Струны ржавых решёток

Чтобы заставить кого-то тлеть Нужно самим гореть до тла Нет ничего дурного в том Чтобы хотеть тепла

Тихий хруст зелёного стекла под ногами жутко успокаивал. Тяжёлая подошва жадно давила осколки, как в детстве давила противных дождевых червей, от вида которых хотелось блевать. Очередная затяжка приятно наполняла носоглотку горьким сигаретным дымом. Никотиновое облако резко вышло из приоткрытых расковырянных в кровь губ. Сынмин откашлялся, сплюнув вязкую слюну на влажную после ливня землю. Парень шёл не спеша, медленно переступая с ноги на ногу. Тяжёлый взгляд карих глаз упал на небо. Серое. Будто художник закрасил пустое пространство простым карандашом. Осенний ветер колыхал пожелтевшие листья и сухие обесцвеченные волосы. Его дуновение потряхивало потрёпанные стены панельных домов, играя на струнах ржавых решёток. Миновав старые, местами подпиленные берёзы и клумбы из окрашенных покрышек в виде лебедей, Сынмин остановился прямо перед родным приоткрытым окном. Любимым до колющей боли в груди и игривых бабочек в животе. — Джисок! Джисок, выходи! — крик неприятно щекотал горло. Запершило. Минуту Сынмин стоял в полнейшей тишине. Отвлекало лишь еле слышное крысиное шуршание в зелёных мусорных баках. — Сынмин, боже, это ты! Привет! Я сейчас. Подожди немного, у мамы только отпрошусь, — знакомая тёмная шевелюра на секунду показалась из-за окна на втором этаже, после сразу же исчезнув. Тонкие пальцы, крепко державшие догоравшую сигарету, приложили бычок к стенкам стоявшей неподалёку мусорки. Мелкие частички пепла посыпались прямо на новенькие чёрные кроссовки. Громкий писк, доносящийся со стороны железной двери, сопровождала широкая согревающая улыбка, от которой по рёбрам пробежалась колющая щекотка. — Ты приехал! Не представляешь, как сильно я по тебе скучал, — цепкие руки ухватились за тонкую сынминову шею, крепко сжав в объятии. — Я тоже по тебе скучал. Очень, — мозолистые пальцы нежно и аккуратно обхватили хрупкую талию. Так аккуратно Сынмин последний раз прикасался лишь к бесформенным кускам битого на кухне стекла, не желая порезаться. Только вот об Джисока Сынмин порезался уже давно. Когда влюбился в большие карие глаза, в мягкие тёмные волосы, пахнувшие яблочным шампунем, в пухлые губы, что часто были обветрены из-за привычки Джисока их вечно облизывать. Сынмин предложил ему встречаться в конце мая, когда зацветала сирень. Сразу после своего выпускного. С того момента сердце обильно истекало кровью из-за нехватки чужого присутствия. Постоянно преследовала ни с чем не сравнимая боль. Не сравнимая ни с порезом, ни с ушибом, ни с обострившимся гастритом даже. Но эту боль, в отличие от любой другой, Сынмин был готов терпеть. Ради него. — Ты давно не звонил, всё в порядке? У тебя ничего не случилось? — тёплые подушечки пальцев прикоснулись к впалым щекам Сынмина, успокаивающе их поглаживая. Выражение лица Джисока отразило искреннее беспокойство. Сынмин невольно улыбнулся. Когда его парень волновался, он выглядел до безумия милым. Его и без того большие глаза округлялись, делая его похожим на невинного маленького оленёнка, которого хотелось защищать от всех зубастых хищников, что покушались на чистую девственную плоть. — Да, прости, просто в новую квартиру связь ещё не провели, а с другого телефона возможности позвонить не было, — произнёс Сынмин, сминая губы в тонкую полоску. Соврал. Возможности Сынмин всегда успешно находил, если ему это было нужно. Таков был его характер. Врать Сынмин не любил. В особенности своему парню, который доверял ему, кажется, во всём. Иногда очень даже напрасно. Но ложь для Сынмина была лучшим решением, нежели признание собственной слабости, с которой совладать было не в его силах.

***

Первая неделя учёбы на юридическом факультете была не слаще соли. Навалившиеся проблемы сверлили черепную коробку, а новые соседи сверлили картонные стены, вызывая ежедневную головную боль. Большой город, первая собственная квартира, которую необходимо было обустраивать своими силами, новое окружение — всё это добивало и без того паршивое настроение. Причиной же паршивого настроения был Джисок. Вернее, его отсутствие. Сынмин слишком привык заезжать за парнем по вечерам. Слишком привык подпевать вместе с ним песням «Гражданской обороны», играющим на магнитоле. Слишком привык целовать губы со вкусом дешёвой жвачки и домашнего компота. Слишком привык быть рядом. Сынмин даже не понял, в какой момент привычка превратилась в зависимость. Родители с детства читали ему лекции о вреде курения, боясь, что их сынок подсядет на «гадость», которая непременно убьёт его лёгкие. Но оберегать стоило не от сигарет, что мирно лежали в бардачке большую часть времени. Оберегать Сынмина стоило от мальчика, что вечно ходил по школе в мятой белой рубашке и потрёпанных штанах на размер больше. Что вечно мешался где-то под ногами, словно бешеный щенок. Что вечно, как комар, пищал под ухом у старших, желая хоть с кем-то из них подружиться. И каким-то образом он подружился с Сынмином — сынком местного чиновника, которого все втайне недолюбливали, но дружбу с которым хотела иметь половина школы. Сам же Сынмин категорично не хотел сближаться ни с кем. Он прекрасно понимал, какое общество его окружало. И прекрасно понимал, что этому обществу от него было нужно. Сынмин всегда был очень умным ребёнком. Поэтому, когда какое-то «назойливое мелкое насекомое» (как Сынмин звал Джисока раньше) увязалось за ним, тот был не в восторге. И это мягко говоря. Джисок частенько крутился рядом, задавал какие-то вопросы глупые постоянно: — А какой у тебя любимый цвет? — Никакой. — Не может быть такого. У каждого есть любимый цвет. — Да не знаю я. Чёрный, наверное. Почему тебе вообще это интересно? — Ну как же! Раз мы с тобой общаемся, я хочу знать, что ты любишь. Друзья должны знать друг о друге такие вещи. Это же элементарно. Сынмин хотел было съязвить в духе «мы с тобой не друзья, отвали», но резко задумался. Никто ведь до этого не интересовался его личностью. Ему не задавали вопросов «какой твой любимый фильм?», «где бы ты хотел оказаться сейчас — на море, в горах или в лесу?». Ему задавали вопросы «а у тебя правда дома есть приставка?», «какая красивая у тебя кофта, дашь погонять?», «можно к тебе в гости?». Сынмин никого в гости к себе не звал и сам в гости ни к кому не ходил, но для Джисока он сделал небольшое исключение, ведь тот никак не унимался — всё хотел накормить Сынмина маминым домашним печеньем. Правда печенье его не интересовало совершенно. Какое он только за свою короткую жизнь ни перепробовал… На сладкое его уже особо не тянуло, зато тянуло на чужую заботу, которой как раз-таки всегда не хватало. От Сынмина постоянно что-то требовали, постоянно что-то хотели. Его выжимали, как лимонный сок, выдавливая всё до единой капли. Из него властно выковыривали мякоть и косточки, оставляя лишь пустую горькую кожуру. Бесполезную и никому не нужную. А потом в жизнь Сынмина ворвался Джисок, наполняя её чистой любовью, объятьями и тёплым домашним печеньем, которое так заботливо пекла его мама. — Вкусное, да? — Джисок сидел, жадно наблюдая за тем, как Сынмин поедал аппетитный кусочек, запивая его сладковатым клубничным киселём. От такого сочетания у него скулы сводило, но остановиться было сложно. Отчаянно хотелось заполнить пустоту в желудке. И в сердце тоже. — Да. Такое мягкое. — Не поверишь, но оно из огуречного рассола! — восторженно пролепетал Джисок, резко ухватившись за длинные тонкие пальцы, что мирно покоились на цветастой скатерти. — Что?! — горло резко запершило. Сынмин громко закашлял, подставляя кулак к своему покрасневшему лицу. — Аккуратнее, чемпион. Не болтай с набитым ртом, — Джисок тихо рассмеялся, слегка похлопывая ладонью по чужой спине. — Я тоже сначала удивился, но мне мама сказала, что как раз-таки рассол и делает печенье таким мягким и воздушным. Ещё от него такой прикольный солёный привкус! А мне очень нравится сочетание сладкого и солёного. Ты пробовал солёную карамель когда-нибудь? Я вот очень хочу её попробовать, — парень с интересом уставился большими глазами на гостя, уложив голову на свои маленькие ладони. В тот день Сынмин в первый раз ощутил новые странные эмоции, до конца ему не понятные. Сынмин не любил чего-то не понимать. В животе что-то перевернулось. Резко захотелось улыбаться. И отдать все свои карманные на чёртову солёную карамель для мелкого.

***

Дружили они так два года. У Сынмина — дорогие заграничные пиджаки и фирменные часы. У Джисока — колючие, до одури тёплые свитера, что заботливо вязала бабушка, и слегка потёртые штаны, что достались от двоюродного брата. Сынмин не раз предлагал ему купить новые. Он был готов оплатить всё, что Джисок попросит, но Джисок ничего не просил и от любой помощи упорно отказывался. Первый раз они поцеловались поздним летом. Перед сынминовым одиннадцатым классом. Джисоку на тот момент было пятнадцать. А Сынмину едва перевалило за семнадцать. Они сидели в заброшенном коровнике, заполненном кучей мусора, использованных шприцов и надписей разной степени бездуховности. Солнечные лучи, пробиравшиеся через небольшие отверстия, где некогда стояли окна, поблёскивали в отражении зелёного стекла. Хмельный аромат наполнял лёгкие. Мелкие пузырьки приятно щекотали желудок. Парни сидели на холодном бетоне и смеялись, даже сами не понимая, почему. Алкоголь совершенно затуманил разум, хотя взяли они всего по одной бутылке. Джисок первым потянулся в сторону Сынмина, даже не до конца понимая, что он делает. А главное — почему? Почему так отчаянно хотелось прикоснуться к губам друга? Лучшего друга. А тот даже и пальцем не пошевелил, чтобы остановить происходящее недоразумение. Как раз наоборот —он первым углубил поцелуй, первым забрался пальцами в чёрные густые волосы и первым оторвался, ярко и влюблённо Джисоку улыбнувшись. Тот же сидел полностью растерянный, не зная, как поступить. — Это… Как-то неправильно. Прости, я не знаю, что на меня нашло, — последнее, что сказал Джисок перед тем, как уйти, оставив вместо себя пустую бутылку из-под «Балтики». Все каникулы они не виделись и не созванивались. Джисоку было стыдно. Стыдно смотреть в родные глаза, обнимать, как раньше, и делать вид, что ничего не случилось. Сынмин же боялся. Боялся своих чувств, боялся своей собственной привязанности. Он боялся потерять Джисока больше всего на свете. Но при этом ничего не делал для того, чтобы его вернуть. Всё оставшееся лето он просидел за книгами, отвлекаясь лишь на сон и еду. В тот момент не хотелось иметь ничего общего с реальным миром. Встретились они лишь первого сентября. Оба стояли на линейке, периодически сверля друг друга взглядом. Джисок жевал свою нижнюю губу, стараясь не заплакать прямо перед одноклассниками. Девятый класс ведь уже. Грех так позориться. Поэтому плакать он пошёл в мужской туалет. Закрыв дверь на щеколду, Джисок приложился спиной к ярко-зелёной стене, что вырывала глаза одним своим видом, и разрыдался, как маленький мальчик. Всё казалось донельзя глупым. Как можно было перечеркнуть годы дружбы одним поцелуем? Как вообще Джисок додумался поцеловать парня? Парни друг с другом не целуются, все же это знают. Но, видимо, Джисок недостаточно умный, раз сразу не догнал. Глухой стук заставил парня подскочить на месте. — Скоро выйду. Занято! — Джисок приложил много усилий, чтобы его голос не дрогнул. — Это я. Сынмин. Открой, пожалуйста. Нам надо поговорить. Все внутренности сжались в один большой комок. Тошнота ненавязчиво подступила к горлу. Глаза заслезились ещё больше. Хотелось реветь и реветь, пока глазные яблоки не вытекут вместе со слезами. Джисок не хотел позволять Сынмину видеть его таким, но и ослушаться он не мог. Скрипучая дверь медленно отворилась, выпуская резкую туалетную вонь, на которую Джисок почему-то до этого не обращал никакого внимания. Сынмин бросил обеспокоенный взгляд на парня, чьё лицо было украшено болезненной бледностью и тусклыми синяками под глазницами. Покрасневшая кожа и влажные веки выдавали его с потрохами. Он смотрел исподлобья, отходя на пару метров. — Эй, Джисок… Ты плакал? — ладонь Сынмина мягко приземлилась на лохматую макушку, нежно приглаживая сбившиеся пряди. Джисок недоверчиво уставился на чужую руку, нервно сжав челюсть. Скалился. Он очень отвык от прикосновений. Тем более от прикосновений Сынмина, от которых раньше приятное тепло разливалось по всему телу. Но это было раньше. Теперь всё по-другому. — А по мне не видно разве? Что за глупые вопросы? — отстранившись, Джисок присел на ободранный деревянный подоконник. Его дрожавшие пальцы увлечённо ковыряли облупившуюся от старости краску. — Почему ты так себя ведёшь? Что я не так сделал? Я тебя чем-то обидел? — Сынмин с горьким отчаянием в глазах уставился на друга, пытаясь понять его эмоции. — Ты мне не звонил. Не писал. Весь август, Сынмин! — обида кислым ядом выходила из искривлённого злобой рта, оседая на уголках губ. — Ты не приходил ко мне ни разу. После… Того случая. Так что да. Обидел. — Хочу тебе напомнить, что это ты оставил меня сидеть пьяным на заброшке. — Я испугался! Испугался того, что сделал. Поэтому и сбежал! — маленькие пальцы принялись нервно постукивать по глухому дереву. — Извини, мне правда не стоило бросать тебя одного, но по-другому я не мог. Мне стыдно было смотреть тебе в глаза, понимаешь? — голос сорвался на всхлип. Дрожащие ладони стыдливо прикрыли лицо, мгновенно став влажными. — Почему стыдно? За это не должно быть стыдно, Джисок, — Сынмин не спеша и аккуратно, как хищник, приблизился к сидящей на подоконнике фигуре. — Ты смеёшься сейчас?! Я тебя поцел… — чужие руки резко накрыли пухлые губы, не дав договорить. — Давай не здесь. Нас могут услышать. Мне не нужны проблемы. Тебе, я думаю, тоже. Получив в ответ утвердительный кивок, Сынмин отступил и направился в сторону выхода. Его ноги на мгновенье остановились, а взгляд задержался на зарёванном лице. Даже так Джисок казался самым красивым человеком на этой планете. — Через час на нашем месте. И не оставляй меня одного на этот раз. Пожалуйста, — его фигура скрылась за дверью. Джисок не выдержал и разрыдался. Снова. Голова с резкой болью на затылке приземлилась на оконное стекло, что измученно задребезжало. Пальцы забрались под пряди волос, с силой сжимая их в кулаке. Хотелось выть. Вопить. Бить стены. И дверь, что отпечатала в памяти тень Сынмина. Взгляд долго сверлил деревянную ручку, которая вскоре оказалась в плену дрожащих цепких ладоней.

***

Знакомый асфальт с бесформенными ямами, бесчисленные Эйфелевы башни , кучи коровьих лепёшек — все радостно встречали старого друга, как блудного сына. Стены заброшенного коровника, казалось, стали ещё более исписанными, а шприцы размножились, будто грибы после дождя. Сынмин сидел внутри настенной дыры, что в прошлом была окном, и терпеливо ждал, свесив ноги. Увидев приближающуюся фигуру, он приземлился на грязный бетон и за пару секунд оказался напротив чужого лица. Оно было уже не таким красным. — Давай присядем, — сняв с себя пиджак цвета варикозных вен, Сынмин положил его на пол рядом с собой. Сам же он приложился брюками на пустующее место. Ладонь его похлопала по плотной ткани, призывая Джисока присоединиться. Тот сел, не задумываясь. — Итак. Почему тебе было стыдно? Рассказывай, — Сынмин терпеливо вглядывался в тёмные расширенные зрачки. — Ты дурак? В смысле «почему»? Я тебя поцеловал. П-о-ц-е-л-о-в-а-л, — из пухлых губ последовательно выходили одна буква за другой. — Тебе ещё раз повторить, чтоб дошло? — нахмуренные брови Джисока разгладились чужим большим пальцем. — Не делай такое лицо. Я всё прекрасно помню. Что такого в том, что ты меня поцеловал? — Мы парни, Сынмин. Парни не должны между собой целоваться, понимаешь? Тебе как ребёнку нужно всё объяснять? — А кто сказал, что парни не должны между собой целоваться? — Да никто не говорил, но всем и так понятно. — Когда-то давно людям было «понятно», что Солнце вертится вокруг Земли. — К чему клонишь? — К тому, что иногда не стоит обращать внимание на общественное мнение. Лучше делать то, что считаешь нужным. — По-твоему, я считаю нужным целовать человека своего пола? От меня вся семья ждёт жену, детей. Явно не мужа. Хотя мы же даже пожениться не сможем. — Ты когда-нибудь перестанешь думать только о других? Обрати уже внимание на себя, на свои чувства и желания. Иначе в свои сорок лет ты поймёшь, что проживал не свою жизнь, а ту жизнь, которую твоя семья распланировала за тебя. Джисок задумчиво захлопал глазами, теребя уже почти оторвавшуюся пуговицу на белой рубашке. — Но… Я ведь даже не знаю, чего хочу и что чувствую. Я не знаю, что чувствую к тебе. Мне в принципе сложно понять, как ощущается влюблённость, и всё такое. Мне ж никто не нравился никогда. — Ну, раз тебе захотелось меня поцеловать, значит симпатия должна быть, я полагаю. Расскажи, что ты чувствуешь, когда ты рядом со мной, — длинные сынминовы пальцы обвились вокруг прохладной ладони и принялись поглаживать плавные линии на коже. Взгляд его, казалось, проникал в мозг. И ковырял. Ковырял настойчиво, выискивая в полушариях глубинную суть чувств Джисока. А тот взгляд не отвёл, но его зубы принялись нервно кусать нежную кожицу щёк, заливая ротовую полость редкими каплями крови. — Не знаю… Радость, наверное. Мне с тобой хорошо, уютно. Мне хочется о тебе заботиться. Хочется знать о твоих мыслях и переживаниях. Мне нравится с тобой разговаривать. Кажется, что тебе я могу рассказать всё на свете, не чувствуя осуждения. Мне комфортно тебя трогать, обнимать, хотя с другими я не особо тактильный, — Джисок перехватил чужие пальцы и переплёл их со своими. — И я никогда тебе это не говорил, но я очень люблю тебя как человека и как своего друга. В тот день, когда мы с тобой пили пиво в этом же самом месте, я смотрел на тебя, и мне было трудно оторвать взгляд. Ты выглядел таким счастливым и радостным тогда! Во мне проснулось столько тёплых эмоций, что стало больно в груди. Я хотел как-то эти эмоции выплеснуть, как-то их выразить. И на тот момент мне казалось, я смогу их выразить только поцелуем. Понимаешь? — Понимаю, — лицо Сынмина озарила широкая улыбка. Его взгляд, словно лучи солнца, согревали кожу и плясали на крыльях бабочек, что бились о стенки опустошённого желудка. — Это влюблённость. Так она и ощущается. Джисок резко оторвался от чужих рук и спрятал лицо за ладонями, отчаянно стараясь не заплакать. Хотя плакать было уже нечем. — Прости. Прости. Прости, Сынмин! Мне так стыдно. Я постараюсь от этого избавиться, только не переставай со мной дружить. Я еле выдержал этот август. Неожиданно лицо Джисока охватило тепло, оторвавшее его от слегка потных ладошек. Шершавая кожа приятно поглаживала покрасневшие щёки. Внутренние органы словно перемешались между собой. Такие странные эмоции парень испытывал впервые. Но, вроде бы, они были приятными. — Эй, посмотри на меня, — строгость в голосе не позволяла ослушаться. Джисок робко поднял свой взгляд на друга, пытаясь смотреть ровно в глаза. Начали трястись колени. — Послушай. Во-первых, не стыдись своих чувств, понял? Стыдиться тут нечего. Даже если бы это было невзаимно, я бы ни в коем случае тебя не осудил. Во-вторых, ты мне тоже нравишься, дурак ты мелкий. Глаза округлились от шока. Куча эмоций окатила, как ковш с ледяной водой. Джисок весь дрожал от напряжения, но в то же время проклятая улыбка никак не хотела покидать его лицо. Жёстко сводило губы. — Давно? — Давно. — И мы теперь… Это… Пара или вроде того? — руки Джисока перешли на пиджак, что защищал его штаны от бетона. Пальцы начали теребить уже слегка пыльные рукава. — Только если тебе этого хочется. Я-то не против. — Думаю, мне пока нужно свыкнуться со всем этим. Разобраться в себе. Пока что мне очень страшно, извини. — Хорошо. Дай мне знать, когда это случится, — Сынмин одной рукой приобнял напряжённые плечи Джисока, подарив тому нежный взгляд. Нежный, как разноцветный зефир, как шёлковая рубашка, как мамина молочная каша со сливочным маслом.

***

Первое время Джисок вёл себя крайне отстранённо, запуганно. Избегал излишних прикосновений. Но от своих собственных чувств постоянно убегать было тяжело. Его с каждым месяцем всё больше и больше тянуло согрешить ещё разочек. Хотелось впиться в любимые губы, прижаться поближе, запустить свои пальцы в чужие волосы. Собственные желания пугали. Они казались чужеродными, будто их насильно засунули в его юную голову, стараясь испортить, извратить. Но если сильно кого-то любишь, разве это плохо? Разве плохо быть рядом с тем, кто тебя так же сильно любит, кто заботится, кто поддерживает? Наверное, нет. Тогда почему Джисоку кажется это неправильным? Может, легче плюнуть на всё и дать себе расслабиться? А Джисок взял и плюнул. На чужие ожидания, на собственные принципы, на общественное мнение. Ему просто хотелось наслаждаться юностью. Наслаждаться первой влюблённостью, влажными поцелуями, нежными словами, которые он заслужил не меньше, чем другие. Он просто хотел любить. И если он любит своего лучшего друга, то так тому и быть. Лучшим другом быть Сынмин перестал с конца весны. Тогда зацветала сирень. Вместе с ней зацветал Джисок. Мелкие цветы распускались в его артериях. Кровь разгоняла их по всем органам. Джисок был безбожно окрылён. Казалось, что весь мир окрасился в яркие цвета, затмив привычный серый. Новые чувства хотелось ощущать каждым волоском, каждым пальцем ног. Хотелось окунуться в них в головой, захлебнуться, чтоб лёгкие жгло. Наверное, от героина был такой же эффект. На себе проверять не хотелось. Практически всё лето они провели вместе. В честь совершеннолетия Сынмин получил от родителей новенькую чёрную шестёрку, которую они обкатали везде, где могли. Несмотря на то, что целыми днями Сынмин готовился к сдаче экзаменов, по традиции, каждый вечер он заезжал за своим парнем и возил его по ночным трассам. Иногда они заезжали в город, но надолго там не оставались. Джисока ждали дома ровно в полночь. Вместе они попивали любимую Сынмином крем-соду, уплетали нежное эскимо, которое Джисок не мог нормально есть — постоянно пачкался. А Сынмин, пользуясь положением, сцеловывал подтаявший шоколад с мягких губ, вызывая у Джисока смущённую улыбку. Всё было хорошо до поступления Сынмина в институт. Отлично сдав вступительные, он отхватил бюджетное место в юридическом. Гордилась вся семья. Но что более важно — гордился Джисок. Казалось, он радовался больше, чем сам Сынмин. Хотя переплюнуть его было несложно. Ведь радости как таковой он совсем не испытывал. Поступление означало переезд. И, благо, в ближайший крупный город, а не в другую область. Или хуже — в столицу. Но всё равно Джисока он мог видеть только раз в неделю. И это в лучшем случае. Сынмину в пользование предоставили старую дедушкину квартиру, обещав позже переписать её на него. Она была пыльной, с ободранными обоями в цветочек, старыми деревянными полами, что поскрипывали от каждого неловкого движения. И что самое ужасное — отсутствовал телефон. Связь не проводили сюда всё то время, что существовала эта квартира. Видимо, дед Сынмина был ещё более нелюдимым, чем он. Приходилось делать ремонт, на который Сынмин тратил почти всё своё время. Выматывало ужасно. А ещё больше выматывало одиночество. Сынмин скучал, безумно скучал, проклиная очередной август без Джисока. Хотелось рвать волосы и плакать. Сынмин не любил плакать. Переклеивать обои было жутко невесело. Настолько невесело, что возникало желание залезть головой в ведро клея и в нём же задохнуться, но это была бы слишком нелепая смерть. О ней бы вспоминала вся семья на застолье, смеясь до слёз. Поэтому Сынмин в очередной раз окунул широкую малярную кисть в ведро и хорошенько прошёлся ей по углам чёртовых обоев, чтоб те не отклеились. Оставалось всего пару дней до первого сентября. Ремонт был закончен. А Сынмин не писал и не звонил Джисоку уже почти месяц. Услышать родной голос хотелось до безумия. Хотелось, чтобы тот как обычно сказал, что скучает, что очень ждёт. Но этого парень и боялся. Он боялся сорваться, разреветься, как ребёнок. Сынмин ощущал удушающую тоску. Душа гнила вместе с трупами сбитых голубей, валяющимися во дворе. Парень желал бы вырезать тот участок мозга, что отвечал за такие сильные эмоции. Так он тосковал только по маме в детстве, когда та в очередной раз задерживалась на работе, латая пациентов в больнице. Сынмин решил сойти с ума окончательно, поэтому в один скверный вторник вместе с десятком яиц он захватил ядрёный осветлитель и коробку с краской. Мать за такое оставила бы пару синяков на лице, а отец месяц не отсылал бы деньги, но было плевать. Волосы — не зубы, как говорится. Сынмин, не отрываясь, смотрел в зеркало. Жёлтый цвет лампы делал его оттенок кожи ещё более нездоровым. Синяки уже давно пустили свои корни под глазами. Подростковая припухлость исчезла. На исхудавшем лице было видно лишь скулы. На него с той стороны пялились волосы цвета прокисшего молока. Сынмин тоже прокис, кажется.

***

Первые дни учёбы прошли очень спокойно, очень обыкновенно даже. Если не считать того, что за Сынмином увязался какой-то очень активный и очень болтливый парень с фамилией Ли. Имя он не запомнил. Однако Сынмин был даже не против. Он впервые был рад любой компании. Лишь бы не думать о Джисоке, который, скорее всего, безумно злился. Ну ничего, через пару дней проведут связь, и Сынмин позвонит. Обязательно позвонит.

***

Не позвонил, но приехал. Выдержать ещё хоть один день казалось невозможным. Пускай Джисок накричит, унизит, пускай изобьёт хоть до полусмерти. Сынмин всё стерпит. Лишь бы не бросил. Лишь бы так же любил. — Вау, ты покрасился! — маленькие пальцы пробрались в пористые суховатые пряди, перебирая их с такой нежностью, что Сынмин невольно напрягся. Он ожидал совершенно другой реакции. — Мне очень нравится! Вот что значит не видеть тебя почти месяц. Успел уже так поменяться, — Джисок поймал чужой напряжённый взгляд и мягко улыбнулся. — Ты не злишься на меня?.. — Сынмин хотел бы, чтобы тот накричал, припомнил всё самое плохое, ударил, может. Сделал хоть что-нибудь, что Сынмин в полной мере заслужил. Хоть что-нибудь, что упокоит чувство вины, разрывающее грудную клетку на части. — Недели две позлился немного, погрустил. Но потом понял, что ты, скорее всего, занят, поэтому и не приезжаешь. Тем более у тебя был ремонт. Мне просто нужно привыкнуть к тому, что теперь мы будем реже видеться, вот и всё. Сынмин почувствовал, как клубок змей внутри его брюшной полости зашевелился. Джисок не должен его оправдывать. Не должен. Цепкие руки обхватили чужую спину, поглаживая каждый выпирающий позвонок. Сынмин прижал Джисока к себе так крепко, как только мог. Но этого было мало. Безбожно мало. Хотелось стать ещё ближе, пробраться под кожу, смешаться с кровью. Хотелось, чтобы Джисок его полностью поглотил, переварил и сделал своим навсегда. Жаль, что это было невозможным. — Прости меня. Я правда очень хотел услышать твой голос, прикоснуться к тебе. Но я не мог, понимаешь? — голос предательски задрожал, громкость понизилась до еле слышного шёпота. — Понимаю, родной, не извиняйся. Всё в порядке. Слышишь? — Джисок всегда называл его так, когда пытался успокоить. Всегда получалось. — Ну всё, пошли. Хочу увидеть твою девочку, по ней я соскучился не меньше. — Ты, кажется, мою машину любишь больше, чем меня, — Сынмин неторопливо плёлся за Джисоком, что практически бежал, в один момент резко остановившись. Его крупные глазные яблоки налились негодованием. — Боже, что ты с ней сделал?! — взору Джисока представилась большая вмятина на глянцевом кузове автомобиля. — Я тебе так скажу — когда у тебя появится своя машина, ни в коем случае не давай Гонилю садиться за руль. — Ты дал пьяному Гонилю водить машину?! С ума сошёл?! — Пьяному? Почему сразу пьяному? Вообще-то он был трезв, — ключи послушно звякнули, выбираясь из кармана олимпийки. Дверь автомобиля тихонько скрипнула, отворившись. С Гонилем Сынмин познакомился этим летом. И каким-то чудом тот болтливый парень умудрился с ним поладить. «Парень с лицом песчаной мышки». Так в своей голове Сынмин называл местного заправщика, который так часто видел странноватого владельца чёрной шестёрки (о которой Гониль уже пару лет мечтал), что тот посчитал для себя грехом с ним не познакомиться. Сблизились они за литром «Жигулёвского», хрустя сухариками с холодцом и хреном. В здешних местах это было, так сказать, традицией. Перед самим переездом Сынмин решил разочек прокатить Гониля на своей шестёрке. Видел ведь, как тот был от неё в восторге. Но Гонилю было мало роли пассажира. Ему хотелось прощупать тёплое водительское сиденье собственной задницей, обхватить пальцами руль и вставить ключ зажигания, заставляя «малышку» рычать. Правда, он явно не рассчитывал на то, что «малышка» врежется в столб ещё на парковке. — Он водить, что ли, не умеет? — отворившаяся перед Джисоком дверь резко за ним захлопнулась. Родное пассажирское сиденье окунуло в привычные объятья, обдавая теплом худющую спину. Приторный запах ароматизатора сладко душил глотку. Закатывались глаза. Остатки табачного дыма, впитавшиеся в обивку кресел, дополняли аромат терпкостью. Стало душно. Соседняя дверь открылась, впустив за руль отчего-то жутко радостного Сынмина. — Заправляет автомобили Гониль искусно, а вот водит просто отвратительно. Но ничего, мне на следующей неделе деньги должны привезти. Отремонтирую, — уши заполнил звук дикого рычания, как у злой породистой шавки. Завелась. Рычаг переключателя скоростей прогнулся под холодной ладонью. Колёса заскользили по дырявому асфальту, слегка потряхивая салон. — Ты начал курить? — Джисок не отрываясь смотрел на чужой задумчивый профиль, нахмурив чёрные брови. — Пару недель назад. Но это последняя пачка. Сигареты мне больше не понадобятся. Теперь уж точно, — мягкая улыбка сверкнула на бледном лице. — Обещаешь? — Обещаю. Сынмин обещания свои всегда сдерживал.

***

Мимо слегка заляпанных окон не спеша пролетали привычные пейзажи. Перед глазами красовались потрёпанные пятиэтажки и деревянные покосившиеся бараки, что тянули свои крыши ближе к земле, словно сам ад затягивал их в свои объятья. Маленькие ларьки, где Джисок изредка покупал жвачку по сто рублей , тесно прижимались к тротуару, привлекая внимание местных детишек, жалко пялившихся на яркие чупа-чупсы, и мужчин, что с похмелья заглядывали за дешёвыми сигаретами. — Хочешь чего-нибудь? — Сынмин, не отрывая глаз от дороги, похлопал одной рукой по чужому бедру, привлекая внимание своего пассажира. — Целоваться хочу, — невинные глаза устремились в сторону водителя, что тихо рассмеялся и приставил автомобиль к обочине. — Да в магазине, я имею в виду. Но это тоже устрою чуть позже, — Сынмин слегка наклонился в сторону Джисока, заглядывая в бардачок. В нём валялись лишь документы, парочка старых кассет, пачка с последней сигаретой и кожаный кошелёк, что вскоре оказался у парня в руках. — Не отказался бы от шоколадки. — Хорошо. Скоро приду, не скучай тут без меня, — потрепав Джисока по голове, Сынмин хлопнул дверью и устремился в сторону небольшого магазина с незамысловатым названием «Продукты». От присутствия парня жар окутывал всё тело. Джисок в полной мере осознал, насколько сильно тосковал. Даже те пять минут, что разделяли с ним Сынмина, казались долгими. Джисок считал про себя каждую секунду, в ожидании смотря на металлическую дверь, окрашенную сине-фиолетовой дешёвой краской. Он был готов хоть сейчас вбежать в магазин, прижать Сынмина к холодильнику и целовать. Целовать долго и жадно, восполняя весь тот месяц, что он находился без прикосновений. Жаль, правда, что касаться друг друга они могли лишь в безлюдных местах, где их никто не видел и не слышал. Иначе риск получить пару сломанных рёбер или пробитое тупым ножом лёгкое резко возрастал. Первое время даже обниматься Джисоку было очень страшно. Мало ли, что люди подумают. Сине-фиолетовая дверь неожиданно быстро распахнулась, выпустив довольного Сынмина, что в одно мгновение оказался за рулём с шоколадным батончиком в одной руке и со стеклянной бутылкой во второй. — Дурак, ты на кой хер пиво купил? Я тебя пьяным за руль не пущу. — Расслабься, мелкий, оно безалкогольное. Я бы не стал подвергать тебя опасности, — мягкость в чужом тоне заглушала негодование. Сынмин протянул шоколад своему пассажиру, посылая тому ласковую улыбку. — У меня, кстати, кое-что для тебя есть. Кое-что, что ты давно хотел попробовать. Руки нырнули в карман пассажирского сиденья, извлекая оттуда полулитровую бутылку с жидкостью цвета чуть темнее бычьей печени. — Боже, это «Кока-Кола»?! Ты где её откопал? — в больших карих глазах искрилась радость. Грудь Сынмина наполнилась невыносимым чувством любви. Оно нагло пробиралось под рёбра, прямиком к сердцу, заставляя его биться с бешеной скоростью. Легко было охватить тахикардию. — Спасибо тебе огромное! А можешь открыть? Сынмин ухватил бутылку поудобнее. Его руки изящно орудовали открывашкой, заставив крышку с глухим хлопком отделиться от горлышка. Передав напиток Джисоку, он проделал то же самое с «Балтикой» и сделал предварительный глоток. — «Четвёрка» лучше. — Конечно лучше, безалкогольное пиво то ещё дерьмо , — Джисок поднёс горлышко к пухлым губам, пуская по глотке приторно-сладкий лимонад. Шершавый язык удовлетворённо пробежался по губам. — Это самое лучшее, что я пробовал в своей жизни! Глаза Джисока упали на шоколадный батончик в его ладонях. На него смотрела ярко-фиолетовая упаковка вырвиглазного оттенка. Ей можно было бы пытать толпу хроматофобов . — «Финт. Ягодная канитель» . Звучит многообещающе, — глаза Джисока превратились в два полумесяца. Он аккуратно развернул шоколад, надкусывая чуть меньше половины. — А вкусно, слушай! Горло Джисока почувствовало лёгкую щекотку от пузырьков газировки, которую тот безостановочно в себя вливал. От этих ощущений хотелось так же безостановочно смеяться. — Кошмар. Ты шоколад колой запиваешь? Сто лет, что ли, сладости не ел? — Сынмин беззлобно уставился на довольное, как у сытого кота, лицо. — Жопа у тебя слипнется, Джисок. — Не слипнется. Я реально не помню, когда в последний раз сладкое ел. У меня дома только эти ужасные ириски , которые мать постоянно покупает. — Те самые, из-за которых у меня пломба вылетела? — Те самые. Голую десну свело фантомной болью. Сынмин поморщился. — Зубы у меня от них уже болят. И устал я бумажку жевать вместе с конфетами постоянно. Её ведь и не отделить никак, — последняя капля газировки оставила после себя послевкусие вязкой сладости, которую хотелось стереть чем-нибудь с языка и стенок нёба. Джисок сглотнул, чуть не подавившись густой слюной. Пустая бутылка благополучно отправилась доживать свой последний день в тот же карман сиденья, из которого и появилась. — Ты такой поросёнок, — хихикнув, Сынмин потянулся в сторону чужого лица, стирая с уголков губ шоколадную глазурь. — Да. Я поросёнок. А ты знал, что свиньи могут питаться человеческой плотью? Я бы на твоём месте пальцами рядом с моим ртом не крутил, — в подтверждение своих слов тонкие зубы вцепились в худые костяшки. Сынмин от неожиданности вскрикнул, резко дёрнув на себя руку. — Ты не просто поросёнок. Ты — больной бешенством поросёнок, — старший неотрывно глядел в озорные оленьи глаза. — Откуда такие вещи знаешь? — От матушки. Её подруга домашний скот держит. Она про хрюшек, кажется, всё знает. Про фалезскую свинью слышал ? Позавчера про неё мать рассказывала. — Не-а. — Слушай значит. В 14 веке в городе Фалез жила была одна Свинка. Однажды она обглодала младенцу руку и лицо. Свинку обвинили в убийстве. Держали её в тюрьме 10 дней. Кормили, поили. Даже бесплатного адвоката ей предоставили. Но бедную Свинку не оправдали. Бесплатные адвокаты редко выигрывают дела, — горько усмехнувшись, Джисок продолжил. — Ей назначили публичную казнь. Перед тем, как Свинку повесили, на неё нацепили человеческую одежду и отрубили рыло с передней лапой. Конец повести. — Какая мерзость, — лицо Сынмина отразило полнейшее отвращение. — Не то слово. Но эту казнь внутри местной церкви в росписи запечатлели. Бесспорно историческое событие. Салон автомобиля отразил звон детского смеха. Сынмин не знал, что на это ответить. Пальцы Джисока аккуратно развернули упаковку, оставшуюся от шоколадного батончика. Перед глазами плыли напечатанные чёрной краской буквы. Неаккуратные, кривые. Производители явно пытались имитировать детский почерк. — Хочешь стишок прочитаю? — Ну давай. — Вкус брусники не опасен, даже если цвет ужасен , — за секунду буквы перемешались между собой. Упаковка в маленьких руках превратилась в смятый кусок пластика, который позже будет пылиться в бардачке ещё неделю. — Какая глупость. — Брось, прикольно же. Детишкам нравится. — И тебе, кажется, тоже. Я встречаюсь с пятилеткой? — Тебя, в таком случае, в тюрьму посадят. За совращение. — Но я тебя пока что не совращал, — игривая ухмылка выбила из Сынмина весь дух. Он расстегнул свою олимпийку, пытаясь не утонуть в горячем поту. — Пока что?..

***

За лобовым стеклом стремительно начало темнеть. Небо окрасилось в цвет выцветшей чёрной футболки. Вечерняя трасса успела залиться тусклым светом фонарей. Проносящиеся мимо деревья громко перешёптывались между собой, шелестя взволнованными ветром листьями. Взволнованы были и волосы Джисока, что безостановочно метались из стороны в сторону, перекрывая парню весь обзор. Но тому, кажется, было всё равно. Он пьяно улыбался, громко выкрикивая строчки из «Зоопарка» . Кассета по кругу проигрывала одни и те же песни снова и снова. Снова и снова Джисок подпевал им, не ошибившись ни разу. Будто каждая строчка отпечаталась у него в зрачках. Трасса была почти полностью пустой. Мимо проносилась лишь пара машин. Даже придорожные торговцы, что пытались впихнуть последние в этом году арбузы, уже, наверное, сидели дома и мирно попивали дешёвый горький чай. А может, палёную водку. Что более вероятно. Сынмин, не отрываясь, смотрел вдаль. Горизонт горел огнями. Отсюда они казались маленькими светлячками, парящими в темноте. Хотелось поймать их в банку из-под солёных огурцов и долго-долго любоваться, чтоб потом пообрывать крылышки и бросить под колёса. Они бы отлично освещали дырявый асфальт. Пальцы правой руки с руля переключились на колесо регулировки громкости, снижая её почти до нуля. — Не хочешь в город съездить? — Сынмин с ухмылкой смотрел на своего пассажира, что всеми силами пытался поправить недоразумение на голове. — Может, лучше в поле? Хочу на звёзды с тобой посмотреть, — Джисок приложился головой о спинку сиденья, устало моргая. Сонный маленький оленёнок. Такой беспомощный. Такой открытый. Сейчас ему без труда можно было глотку перегрызть — не заметит. Но Сынмин не станет. Лишь проведёт влюблённо по взлохмаченным волосам и ущипнёт за пухловатую щёку. — Хорошо, поехали.

***

Колёса месили густую траву, оставляя продолговатые отпечатки шин. Вокруг стояла темнота. Поблизости не было ни одного фонаря. Приходилось включать «дальники», чтоб не влететь в случайный кустарник. Сынмин нажал на педаль тормоза. — Выходи, я сейчас. Джисок послушно хлопнул дверью. Чёрные пряди мгновенно растрепались ветром. Стало слегка прохладно. По тонким костям прошлась едва уловимая дрожь. Укутавшись посильнее в колючий цветастый свитер, парень присел на побитый капот автомобиля. Еле заметный полумесяц хитро улыбался. Даже скорее скалился. Наверняка это ангел-хранитель наблюдал за Джисоком с небес, предвкушая для него адское пламя. Ну ничего, если Джисок и грешник, то грешить он будет до победного. И грешить он будет красиво. Так, чтобы на той стороне его ждал самый жаркий котёл. От холода он устал. Слева послышался покалеченный хруст веток. — Замёрз? — тепло улыбнувшись, Сынмин встал между дрожащих коленок и запустил пальцы в спутанные волосы. Его улыбкой можно было растопить айсберги на Северном Ледовитом океане. — Есть немного. Старший торопливо закопошился во внутреннем кармане олимпийки. На капот приземлились металлическая зажигалка с выгравированной на ней извивающейся змеёй и потрёпанная пачка «Кэмел». Сынмин курил только такие. — Держи. Накинь ветровку в следующий раз. Уже не май месяц. На плечи Джисока опустилось приятное тепло. Стало даже слегка жарко. И щёки, кажется, покраснели. — Дурак, ты же в лёгкой кофте. Заболеешь ещё. — Не заболею, не бойся. Мне не холодно. Это ты, как тушканчик, тут трясёшься. Холодная ладошка глухо ударила сынминову руку. Тот бесстыдно рассмеялся и присел рядом с Джисоком, приобняв его за плечи. — Ты не против, если закурю? — Сынмин уставился в большие глаза, что в темноте едва заметно поблёскивали. Разглядеть чужое лицо удавалось лишь благодаря лёгкому свечению звёзд. Уголки губ Джисока изогнулись в хитрой улыбке. — Только с одним условием. — Каким условием? — Ты разделишь последнюю сигарету со мной. Удивлённый взгляд впился в лицо Джисока. Сынмин с открытым непониманием уставился на парня, который на такую реакцию лишь усмехнулся. — А не рановато курить захотел? Тебе всего шестнадцать. — Мой отец начал курить в двенадцать. — Не думаю, что стоит брать пример с наших родителей. — Да ладно тебе! Это первая и последняя. Я просто хочу попробовать. Тем более ты же всё равно бросать собираешься, а просить мне больше не у кого. Расслабься. — Ладно. Пообещай, что это и правда будет последняя. — Обещаю. Это одно из немногих обещаний, которое Джисок не выполнит. Металлическая крышка покорно щёлкнула, выпустив на волю голубой огонь, что нежно согревал ладони. Прикрывая зажигалку от ветра, Сынмин ухватил зубами сигарету и приставил её к язычку пламени, поджигая. Лёгкие наполнились дымом. — Готово, — ледяные пальцы Джисока ухватились за сигарету. Приятно грело костяшки. — Медленно затянись и так же медленно выдыхай. Если резко это сделаешь, помрёшь тут от кашля. Вперёд, чемпион. Пухлые губы приоткрылись, втянув в себя никотин. Первая затяжка далась тяжело. Жгло горло, глаза предательски заслезились. Хотелось быстрее выдохнуть и глотнуть привычный кислород. Джисок откашлялся. — Как вы эту гадость курите? Мерзость, — лицо парня отразило отвращение. — Я же говорю — рано тебе курить. Ещё медленнее выдыхай. Джисок нервно стряхнул пепел и затянулся во второй раз. Далось легче, но в горле стояла неприятная горечь. Застряла, как ненавистная барбариска, которой Джисок в детстве давился сотни раз. Оленьи глаза прожигали дыры в чужих губах. Голову Джисока ковыряла одна назойливая мысль. — Сынмин, я хочу кое-что сделать, — тонкие пальцы мягко легли на чужую шею, притягивая её ближе. — Что задумал, мелкий? Джисок медленно приблизился к лицу Сынмина. Мягкая ладонь коснулась его прохладной впалой щеки. Большой палец слегка надавил на покусанную нижнюю губу, приоткрывая рот. У Сынмина свело скулы. Он перестал дышать, в ожидании смотря в вязкие чёрные зрачки. Джисок затянулся в третий раз и подобрался вплотную к губам, впуская внутрь них сигаретный дым. Линия серого облака взмывала вверх, окутывая бледные лица удушающим туманом. Кружилась голова. И непонятно от чего — от никотина или преступной близости. Сынмин упрямо сверлил взглядом глаза напротив, отчаянно боясь опустить его ниже. Слишком опасно. Слишком соблазнительно. Хотя к чёрту. Выдохнув остатки дыма, Сынмин накрыл теплом пухлые губы. Лёгкие Джисока на мгновенье перестали работать. Он так давно ждал, когда Сынмин наконец проявит инициативу, а сейчас сидел и не двигался, совсем растерявшись. Повисла неловкость. Сынмин слегка отстранился, не ощущая от своего парня никакой отдачи. Заламывая пальцы, он прикрыл веки. Хотелось сгореть со стыда. И исчезнуть. Джисок, опомнившись, в ту же секунду прикоснулся к тонкой шее, ощущая под пальцами пульсирующую вену. Тёплая. И такая живая. Парень плавно приблизился к чужому лицу, оставляя невесомый, еле уловимый поцелуй на губах. Улыбка навязчиво сводила лицо и исчезать никак не хотела. Джисок тихо рассмеялся и приобнял сынминову руку, переплётая их пальцы. Одурманенная чувствами и никотином голова легла на плечо. — Извини, я как-то не ожидал. — Не ожидал? Я думал, ты специально меня дразнишь. — Ну, я дразнил, да, но не был уверен, что ты на такое поведёшься. — На такое очень тяжело не повестись, Джисок. Раскрасневшееся лицо уткнулось в мягкий рукав кофты. Нос защекотали цитрусовые нотки парфюма. Повисла тишина. Не такая, от которой хотелось вырвать уши с корнем и кричать бесконечно долго, пока глотка не пересохнет. Это была тишина, которая убаюкивала, как мамина колыбельная, которая укутывала теплом пухового одеяла. Комфортная тишина, которую ничем не хотелось нарушать. Сынмин устремил глаза на темноватое, подгоревшее будто бы, небо. Пальцы перехватили уже наполовину скуренную сигарету. Табак неторопливо догорал, как догорали небесные светила, что взорвались в другой галактике где-то миллионы лет назад. От них оставался лишь след, который так же вскоре исчезнет, когда свет соизволит долететь до людских глаз. Ансамбль сверчков успокаивал, умиротворял быстро бьющееся сердце. Хотелось растянуть этот момент примерно до бесконечности. Хотелось проживать эту сентябрьскую субботу снова и снова, как день сурка, пока мозг не поплывёт. Хотелось просто чувствовать чёртово счастье. Не пустоту. Белые крошки на небе, не до конца склёванные густыми тучами, мерцали из последних сил. Одна из них, кажется, пролетела перед глазами. Хотя, может, Сынмину показалось, и это был лишь горящий пепел от сигареты. — Смотри, звезда упала! Загадывай быстрее желание! — справа яростно задёргали тонкий рукав кофты, что уже не грела замёрзшее тело. Что вообще можно было загадать? Наверное, если бы Сынмин был романтиком, он бы пожелал, чтобы панельные дома никогда не молчали . Чтобы струны ржавых решёток вечно напевали родную дворовую музыку. Чтобы на магнитоле вечно крутились песни Гражданской обороны. Чтобы Сынмин вечно целовал губы со вкусом жвачки и домашнего компота. Чтобы не заканчивалась их с Джисоком юность. — Ну, что загадал? Но Сынмин романтиком не был. — Не сдохнуть раньше тридцати. Послышался тяжёлый вздох где-то в районе предплечья. — Для нашего времени абсолютно нормальное желание. — А ты что загадал? Сынмин изо всех сил пытался поймать чужой взгляд, который бегал по всему лицу. Джисок отчаянно не желал сталкиваться с его глазами. — Глупое и наивное желание. Не хочу даже произносить. — Да говори. Я же не буду тебя осуждать, сам знаешь. — Я просто хочу, чтобы ты всегда был рядом. Это всё. Джисок отвернулся куда-то в сторону одинокого пня, окружённого гнилыми грибами и противными насекомыми. Пока черви вяло пировали, Джисок думал. Думал о том, что рано или поздно всё закончится. Осень, двадцатый век, его молодость, их с Сынмином время. Их с Сынмином жизнь. Однажды черви будут пировать в их гробах, в их животах, в их глазницах. В них. В людях, которые в данный момент радуются, любят, плачут, живут. Это странно. Это грустно. Это необратимо. Так какой смысл? — Всегда вряд ли смогу, но очень постараюсь быть с тобой как можно дольше. Обещаю, — крошечный поцелуй в уголок глаза утопил Джисока в нежности. У него смысл был. Определённо. — Пошли, пожалуйста, в машину сядем. Что-то я уже замёрз. — Да, давай. Дверь перед Джисоком распахнулась, выпуская застоявшееся в салоне тепло. Зубы стучали. То ли от прохлады, то ли от волнения. Водительское сиденье рядом прогнулось под фигурой, что сейчас молча вцепилась в руль. Мысли в голове Сынмина бежали, как буквы на нижней строчке новостей. Безостановочно быстро. — Куда дальше? — парень уставился на своего пассажира, что нервно теребил торчащую из рукава олимпийки нитку. — Никуда. — Никуда? — Да, никуда. Давай побудем тут. Сынмин коснулся дрожащей ладони, мягко огладил каждую складочку, чутко заглянул в тревожные глаза. — Всё в порядке? Ты какой-то обеспокоенный. Что-то не так? — Поцелуй меня. — Что? — Сынмин удивлённо вскинул брови. — Поцелуй меня ещё раз. Пожалуйста. Сынмин тихо рассмеялся и сжал чужие маленькие пальцы в своих ладонях. — Дважды просить не нужно. Я сам хотел это сделать. Тёплое дыхание ошпарило бледное лицо. Оно было так близко. Холодный пот пробежался по спине Джисока, заставляя его поёжиться. Губы накрыло вкусом табака. Парень старательно всасывал носом воздух, пытаясь не задохнуться. Шершавая от мелких ранок кожа отдавала солью. Этот вкус отныне стал для Джисока любимым. Он не сравнился бы ни с одним шоколадом, ни с одной жвачкой. Даже «Кола» рядом не стояла. Маленькие пальцы вцепились в сухие волосы. Стало жарко. Сынмин жадно посасывал нижнюю пухлую губу, желая заполучить от поцелуя максимум. Большой палец надавил на подбородок, заставляя Джисока приоткрыть рот. Тот нервно сглотнул слюну, впуская в себя горячий язык. Пульс забился с бешеной скоростью. Джисок на секунду оторвался от губ и переместил своё тело на чужие колени. Вцепился поцелуем, прикусывая кожу до крови. Ему было до сумасшествия мало. Хотелось вгрызаться в плоть и долго слизывать красные капли, чтобы стало ещё больше соли во рту. Как же надоело сладкое. Сынмин жалобно промычал и прервал поцелуй, зарываясь носом в густые чёрные волосы. Запах зелёного яблока сжигал лёгкие, дурманил голову. Чужое возбуждение ужасно мешало сосредоточиться. Перед глазами всё поплыло. Неужели никотин ещё не выветрился? Шея Джисока покрылась красными полосами от крови. Сынмин выцеловывал каждую выступающую косточку шейных позвонков, наслаждаясь гладкостью бархатной кожи. От его прерывистого дыхания у Джисока волосы на затылке вставали дыбом. Руки потянулись к кожаному ремню на джинсах Сынмина. — Стой. Ты точно этого хочешь? Я на тебя не давлю, если что, — тот сглотнул кровавую слюну, стараясь не поперхнуться. Голос его задрожал. — Знаю. На меня сейчас давят только штаны. Будь добр, сделай с этим что-нибудь. Оленьи глаза смотрели так томно, жадно. Это сводило с ума. Жертвой стал Сынмин. Забавно. Парень на секунду перестал дышать. Пальцы накрыли ширинку на черных выцветших брюках, дёргано пытаясь её расстегнуть. — Нет, подожди. Я хочу кое-что попробовать. Джисок присел между чужих ног, стараясь не удариться головой о руль. Облизывая пересохшие губы, парень ухватился за пряжку ремня, с поразительной лёгкостью её расстёгивая. — Может, поможешь? А то как-то неудобно, — неловкая улыбка смотрела на Сынмина снизу вверх. Ладони предательски вспотели. — Уверен? — Конечно уверен. Я думал об этом весь вечер. Не порти момент. Согласно кивнув, Сынмин быстрыми движениями расправился с пуговицей и железной молнией. А вот с волнением, к сожалению, нет. Приспустив джинсы вместе с нижним бельём, парень пригвоздился взглядом к коробке передач. Глаза мозолили чёрную кожу на рычаге. Покрасневшие щёки мозолил стыд. — Смотри на меня, — Джисок хитро скалился, поглаживая худые бёдра. Сынмин нервно сглотнул и заставил себя взглянуть в карие глаза, полные похоти. Зубы яростно вгрызались во внутреннюю часть щёк. Тонкие пальцы прикоснулись к вставшему члену, заставив Сынмина дёрнуться от прохлады. Воздух тяжело вышел из напряжённых ноздрей. Новые ощущения ударили в голову, как кувалда. Сделали из мозга полнейшую кашу. Пухлые губы накрыли влажную от предэякулята головку, языком обводя уретру. Сынмин удовлетворённо промычал, вцепившись ногтями в свои потные ладони. Хотелось смешать боль с наслаждением, чтобы возвысить чувства в абсолют. — О боже… — Не упоминай Господа Бога, пока я тебе отсасываю. — П-прости. Сынмин пялился. Откровенно пялился на такого безбожно сексуального парня, что медленно водил языком по стволу, вырисовывая плавные узоры на венах. Кровь внутри сворачивалась от этого зрелища. Возбуждённую плоть охватило жаром. Стенки чужого рта доставляли безграничное удовольствие. Джисок начал двигаться, помогая себе правой рукой. Сначала неуверенно, нежно, будто боялся сделать что-то не так, следом начиная ускоряться. Это выбивало из Сынмина дух. Глазные яблоки его закатились, как у мертвеца. Из глотки вырвался низкий стон, от которого у Джисока мурашки пробежали по загривку. — Чёрт, я сейчас кончу, остановись, – костлявые пальцы зарылись в чужие лохматые волосы, пытаясь их оттянуть. Сынмин из последних сил боролся с желанием опустить голову парня ещё ниже, чтобы толкнуться поглубже в глотку. Джисок что-то промычал, не выпуская член изо рта. По стволу пробежала лёгкая вибрация. Колени бесконтрольно задрожали. Сынмин сдавленно зарычал, откинув голову на спинку сиденья. Прикрыв веки, он пытался глотать воздух. Отчаянно. Быстро. Как рыба, выброшенная на берег. Глотку Джисока наполнила вязкая жидкость. В горле запершило, а из глаз хлынули слёзы. Стало горько. Парень сумасшедше улыбнулся, довольно вытирая опухшие губы. Озорной взгляд смотрел снизу вверх, оглядывая Сынмина, чьи брови свелись к переносице. Лоб его был весь мокрый от пота. Грудная клетка ходила ходуном, будто сломанный лифт. Дышал он тяжело, словно умирающее животное, попавшее под когти хищника. И какое же удовольствие доставляло понимание, что с ним это сделал Джисок. Вернувшись на пассажирское кресло, Джисок, не отрываясь, смотрел на Сынмина, что с покрасневшим лицом натягивал на себя джинсы. — И чего ты туда сел? Иди ко мне, — ладони приглашающе похлопали по бёдрам. Джисок покорно послушался, запрыгнув на чужие колени. Улыбка не переставала сводить щёки. — Тебе понравилось? — Очень. Я даже не ожидал, что это будет настолько приятно. — В следующий раз отсос с тебя. Сынмин ярко рассмеялся, обнажая белые зубы. Джисок не мог отвести взгляд. Какое же чертовски красивое зрелище. — Обязательно. А теперь поцелуй меня, — парень потянулся к лицу напротив, встречаясь губами с ладонью. — Я только что сосал твой член. Тебе нормально? — Мне так похуй, ты бы знал. — Давай не материть, — Джисок тихо хихикнул и потянулся за поцелуем. Пальцы огладили горячие щеки. Сынмин нежно сминал мягкие губы, стараясь через поцелуй выразить свои чувства, свою любовь и привязанность. Словами всё невозможно было передать. Не существовало таких слов в принципе. Даже простое «люблю» казалось банальнее некуда. Любил Сынмин свою машину, «Балтику четвёрку», заброшенный коровник, майскую сирень. Джисок же был для него чем-то большим. Горячим чаем в мороз минус сорок. Белым бинтом, сдерживающим кровавый фонтан, что бил прямо из сердца. Он был спасательным кругом в дырявой лодке, которую поглощало голодное море. Без него трудно было представить существование. Джисок был причиной держаться. Джисок был причиной, почему Сынмину хотелось дожить хотя бы до тридцати. — Погоди. Мне жарко, — олимпийка, что покоилась на худых плечах, тут же полетела на заднее сиденье. — Мне тоже, — следом полетела и тонкая кофта. Внизу живота завязался узел. Джисок, конечно, видел Сынмина без футболки. И не раз. Как минимум весь позапрошлый июль они вместе проводили на местном озере, не вылезая из воды. Жара стояла тогда смертоносная. Но сейчас всё было иначе. Джисок мог безнаказанно пялиться, трогать, целовать. Делать всё, что только захочет. Это возбуждало безумно. — Какой же ты красивый. Сынмин мягко улыбнулся и оставил лёгкий поцелуй в уголке пухлых губ. — Ты у меня тоже красивый. Очень. Смущение охватило покрасневшее лицо. Джисок переместил свой взгляд на оголённый торс, что уже оглаживала мягкая ладонь. Если бы парень умел рисовать, он бы точно попросил Сынмина попозировать ему обнажённым. Такое искусство хотелось воссоздать на бумаге, поставить в рамку и любоваться. Бесконечно любоваться. Пока глаза не лопнут. Сынмин забрался пальцами под колючий свитер, бесстыдно трогая чужой впалый живот. Губы его прошлись поцелуями по тонкой шее. Правое ухо Джисока охватило горячее дыхание. Тихий шёпот участил и без того бешеное сердцебиение. — Могу снять? Я бы тоже хотел на тебя посмотреть. Джисок нервно сглотнул вязкую слюну и послушно кивнул. Стало одновременно прохладно и жутко жарко. Привыкшее к шерсти нагое тело резко зачесалось. Хотелось скрестить руки и провалиться сквозь землю. Но влюблённый взгляд, устремлённый на Джисока слегка успокаивал. Губы Сынмина безостановочно покрывали покрасневшую от свитера кожу влажными поцелуями. Ладонь накрыла чужое возбуждение. Волосы на макушке почувствовали рваный выдох. Сынмин перехватил ртом чужое тяжёлое дыхание, сминая член через брюки. — Будет лучше, если ты их снимешь. Зрачки Сынмина поймали неуверенный взгляд. Джисок нервно закусил губу. Трясущиеся от возбуждения пальцы с трудом расправились с пуговицей. Стянув штаны вместе с бельём, Джисок поудобнее устроился на чужих бёдрах. Стыд окрасил лицо в ярко-розовый оттенок. Сил смотреть в глаза напротив не было. — Ты чего? Засмущался, что ли? — Конечно я засмущался, дурак. Что за глупый вопрос? Я сижу у другого парня на коленях, ещё и без трусов. Мне кажется, такое положение смутило бы практически каждого, нет? — Слушай, тебе нечего стесняться. Это всего лишь я. Хорошо? Джисок неуверенно кивнул, прикрывая глаза. Сынмин накрыл мягким поцелуем пухлые губы. Его рука коснулась теплом возбуждённой плоти, поглаживая набухшую головку большим пальцем. Джисок дёрнулся от непривычных приятных ощущений. Дрожь прошла по телу, точно ток по оголённому проводу. Губы Сынмина ловили вибрацию от сдавленного мычания. Тонкие пальцы оглаживали спину, пересчитывать подушечками каждый позвонок. Джисок прервал влажный поцелуй и ухватился руками за чужие широкие плечи, утыкаясь носом в шею Сынмина. Впалый живот рвано взмывал вверх, то и дело обнажая острые рёбра. Сынмин только сейчас заметил, как парень сильно похудел с их последней встречи. Желудок неприятно потяжелел, будто его набили ржавыми гвоздями. Сынмин точно об этом позаботится, но позже. Ладонь плавно водила по стволу, выбивая из чужого рта едва слышные всхлипы. Хотелось дразнить. Бесконечно. Чтобы Джисок сам толкался в руку, чтобы скулил, метался, кусал сынминову кожу до кровавых зубастых следов. Но тот лишь умоляюще просил продолжать. Горячие пальцы сильнее сжались вокруг члена. Движения ускорились, стали более резкими. Джисок весь дрожал, как брошенный котёнок, ласково тёрся носом о ломкие светлые волосы. Голос Джисока всегда был до безумия мягким, милым, игрушечным даже. Но когда тот громко стонал, до хрипотцы, прямо в ухо, у Сынмина кишки наизнанку выворачивались. Хотелось записать это на кассету и слушать. Слушать, не переставая, пока перепонки не взорвутся. — Чёрт… — ногти до посинения сжали бледную кожу. На плечах точно останутся следы. Джисок протяжно заскулил, изливаясь на чужой живот. Джинсовая ткань быстро впитала несколько капель спермы. Тело Джисока мгновенно расслабилось и обмякло. Спина с хрустом разогнулась и откинулась назад, почувствовав на коже холод шершавого пластика. Под позвоночником что-то прогнулось. Послышался оглушающий звук клаксона . — Блять! — парни с криками подскочили на месте, разбудив наверняка всех живых существ в поле. Даже черви, кажется, заползали быстрее. Сынмина прорвало на громкий смех. — Не думал, что ты в первый раз будешь настолько громким. — Я тебя сейчас ударю, придурок. У тебя есть салфетки? — оглядев чужой оголённый торс, перепачканный в белой жидкости, Джисок тяжело вздохнул. — Прости. — Да ничего страшного, сейчас вытрем. Сынмин закопошился в кармане пассажирского сиденья, извлекая стопку цветастых салфеток в целлофановом пакете. — Это что, тюльпаны? Ты будешь вытирать мою сперму салфетками с тюльпанами? В этот раз на смех прорвало уже Джисока. — Салфетки как салфетки. Давай не докапывайся. Взгляд упал на беззвучно тикающие наручные часы. Длинная стрелка безостановочно плавала по чётко выгравированным цифрам. Минутная застряла на цифре шесть. Без тридцати минут полночь. — Уже почти двенадцать, кстати. По-хорошему, тебе уже пора домой. Джисок застыл на месте. Искры в глаза завяли, сдохнув от гнилого разочарования. Послышался жалобный вздох. — Как быстро… Ладно, погнали.

***

Ехали они молча. Сынмин смотрел вдаль, напряжённо удерживая руль в ладонях, а Джисок, не переставая, смотрел на Сынмина. Красивого до безумия. Хотелось вышить его портрет серыми нитками на обратной стороне век, чтобы видеть каждый раз, когда темнота накрывает зрачки. Тогда желание Джисока точно бы исполнилось. Тогда Сынмин точно был бы всегда рядом. Тихий двор встретил автомобильные фары возбуждённым шелестом листьев. Шестёрка послушно остановилась возле уже слегка полысевшей берёзы. Мотор затих, оставляя парней в полной тишине. Оба сидели, не двигаясь. Никто из них не хотел прощаться. Бледную кисть Сынмина накрыло холодом чужих пальцев, что нежно огладили худые костяшки. — Ну, я пошёл, наверное. Пальцы сжали маленькую руку в жадной хватке. — Погоди. Ты свободен в следующую субботу? — глаза горели преступной надеждой. — Для тебя я свободен каждую субботу, Сынмин. — Тогда поехали ко мне на выходных. Я приготовлю тебе что-нибудь вкусное. Можем посмотреть вместе фильм. Хочешь? Пухлые губы растянулись в нежной улыбке. Глаза предательски заблестели солёной влагой. Голос слегка задрожал. — Конечно я хочу, что за глупые вопросы ты постоянно задаёшь? Джисок резко захватил чужое тело в крепкие, удушающие глотку, объятья. Если бы Сынмин задохнулся прямо сейчас, он бы ни о чём не жалел. — Пожалуйста, не исчезай так надолго больше. Мне правда без тебя очень тяжело. Звони мне хотя бы иногда по вечерам, ладно? — Конечно. Извини меня, — единственное, что смог извлечь Сынмин из голосовых связок. — Ты ещё помнишь мой домашний? — Лучше, чем дату рождения моей матери. Джисок ярко засмеялся, выпуская горячие капли из глазниц. — Сынмин? — Что? — Я люблю тебя. Это был второй раз, когда Джисок сказал это вслух. — Я тоже тебя люблю. Очень сильно. Для Сынмина же это был первый, но далеко не последний. — Ну что, до субботы? — До субботы. Дверь автомобиля громко захлопнулась, впуская внутрь свежую уличную прохладу. В носу неприятно защипало. Хотелось выкурить пару-тройку сигарет, да только пачка покоилась в бардачке совершенно пустой. Вместе с потушенным бычком и ярко-фиолетовой упаковкой вырвиглазного оттенка. Сынмин оглядел тёмный салон. Куча салфеток валялась где-то под сиденьем. Пустые бутылки торчали из карманов сидений. После встреч с Джисоком шестёрка превращалась в помойку, но её даже убирать не хотелось. Ведь каждый раз весь этот мусор навевал приятные воспоминания, которые мотивировали Сынмина прожить ещё одну неделю. Парень открыл окно, жадно втягивая аромат родного двора. Вокруг не было ни души. Покой нарушало лишь привычное крысиное шуршание в зелёных мусорных баках. Резкие порывы ветра подхватывали жёлтые листья вверх, ударяя их о закрытые деревянные окна. Уши наполнила до боли знакомая мелодия. Это струны ржавых решёток напевали колыбельную детям панельных домов. На душе мгновенно стало легко и по-домашнему ветрено. Мальчик с хищными оленьими глазами сегодня будет укутан спокойным сном. Когда-нибудь под эту колыбельную их похоронят. Всех до единого. Сынмина, Джисока, парня с лицом песчаной мышки, их родителей. Оставалось надеяться, что это время придёт не очень скоро. Сынмин хотел дожить хотя бы до тридцати. Хотя бы до следующих выходных. Хотя бы до следующей субботы. — До субботы, — вышло из приоткрытых губ, словно молитва. Ключ зажигания повернулся. Породистая шавка ласково зарычала. Сынмин сегодня тоже будет спать спокойно. Впервые за чёртов месяц.