begreife die Hallen deines Geistes

Напротив лица неожиданно появилась трясущаяся рука с цветастой бумажкой. Создалось впечатление, что обладатель протянутой конечности окончательно забыл о понятии личного пространства и банальном приличии. Вильгельм остановился и, подняв голову, встретился с долговязым рыжим пареньком, старательно выдавливающим на своём лице улыбку. Он вновь потряс флаером. — Новое представление в цирке! Потрясающие артисты наверняка поднимут вам настроение даже в самые хмурые будни! — восторженно продекламировал парень, настойчиво протягивая бумажку. Ответного восторга он, ожидаемо, не встретил. Твангсте вновь оглядел вырвиглазный флаер со стандартным набором изображений — клоуны, акробаты, эквилибристы, фокусники и далее по списку. Вся эта компания подчеркивалась излишне огромной красной надписью «ЦИРК». Видимо для тех, у кого плохо с ассоциативным мышлением. Калининград цирк особо не жаловал. Что-то в нём казалось ему бессмысленным. Вернее, понять, почему людям нравится следить за представлением, он, конечно, мог. Возможно, всё дело было в том, что его жизненный опыт настолько превышал опыт смертных, что подобные выступления были уже не в состоянии выполнять свою компенсаторную функцию. Хотя, вероятно, развлечения смертных и не должны были восполнять его потребности, так что рассуждать в таком ключе было занятием мало полезным. — Парень, возьми листовку, по-братски, — прервал мысленный монолог Вильгельма промоутер, улыбка которого куда-то пропала. — Я тут уже четыре часа стою, мне двадцать штук осталось раздать. Он финально улыбнулся, втюхивая бумажку. Твангсте себя к человеконенавистникам не относил, поэтому листовку взял, тут же отвернувшись и направившись дальше. — Спасибо, братан! — крикнул на прощание парень, сразу найдя для себя новую цель в виде молодой девушки. — Красавица, новое представление… Флаер не сильно отличался от ему подобных, но почему-то Вильгельм рассматривал его уже верную минуту. Вернее будет сказать, что особенно привлекла такая же цветастая радужная фраза «лучшее лекарство от серых будней!». «Серые будни» казались слишком вульгарным названием для жизни Вильгельма. Попробуй обозвать сотни лет истории «серыми буднями», наверняка сочтут безумцем. Или кошмарным циником. Нет. Нигилистом. Вильгельм убрал листовку в карман. Серость будней его интересовала мало, по крайней мере, в данный момент его жизни. Он вспомнил того, к кому сейчас и направлялся. Если бы сейчас тот парнишка предоставил Твангсте реально действующее лекарство от всего, мягко говоря, негатива, который скапливался внутри человека, его ценность как члена общества явно бы повысилась. Значительно. Мог ли цирк хоть как-то порадовать человека, которого жизнь заставила искупаться в кровавом пылающем ужасе? Вопрос сомнительный. Вильгельм начал склоняться к тому, что больше бы подошла формулировка «вопрос риторический». Собрав остатки оптимизма, которых в нём было неприлично мало, Калининград вернулся в начало рассуждения. Он, конечно, может позвать Григория в цирк. Почему-то даже гипотетически это казалось ему абсурдным. Нет, нельзя быть таким скептиком. Хотя бы в отношении Гриши. Твангсте огляделся и нашел взглядом цирк. Было принято решение подумать еще, пока он идет до билетной кассы. Отвлекаться от самого себя Грише было необходимо. Сам он с этим справлялся крайне посредственно, потому нужно было помогать. Вильгельм помочь хотел. Поэтому протянул добродушной женщине пять тысяч за два билета. По дороге Калининград свернул в кондитерскую, в которой обычно покупал десерты для чаепитий с Григорием. В изначальном плане было тирамису, но шварцвальдский вишневый торт, красующийся на ярко освещенном прилавке, победил раньше, чем успел вступить в соревнование. Уже выйдя на улицу, где жил Волгоград, Вильгельм засомневался и развернулся. Зашел в ближайший «Магнит» и купил пакет калачей. И пачку сушек. На всякий случай. Стоя на выходе из магазина с тортом, за цену которого можно было купить пакетов двадцать таких калачей, Калининград задумался, что ему стоит побыстрее прививать вкус Gregora к хорошей выпечке. Хотя, в этом плане он был неисправим.

***

Коридоры были наполнены детьми с восторженными и ожидающими глазами. Зрачки метались от двери, за которой находилась поистине волшебная для них арена, к буфету, заставленным сладостями по заоблачным ценам. Как только кто-то из детей выбирал для себя второй вариант, его родитель вдруг преисполнялся интересом к необычному виду арены, которую нужно очень внимательно рассмотреть, да так внимательно, что на буфет никак не остается времени. У Вильгельма сосредоточенности во взгляде также не наблюдалось, только вместо сладостей в буфете он пытался уловить даже малейшие изменения в его спутнике. Но на его успокоение и, говоря откровенно, удивление, Григорий выглядел вполне безмятежным. Он следил за детьми, за наряженными в исключительные костюмы работниками, которые складывали фигурки из воздушных шариков и вручали их взволнованным ребятам. В какой-то момент Калининграду показалось, что Волжский намеренно концентрирует внимание на детворе, чтобы сосредоточить самого себя. Верно было его предположение или нет, он не знал, но так или иначе всё было в рамках нормы. Вильгельм решил, что он может совсем слегка расслабиться и позволить себе посмотреть на окружение и на самого Гришу не через призму своего беспокойства. Оказалось, когда с мнимых очков убирались мутные линзы тревоги, мир окрашивался в самые яркие цвета, стандартная цирковая музыка из динамиков начинала удачно обыгрывать атмосферу, и даже дышать становилось легче. Перед ним подпрыгивал ребёнок, показывающий отцу аквагрим на своём лице — его разрисовали под Халка, и, казалось, счастливее момента в его жизни ещё не было. Твангсте решил, что дети вполне могут быть милыми, когда, благодаря воспитанию родителей, в них сформирован социальный интеллект и они перестают быть эгоистами до мозга костей. Мальчик сказал художнице, что она «самая крутая рисовальщица на свете» и он её никогда не забудет, а затем отправился с родителями дальше. Возможно, идея пойти в цирк всё-таки была не самой плохой. Однако из всего этого пёстрого мира смеха и веселья Вильгельм нашел для себя что-то более привлекательное. Вернее, кого-то. Внешне полностью умиротворенного Волгограда. В гомоне детских голосов, разговоров их родителей, шума автомата с попкорном, скрипа воздушных шаров, музыки, объявлений по громкоговорителю, звуков от купленных игрушек, Гриша выглядел как завороженный представлением зритель, для которого этот хаос выстроился в единое целое. Вильгельм был заворожен им. Он настолько долго и упорно концентрировался на обстоятельствах происходящего вокруг, чтобы предостеречь Gregora при первой же возможности, что почти перестал замечать то, почему он вообще оказался в этих отношениях. Еле заметную улыбку, оставляющую такие же почти невидимые ямочки на щеках, бездонные темно-красные глаза, в которых по неосторожности можно было пропасть без остатка. Пропасть, забывшись в той глубине чувств, которые они способны были выразить. — Виля? — выдернул его из рассуждений Волжский. — Наверное, стоит пойти к своим местам? Твангсте несколько раз моргнул, возвращаясь в громкогласную реальность. И правда, совсем скоро начнется представление. Они прошли к своим местам, которые находились около прохода посередине. Почти весь зал уже был заполнен. Люди копошились, разбираясь с последними заминками, объясняли младшему поколению правила поведения во время представления и обсуждали между собой ожидания. — Всё в порядке? — уточнил Вильгельм, заглядывая в глаза спутника. — Да, — кивнул он, улыбнувшись. Калининград неосознанно и сам смягчился в лице, накрыв ладонью руку Гриши. Ценность таких моментов была невероятно велика, так что он хотел не только запомнить его, но и прочувствовать его целиком и полностью. Появилось желание поцеловать костяшки сухих теплых губ, но Твангсте отказался от этой идеи, чтобы не смущать Grerora, да и не привлекать лишнего внимания. На арене появился ведущий и зал наполнился аплодисментами, к которым присоединились и они. С первых минут Вильгельм прилип глазами к представлению. Вопреки всем его ожиданиям, артисты не то что удивляли, они поражали наповал своими номерами. Было видно, что каждый из них старается и отдает всего себя трюкам, но общая картина казалась такой лёгкой, словно каждый из них родился с такими способностями. Канатоходцы, прыгающие на скакалке под куполом, фокусники, которые ввели Калининград в состояние полного ступора, глотатели шпаг, собравшие кучу испуганных вздохов публики, и клоуны, собравшие нисколько не меньше смеха. Особенно запомнилась эквилибристка, похожая на изящную экзотическую птицу. В струящемся платье под фиолетовым светом она танцевала на большом шаре. Он перекатывался по кругу арены, пока танцовщица кружилась под летящую музыку. «Terpsichore. Sie ist charmant». Её танец резко сменился куда более громкими звучаниями гитар и барабанов. На арене появились факиры, тут же озарившие пространство вокруг себя вспышками огня. Девушки танцевали в паре, держа в руках веера с пылающими спицами, а трое мужчин выдыхали за их спинами снопы пламени. Они выглядели как драконы, охраняющие прекрасных, но нисколько не беззащитных принцесс. Вильгельм пригляделся к костюмам и подумал, что вероятно в этом и была задумка. Решив поделиться догадкой с Гришей, он вновь взял того за руку. Мышцы руки были напряжены до предела. Вильгельма тут же прошибло холодным потом, сопровождающимся крупной дрожью. Быстро придя в себя, он осмотрел Волгоград. Сжаты были не только руки, он весь был напряжен как натянутая струна. Губы превратились в тонкую нить, пока в глазах, глядящих в пустоту, отражался огонь. На движения Твангсте он не обратил ни малейшего внимания. «Scheiße, scheiße, scheiße. Was für ein Idiot ich bin» Поднявшись, Калиниград приобнял Григория за плечи, выводя за собой. Первым делом нужно было вывести его отсюда. Нужно благодарить бога, что Волжский держался и не давал болезни взять верх, хоть и был на пределе. Вильгельм забыл про представление, забыл про людей вокруг. В его голове фигуры — Гриша и он сам, которого хотелось винить во всём, что произошло. Он не должен был расслабляться, он должен был предположить, что что-то могло случиться. Он забылся в том спокойствии, которое ему было подарено на краткий срок. Они вышли на улицу и прошли к скамейке в парке за зданием цирка. — Гриша, посмотри на меня, — пытаясь сдерживать дрожь своих пальцев, Вильгельм положил ладонь на щеку Волгограда. — Всё в порядке, всё спокойно. Ты меня слышишь? Волжский лишь коротко кивнул, тяжело дыша. Он смог удержаться перед приступом, но легче от этого не становилось. Перед глазами были страшные картины, мешающиеся с взмахами горящих вееров. Тревога пробивала всё тело, не жалея ни единой клетки. Она угрожала въедливыми ужасными мыслями, которые перебивал успокаивающий голос Вильгельма, напоминающий ему дышать. Он потерялся во времени, пока старался сосредоточиться только на словах Вилли. Но всё же, рано или поздно, его начало отпускать. Волжский отвернулся от Калининграда. Не нужно было быть прорицателем, чтобы понять его эмоции. Вильгельм видел, что Gregor, как только рассудок очистился, погрузился в пучину вины и стыда. — Прости, — коротко произнес он, лишь подтвердив мысли Твангсте. — Всё нормально, ты ничего не сделал… — Я испортил тебе вечер, — бросил Волгоград, даже не пряча уничижительного по отношению к себе тона. Он ненавидел свою слабость. Ненавидел доставлять проблемы Виле. Ненавидел помутнение сознания, тревогу, гнев, дереализацию и флэшбэки. Ненавидел то, что никак не может с этим справиться. — Всё хорошо, ты ничего не испортил, — уверял его Калининград, сжимая его руки в своих. — Более того, мы и так посмотрели почти всё представление. И я тобой очень горжусь, что ты всё это время был в порядке. Ты ведь даже не сорвался, я считаю это прогресс. Ты молодец. Вильгельм поцеловал его в висок, затем положил голову на плечо, начав поглаживать большим пальцем руки Гриши, пытаясь отогнать остатки его тревоги. Он не лукавил, когда говорил, что ситуация постепенно становилась лучше. Только сейчас он понимал, насколько много триггеров за время выступления Гриша смог проигнорировать. Разительное отличие с тем, что было в первые месяцы их отношений. Вильгельм навсегда запомнил, хоть никогда и не признается в этом Волгограду, как ему приходилось прятаться от летящих в него ножей и других попавших под руку предметов. Как он пытался сдержать страх и слезы, когда прятался под запертой дверью, всеми фибрами души надеясь, что она достаточно крепкая, чтобы Гриша не смог её выбить. Надеялся, пока спина содрогалась в такт ударам по этой самой двери. Он пережил несколько попыток его убийства. Он мог точно заверить, что подвижки были. — Поедем домой, — протянул Волгоград. Ему не хотелось находиться на улице, среди людей. Он хотел попасть в своё условно безопасное пространство.

***

Вильгельм поправлял плед на диване, пока Gregor ушёл в ванную комнату. Этот сеанс из долгого умывания прохладной водой был стандартным ритуалом. Остается лишь посидеть и подождать. Задерживался Волгоград дольше обычного. Появился он только минут через двадцать, зато в сопровождении двух чашек чая и двух порций купленного вчера торта. Оставив их на кофейном столике, он сел рядом. — Мы так и не поужинали… — начал Гриша. Ему хотелось извиниться ещё раз, но он останавливал себя, зная, что Виля будет против этого. Поэтому Вильгельм был в этих отношениях. Поэтому после припадка открывал замки на двери, погружаясь в объятия. Поэтому продолжал верить в Гришу больше, чем кто-либо другой. Продолжал любить его настоящего, стойко сопротивляющегося против всего, что свалилось на его сильные плечи. Оставив чай на одинокое растерзание теплообмену с воздухом, Твангсте подался вперед, замирая в нескольких сантиметрах от Гриши. — Люди постоянно думают о том, что они чувствуют, — начал Калининград. — Я бы, возможно, занимался тем же, если бы не определился со своими взглядами на них. Я не сторонник их сублимации, хотя, как бессмертному, мне стоило бы над этим задуматься. Моим желанием является помыслить твои глубины, какими бы тернистыми они не были. Не собираюсь становиться соразмерным им, но в моем сердце для них есть сознательно отведенное место. Волгоград, пытаясь переварить сказанное, осматривал лицо перед собой. Очень сосредоточенное, очень серьезное и незаконно красивое. Прежде, чем он успел что-либо сказать, его медленно поцеловали, словно этот поцелуй был прямым продолжением произнесенной ранее фразы. Вильгельм отстранился, не отрывая лба от другого, и шумно вздохнул. — Я хотел сказать, что люблю тебя, — скомкано дополнил он, вновь припадая к тонким губам, чтобы спрятать смущение, неожиданно проступившее на лице.