давя на неподатливое кольцо и очень трудно пробираясь внутрь. Больно. Жжётся. Больно, больно!       Чайльд всматривается в чужие глаза и видит эту боль. Ухмыляется, плавным движением протыкая всё нутро на всю свою длину. Внутри пиздецки сухо и жарко, кожа немного неприятно натирает, но разве это не возбуждает? Бой словно продолжается…       Бёдра качаются в быстром и грубом темпе. Они смотрят друг другу в глаза, тихо пыхтя и хмурясь. Что случится первее? Итэр сдастся, или же Чайльд кончит внутрь него? Напряжённая мелодия из самого бального зала достаёт даже до сюда. После очередного неаккуратного толчка всё внутри обжигает ещё сильнее, наполняет теплом, а Тарталье, видно, двигаться стало легче.       Порвал, всё-таки. Но Итэр не пискнет, он подаётся бёдрами навстречу и принимает боль. В награду за хорошее поведение, его берут руками за эти самые бёдра и прижимают к себе, замирая в таком положении. Они не шелохнутся, стоят, тяжело дыша, кожа к коже. Словно пару минут назад, на балу, смотрят друг другу в потемневшие от похоти глаза, не понимая, что в этой ситуации чувствуют к друг другу больше — дух соперничества, ненависть, страсть… А может, всё вместе?       Они соприкасаются торсами и прислоняются лбами, дают друг другу перерыв на ласку и нежность. Все их отношения так и строятся, на контрасте противоположностей — хладная ненависть, жаркая любовь; хитрости и ложь, доверие и истина… Забота и грубость. Они сами по себе противоположности, разве нет?       Когда Чайльд начинает двигаться снова, Итэр уже не чувствует той боли. Держит за затылок, всё также прислоняя к своему лицу. Кажется, они даже стонут друг другу в губы… Шепчут самые грязные и гадкие слова, оскорбления, а тогда зацеловывают их до крови. На тех участках кожи, до которых удавалось дотянуться, они оставляли следы. Страшные, уродливые, кровавые, словно ранения после боя.       Но никто и не говорил, что их секс может быть чем-то адекватным и, уж тем более, нежным.       Они шепчут имена друг другу в губы, пока их шёпот едва перекрывает эхо бальной музыки вдалеке.       Их секс — это дуэль. Больная, страшная, нечеловеческая.       Пока там, в бальном зале, пары кружат в чувственном вальсе, удушливой волной краснея и отводя взгляды всякий раз, когда тела прижимаются слишком близко друг другу, они, как дикие животные, съедают друг друга живьём в бою.       Они любят друг друга жгучей ненавистью, обжигают иглами льда. Ненавидят, любя. И они будут продолжать ломать все принципы, ломать вещи, портить всё вокруг, пока в их дуэли не найдётся победитель. Пока не найдётся тот, кто сдастся первым. Когда же проигравший, всё-таки, находится, они позволяют себе обмякнуть в руках друг друга, вяло прижиматься к губам и шептать всё самое нежное, что лишь приходит на ум. Но это никогда не «я люблю тебя». Зачем же портить всё веселье так сразу?       Как же, скажете, им повезло встретиться именно сегодня, на балу, утонуть в жгучей любви-ненависти друг к другу… В жизни не бывает совпадений, это факт. Удача… Может, и бывает. Но в этом случае речь вовсе ни о том, ни о другом.

      Всё-таки, Итэру ведь кто-то отправил то самое письмо. Кому-то же понадобилось, чтобы он явился на этот бал.