Цитадель пустынных псов

      — Сабу жарко.       Аль-Хайтам оторвался от бумаг, заслышав, наверное, десятую жалобу за последний час. Это мешало сосредоточиться так же, как проклятая жара. Ему тоже было некомфортно. Щенку, что лежал на полу, можно было только посочувствовать: тот не мог облегчить страдания, сняв с себя шкуру. Сайно и тот таскался в одной футболке, которой пришлось поделиться, опять-таки, из своего гардероба, ибо ни за какими шмотками для него в такую погоду они, разумеется, идти не собирались.       В Сумеру наступила «адова неделя» — период засухи и аномально высокой температуры, выносить которую могли с трудом даже местные. Пустынники и те не совались к ним в такое время, ибо влажный воздух, в отличие от сухого, что царил в пустыне, душил с непривычки. Признаться, аль-Хайтам в кои-то веки был рад нынешней возможности безвылазно сидеть дома, выходить даже на кратковременный перекур было подобно тому, как если б он самовольно сунулся в жаровню.       Аль-Хайтам утёр влажный лоб и нахмурился, попробовав вернуться к начатому. А ведь совсем недавно он не гнушался щеголять по дому в чём мать родила, — имел право в своём-то доме. Но теперь не мог, равно как не мог позволить себе лечь где-нибудь в тени и ничего не делать. А всему одна причина — мальчишка…       Вчера от Тигнари пришли вести. Да ещё какие! Прошло больше двух недель с его визита, и вот, наконец, начались первые сдвиги по делу Сайно. Аль-Хайтаму предстояло разобраться с целой кучей различных бумаг, начиная с архивных данных о когда-либо живших или бывавших на их землях людях с геном анимализма (в частности обладателей Глаза Бога) и заканчивая (внезапно) новостными сводками.       Они таки отталкивались от наличия у Сайно способностей, превышающих человеческие. По крайней мере это хотя бы отдалённо напоминало стоящую зацепку.       Сводки гласили о пропавших детях и подростках, так и не найденных за последние двадцать лет. Были даже те, что публиковались в иных странах Тейвата. Одним Архонтам известно, как и откуда Тигнари сумел их раздобыть, но это и вправду могло дать плоды. А могло и не дать, из-за чего аль-Хайтам раздражался и время от времени задавался вопросом, на кой чёрт он тратил на это силы.       Что до архивных записей, так те и вовсе ни о чём не говорили. Ну анималисты, ну приурочены к элементу Электро… Что дальше-то? Рыть информацию на каждого? Аль-Хайтам понимал, что это заведомо безрезультатные попытки. Нужна была какая-то система, какой-то план действий. Где и кого искать? Каким образом? Часть этих людей давно мертва, другие покинули страну, третьи — жили припеваючи и детей никогда не теряли.       В пору было копать информацию на тех, что либо были проездом в Сумеру, либо мигрировали, и именно это составляло главную трудность. Как разузнать о людях, если те даже не жили здесь, в шаговой доступности? Без адресов, без уверенности, что они вообще ещё живы? Аль-Хайтам не был детективом, не мог отлучаться надолго и, само собой, не мог просить о помощи кого-то на стороне. Действовать за спиной у Академии нужно с предельной осторожностью, а оттого и действия его были лишены свободы. То, что Тигнари влез в архив и снял копии всего этого добра, уже было за гранью дозволенного.       В общем, пока что никаких просветов не намечалось. Один сплошной тупик.       И тем не менее, аль-Хайтам старался не терять надежду.       Среди пропавших детей нашлись те, что потенциально могли подходить — в основном сыновья пустынников и кочевых торговцев. Вот только большинство из них имело абсолютно не схожие внешние приметы. Аль-Хайтам просмотрел свыше полусотни сводок, и лишь пару из них отложил, чтобы позднее изучить внимательнее — одну из местного издания и одну из Ли Юэ.       Оба дела о пропаже были закрыты за неимением улик, то бишь за стандартное время поисков — двадцать один день — не было найдено никаких следов пребывания детей на территории Сумеру. Но и мёртвыми их не признали, — уже хорошо. Были все шансы выйти на тех, кто заявлял о пропаже, и выяснить подробности из первых уст. Как и когда — пёс его знает, но у аль-Хайтама не было иных вариантов.       — Мне тоже жарко, — донеслось протяжно со стороны. В который раз. Сайно явно не любил игнорирование.       — Что я, по-твоему, могу сделать с этим? — резко откинув бесполезный лист с чьей-то скудной биографией, аль-Хайтам прикрыл лицо ладонью.       Глаза болели. Спина от долгого сидения затекла. Мальчишка жужжал над ухом. Жара сводила с ума. Словом, чудный денёк намечался…       — У людей бывают штуки, разгоняющие воздух. Я видел их в постоялых дворах, — Сайно малость надулся. Не ожидал столь резкой реакции.       Он вообще в последнее время был довольно настырным, таскался за куратором хвостом по всему дому и всё пытался вовлечь в свою странную деятельность. Аль-Хайтам сперва отмалчивался с непривычки, однако Сайно не отставал. Так, каждое утро у них начиналось с нелепых разговоров за завтраком, вроде расспросов о том, как резать по дереву или почему аль-Хайтам носил наушники на выход.       Очевидно, мальчишке было скучно. Даже Саб не помогал, хоть Сайно и занимался своеобразной дрессировкой с того дня, как Тигнари смог обнаружить слабый, но таки имевшийся у пса слух.       Вне сомнений, Сайно нуждался в смене обстановки. От скуки до апатии рукой подать, аль-Хайтам это по себе знал. Даже психолог не отметил никаких противопоказаний к выходу Сайно в люди, разве что порекомендовал начать с менее оживленных мест и тесно сопровождать (ходить за ручку, видимо, чем аль-Хайтам навряд ли будет заниматься).       Проклятая жара заставила сменить планы. На улицу ходу не было. А потому Сайно на неопределённое время был вынужден и дальше сидеть в четырёх стенах и методично капать на мозги своему куратору.       Таки диво дивное. Сайно практически не боялся его, хотя по-прежнему не терпел громких восклицаний и излишне близкого контакта. Вот и сейчас, когда в пору было бы промолчать и не лезть, он лишь с обидой глядел исподлобья (с обидой, чтоб его!), но не бросался наутёк и даже не дёргался.       Аль-Хайтам не был уверен, что чувствовал по этому поводу. Было отрадно, что пацан оттаял, это да. Сайно в целом радовал его своими метаморфозами. Он был неловким в бытовых вопросах и нестабилен сам по себе, но не создавал проблем как таковых (нарочно, по крайней мере). Худшие ожидания не оправдались.       Однако. Были и нюансы. И касались они отнюдь не Сайно. Вернее, касались не напрямую, а, скорее, лишь сводились к нему. Источником проблем внезапно оказался… сам аль-Хайтам. И проблемы эти были довольно деликатного, крайне неоднозначного и личного характера.       Всё дело в том, что устоявшийся порядок вещей — это та нить, за которую люди цепляются как минимум на уровне инстинкта самосохранения. Действуешь по накатанной, трижды проверенной схеме — значит, обречён на успех и безопасность.       Именно поэтому людям так сложно приспособиться к резким и радикальным переменам. Именно поэтому Сайно пришлось так тяжко, когда его насильно запихнули в совершенно непривычную для него среду. И именно поэтому аль-Хайтаму становилось всё больше и больше не по себе с каждым новым днём, проведённым в обществе мальчишки.       Ведь аль-Хайтам привык к бремени одиночки. Ведь аль-Хайтам зарёкся думать о себе, во-первых, как о первоклассном солдате, во-вторых, как о сухом, весьма не жадном до социальных игр человеке, и лишь, в-третьих, как о типичном члене их больного общества, которому тоже иногда хочется.       Хочется, чтобы однотонный поток мыслей и расчётов заглушило что-то стороннее. Хочется разговоров ни о чём. Хочется выпить в компании сослуживцев, обсудить последние сплетни, дотащить пьяного друга до дома, выслушать причитания по поводу их намечающейся «алкогольной комы» и, счастливо отмахнувшись, свалиться без сил в чужую постель, чтоб наутро проснуться с больной головой и поющим сердцем. А, главное, не в одиночестве.       Аль-Хайтам так давно не чувствовал себя причастным хоть к чему-то по-человечески простому. Мир вокруг менялся, люди — тоже, но аль-Хайтам, казалось, не поспевал за ними. Друзья сходились, расходились по разные стороны, строили семьи, постепенно оседали, всё чаще отдавали предпочтение домашним стенам заместо стен трактира или постоялого двора. Запах свежей выпечки вместо алкогольных паров, вечерний просмотр кино вместо гуляний до утра, детские крики вместо развесёлых песен под окнами недовольных гражданских — таковы их новые радости жизни.       Их привычное и устоявшееся менялось. Кажется, им даже нравилось.       Аль-Хайтам мог только наблюдать со стороны и недоуменно хмурить брови. И это выбирали люди, приправляя сверху горделивым и горьким «повзрослели»? Аль-Хайтам в гробу видал такое взросление, если то заключалось лишь в однообразной рутине семейных обязательств.       Но ведь и он уже был далеко не мальчик. Отчего ж его не затянуло в ту же пучину, что и других? Отчего он чувствовал себя где-то между, будто неприкаянный? Ему ведь чего-то не хватало. Чего-то важного. Быть может, даже кого-то. Кого-то конкретного? Едва ли. Иногда аль-Хайтаму и вовсе казалось, что он всё выдумал, чересчур увлекшись наблюдением за чужим — за тем, что ему, в сущности, и не надо было, но чего всё равно хотелось ввиду жадной человеческой природы. Чтоб как у всех. Чтоб знать, что упускал.       Но все продолжали двигаться вперёд, тогда как аль-Хайтам оставался в полной, непоколебимой статичности. Иронично, однако. Он — тот, кто большую часть времени пребывал в движении, под гнётом риска и опасности, скучал и порой пребывал едва ли не в апатии от ощущения неполноценности жизни. А они, домоседы и семьянины, вели себя так, будто ничего лучше в их жизнях и быть не могло.       Вот поэтому аль-Хайтам всей душой ненавидел социальные игры. Он банально не понимал их правил. Не видел целей. Не знал, в каком направлении ходить, чтоб дойти до финиша.       Дело лишь осложнило появление Сайно.       Этот мелкий проныра не давал забыть о себе ни на секунду, его присутствием, казалось, пропиталась каждая стена в доме за какие-то две-три недели.       Аль-Хайтам предполагал, что кураторство будет утомлять его, и не прогадал: порой оно утомляло настолько, что по наступлении ночи он толком не мог ни о чём думать, падая на кровать и тут же засыпая сном без сновидений. Аль-Хайтам знал, что будет сложно, и оказался прав: за Сайно нужно было смотреть в оба, дабы тот не подорвал дом на воздух, случайно опрокинув газовый баллон, и не поранился, решив без страховки пролезть на крышу, дабы посмотреть на гнездившуюся там птицу.       Аль-Хайтам узнал, каково это — смотреть за кем-то в разы менее состоятельным, почти ребёнком, и остался под крайне дурным впечатлением. Он в очередной раз убедился в том, что и под угрозой смерти не выбрал бы такую участь заместо независимой от подобных хлопот жизни. Уж лучше до талого проработать на Академию, посвятить себя государству и военному долгу, прослужив на благо общества, и умереть в расцвете сил в ходе очередной миссии (хотя не очень-то хотелось), чем осесть и покрыться плесенью, попутно растратив последние нервные клетки на чьё-то али даже собственное нерадивое чадо.       И всё бы ничего, если б не было столь жёстких противоречий, на какие натолкнулся аль-Хайтам.       Ведь Сайно привнёс в его жизнь не только лишние хлопоты. Сайно внезапно оказался… весьма увлекательным, если можно так выразиться.       Аль-Хайтам с удивлением обнаружил, что, несмотря на всю свою проблемность, Сайно ничуть не раздражал его и, в общем-то, ни разу не доставил взаправду серьёзного дискомфорта. Аль-Хайтаму было неловко это признавать, но с появлением Сайно он забыл о том, что такое скука в свободные от миссий одинокие вечера, равно как и само понятие одиночества. Да, порой ему жутко не хватало приватности, но он, наученный тяжёлым опытом долгосрочных командных миссий, не сильно страдал по этому поводу.       Более того, наблюдать за Сайно оказалось не менее интересно, чем изучать древние свитки, добытые из вековых гробниц. Мальчишка вёл себя отлично от кого бы то ни было, кого когда-либо встречал аль-Хайтам.       Он дивно двигался, ловко лавируя между предметами, но часто забывал о небольших габаритах пространства и то и дело бился руками и ногами о мебель, отчего вечно был в синяках, как какой-то уличный побитый беспризорник. Он не заботился о внешнем виде как таковом, но дорожил своими волосами и трясся над ними с гребнем с четверть часа каждые утро и вечер, будто дикая кошка, готовая вылизывать шерсть, пока не отнимется язык.       Он любил наблюдать за готовкой и помогать по мере возможностей. Он нюхал специи, будто изучал их на предмет яда, разглядывал и трогал кухонную утварь, точно находил ту гениальным сотворением рук человеческих. Не любил, когда заставляли заправлять постель, хотя аль-Хайтам с горем пополам научил его складывать одеяло по-человечески. Не любил запах одеколона, но явно остался в восторге от шампуней и гелей с цветочным ароматом и, кажется, лил те в неоправданно больших количествах, о чём свидетельствовали подозрительно быстро заканчивающиеся пузырьки.       Он ненавидел прикосновения со стороны, но часто касался сам. Видимо, трогать Сайно нравилось куда больше, чем когда трогают его, хотя обычно тактильная тяга у людей имеет направление в обе стороны. Он не любил прямого зрительного контакта и начинал нервничать всякий раз, когда оказывался под излишне длительным прицелом чьих-то глаз, будь то психолог или куратор. Зато любил рассматривать аль-Хайтама вблизи, пока тот делал вид, что совершенно не замечает этакого бесцеремонного любопытства.       Словом, Сайно любил всё то, чему сам категорически не желал подвергаться, однако назвать такое поведение наглостью либо капризностью язык бы не повернулся, — уж больно много непосредственности было в его действиях.       Пережив первичное неприятие к радикальным переменам, Сайно начал открываться с различных и весьма неожиданных сторон. И аль-Хайтам, сам того не замечая, невольно оказался вовлечён и крайне заинтересован этаким неизведанным экземпляром, собственно, как и полагается пытливой натуре учёного.       Ему, несмотря на нюансы, нравилось то, какими стали его нынешние будни, странные и непредсказуемые, но мирные и увлекательные. Даже долгое сидение на одном месте удручало всё меньше, — как оказалось, для того, чтобы приносить пользу и не умирать со скуки, вовсе не обязательно носиться по лесам и пустыням, подвергая себя постоянной опасности. Аль-Хайтам малость скучал по состоянию перманентного спешного движения, однако ни разу не смог даже гипотетически допустить мысль о том, чтобы отказаться от кураторства и попросить о замене поручения. И дело тут было даже не в открывшихся перспективах на корню изменить неугодный ему порядок в прочной системе Академии.       Просто аль-Хайтам наконец-то почувствовал, что сдвигается с мёртвой точки. Что в его жизни наконец-то что-то пошло не по накатанному плану, что-то менялось, сам вкус жизни менялся, и ощущение той самой дурацкой, неопределенной статичности начало понемногу отступать. А надо-то было всего лишь на время переодеться с военного в гражданское и отбросить устав до поры до времени, заменив тот на справочник по психологии для адаптации особо оторванных от социума юнцов.       Это даже доставляло удовольствие. Само общение с Сайно — то, с чем аль-Хайтам навряд ли когда-то сталкивался, а их взаимоотношения выстроились так, как ни с кем другим. Аль-Хайтам не примерял на себя ни роль наставника, ни, упаси Архонты, родительское бремя. Аль-Хайтам просто был рядом и делал свою работу.       То, что по итогу к этой работе внезапно примешались эмоции, притом не только с его стороны, воспринималось им как данное. Да, он находил взаимодействие с причудливым недорослем увлекательным. Да, этот недоросль, кажется, тоже проникся к нему если не симпатией, то доверием. Да, таскался за ним, как хвост, и решил, что может донимать то расспросами, то внезапными приступами болтливости (в частности потому что аль-Хайтам зачем-то позволял это делать).       Вот так уж сложилось. Аль-Хайтам не хотел менять этот расклад, покуда тот не создавал по-настоящему больших сложностей. Его смущало лишь одно — собственный ступор перед открывшимся новым миром, непознанным, но таким интересным. Жить под одной крышей с кем-то, кто не был ни полноценным соседом, ни сослуживцем в общей казарме. Быть для кого-то опорой — личной, а не в виде гаранта военной безопасности. Наставлять, а не приказывать; быть авторитетом, вызывающим доверие, а не командиром, внушающим страх. Эти новые роли на сцене повседневности жуть как нравилось примерять. И наблюдать за тем, как меняется чужая личина в этой увлекательной постановке — тоже.       Говоря коротко, аль-Хайтам, кажется… привязывался к Сайно.       И вот это-то ему не нравилось. Не процесс, а сам факт. Ведь привязанности — самая большая уязвимость после физических травм, а то и вовсе худшая из возможных. Привязанность делает слабее, заставляет ссылаться на нужды и интересы того, к кому её испытываешь, при принятии важнейших решений, отчего двигаться вперёд без оглядки становится невозможным.       Могло сложиться так, что Сайно решат забрать, передать кому-то другому, запихнуть на военные курсы али попросту избавиться от него как от неоправданно сложного для «разработки» объекта. Прежде аль-Хайтам посетовал бы в очередной раз на методы Академии, покачал бы головой и, быть может, даже сочувственно посмотрел Сайно вслед, — нынешний же он не отдаст мальчишку без боя, и всё тут. Не теперь, когда знает его; не тогда, когда тот подпустил его к себе настолько близко, что казалось, будто он за этим пацаном приглядывает минимум с пару лет.       Сумасшедший прогресс для чуть менее, чем одного месяца. Но и его может оказаться недостаточно для Академии. Что тогда случится, аль-Хайтам думать не хотел, но ввиду привычки продумывать ходы наперёд не мог отделаться от подобных мыслей, — и мысли эти угнетали похуже изнуряющего солнца, обжигающего хребет и затылок.       — Давай искупаем Саба? — внезапно вбросил Сайно, не продержавшись и пяти минут в тишине. Его любопытный нос тем временем лез в документы.       Сайно выглядывал из-за плеча аль-Хайтама, не боясь схлопотать оплеуху за излишнюю настырность. А зря. Именно сегодня аль-Хайтам словил что-то вроде лёгкого приступа дисфории: работа не делалась, книги не читались, готовка не готовилась, и даже в кресле ему спокойно не сиделось. Он терпеть не мог жару, хоть и был привыкшим. А ещё он терпеть не мог, когда в его рабочий процесс кто-то вмешивался. До сегодняшнего дня Сайно не рисковал лезть к нему, пока он занимался своими делами, хотя аль-Хайтам не выставлял запрета как такового. Можно было бы уйти в кабинет, туда-то вход для Сайно был под запретом, но, ей богу, тогда он точно задохнётся насмерть. Здесь, в просторной гостиной, хотя бы имелся ход на веранду во всю внешнюю стену, пребывающий нараспашку теперь даже по ночам. Прикупить, что ли, шторы ещё и для него, а то солнце такими темпами и выжженной паркетной доски не оставит…       Вздохнув, аль-Хайтам смиренно отложил все бумаги в сторону. Всё равно последние полчаса ему было невмоготу просматривать всю эту макулатуру, уж очень он сомневался, что та вообще хоть чем-то способна помочь.       Вот бы Сайно просто чудесным образом взял и заговорил… Но для этого ему придётся вспомнить глубокое детство, и не факт, что этого можно достичь без грубого вмешательства в работу его памяти и психики. А оно ему ну вот вообще сейчас не надо.       — Не думаю, что купание поможет. Его шерсть густая, как щётка, мы его только намочим, но не охладим.       Таки да, пёс, что по задумке грозился вырасти в пустынного шакала (у аль-Хайтама до сих пор дёргался глаз от этой мысли), был подозрительно пушистым, будто являлся помесью шакала и какого-нибудь длинношерстного пса либо волка. Аль-Хайтам разок сдуру назвал его «бракованным», за что получил от Сайно целый экскурс по поводу того, какие шакалы бывают, и что щенки, между прочим, имеют более густую шерсть, особенно если растут без матерей, ибо не могут греться в её гнезде и бла-бла-бла. Аль-Хайтам тогда, во-первых, зарёкся более не комментировать пса и его жизнедеятельность без надобности, а, во-вторых, уверился в том, что знания подопечного превышали понятие общей осведомлённости. Откуда-то он надыбал уйму этой информации, и откуда именно — загадка, разгадать которую хотелось пренепременно.       — Но ведь ему жарко! — и вновь этот тон, наполовину капризный, наполовину упрямый. Архонты, дайте терпения…       — С мокрой шкурой ему станет только хуже.       — Тогда нужно постричь, — быстро сориентировался Сайно.              Аль-Хайтам возвёл взгляд к потолку. И кто его за язык тянул… Ведь мог же отправить пацана в ванную, купать своего зверя в тазу, — это заняло бы его на какое-то время. Видать, от жары уже и мозги поплыли.       Делать нечего, пришлось отправляться на поиски ножниц. Сайно притащил было кухонные, но аль-Хайтам едва не зашипел на него: «Мы ими зелень режем, ну!», — на что Сайно уже привычно надулся и почти сразу же позабыл об обиде, едва получил поручение найти полотенца — те самые, что испортил Саб в первые дни своего пребывания в доме, с тех пор они официально считались его собственностью.       Стригли в четыре руки: Сайно держал без конца вырывающегося Саба, пытаясь утихомирить его мягкими хлопками по толстым бокам (в отличие от хозяина, отъелся тот быстро и знатно), а после очередного грубого мотка собачьей головы сдался и банально перехватил пса за шкирку, чтоб не дёргался. Аль-Хайтам же решил отнестись к этому делу как к поручению низшего ранга, коими занимался в далёком прошлом, ещё когда был младше Сайно лет этак на шесть-семь, и методично орудовал ножницами.       Получилось даже сносно, разве что морду было решено не трогать — побоялись поранить, уж лучше напрячь Тигнари при случае, он это дело умел. Вся ванная была в шерсти, а уж когда они принялись за пункт «искупать», то ещё и оказалась затоплена: щенок полюбил воду, едва привык к постоянному мытью лап после прогулок, и не упустил возможности отыграться за устроенную без его ведома стрижку.       После Саба мылись уже они. Вернее, сначала аль-Хайтам отдраил всю ванную, пока Сайно сушил пса, а затем громогласно объявил, что занимает душ, наказал не разгромить дом в ближайшие полчаса и, наконец, с облегчением выдохнул.       Как ни странно, раздражение, охватившее его с самого утра, поутихло вопреки всему переполоху. Стоя под потоком прохладной воды, аль-Хайтам прислушался к себе и в очередной раз обнаружил, что внезапный фортель со стороны Сайно порядком отвлёк его, выступив в роли этакого контрастного события в течение мерного распорядка дня. А главное, никакого ощущения бремени. Дивное влияние, воистину…       Мысли ворохом неслись, сменяя друг друга. То, в какое русло они двигались, аль-Хайтаму не очень-то нравилось, но противиться им он не стал.       Этот маленький сыр-бор помог сделать внезапное открытие: Сайно, кажется, понемногу сокращал дистанцию. В ванной было тесно, вдвоём толком не развернуться, и неудивительно, что они не раз столкнулись локтями и жались впритык, пока хлопотали над псом. Удивительно тут только то, что Сайно никак не среагировал. Ни разу. Аль-Хайтам не стал об этом заикаться и не подал виду, что вообще что-то заметил. На этот раз Сайно, кажется, не просто не избегал контакта, а… будто делал первые пробы? Прощупывал грань? Его руки то и дело неоправданно часто сталкивались с ладонями аль-Хайтама, а его голые коленки в какой-то момент упёрлись аль-Хайтаму в бедро да так там и остались. Сайно то и дело кидался непонятными взглядами, будто проверял реакцию, но и это аль-Хайтам упрямо игнорировал.       Вне сомнений, кое-кто наконец-то заинтересовался новой социальной причудой.       Касания — это всегда интересно. Язык тактильности при отсутствии слов порой мог рассказать о многом. Аль-Хайтам напрягся бы при любом другом случае, но не сейчас. Для Сайно всё это — не более, чем очередная сфера познания себя и окружения. Он не вкладывает в это большего смысла, нежели простое человеческое любопытство. И это, опять-таки, забавно.       Напрягал разве что вопрос и так давно утерянной субординации. Им надо было строить хотя бы видимость оной, если не хотят нарваться. Наверно, стоило обсудить это, но пока что будто бы и обсуждать было нечего. Хотя… кое-что всё же стоило не просто обсудить, а скорректировать.       Откровенное игнорирование Сайно некоторых очевидных норм начинало напрягать: к примеру, полное отсутствие стеснения наготы. Само собой, это лишь привычка, однако со временем её однозначно придётся искоренить, ибо в обществе так не просто не принято, а вовсе запрещено. Сайно было бы смешно пробовать уличить в каких-либо извращённых проявлениях, — но лишь тому, кто знал о его особенностях. И если аль-Хайтам о них знал как не кто другой, то простой люд едва ли сделает Сайно скидку на его условную дикость. Да и аль-Хайтаму здорово перепадёт, стоит лишь раз проползти слухам: взрослый вояка держит в доме полураздетого юнца, где это видано! И плевать все они хотели на какие-либо нюансы. Аль-Хайтам их, в общем-то, не осуждал, ситуация со стороны и вправду казалась неоднозначной. Осуждал разве что любовь судачить о том, в чём толком никто не разобрался.              Поток мыслей прервался, когда на пороге ванной, без объявлений и стука, появился Сайно. Аль-Хайтам до того опешил, что завис на несколько секунд, тупо уставившись на мальчишку. Он тут, мягко говоря, был наедине с собой, это во-первых, а ещё совершенно голый и малость этим фактом смущённый, это во-вторых. Изо рта рвались ругательства, каких давно не звучало в этих стенах, но аль-Хайтам не спешил размениваться на любезности. Вправить Сайно мозги он всегда успеет, — разумнее будет дождаться от того каких-то объяснений. Вдруг что-то случилось?       — В чём дело? — сухо спросил он, заставив себя не двигаться. Стесняться наготы перед мальчишкой было бы попросту смешно, но вот за грубое вторжение в личное пространство хотелось как следует всыпать.       — Там пришли, просят тебя, — спокойно отозвался Сайно, кивнув себе за спину. Его лицо не выражало каких-либо явных эмоций, разве что голос выдавал напряжение. Кого бы там ни принесла нелёгкая, Сайно внезапному визиту навряд ли был рад. У них тут погром, пёс носится по дому, а его, вообще-то, положено прятать, да и Сайно банально не знал, как реагировать на чужаков.       Аль-Хайтам резко закрутил краник. Надо выходить.       — Сколько там людей? — спросил он, наскоро вытираясь. Вояки ждать не любили, и если это они, то скорее всего что-то стряслось: может, прорыв на границе или ещё какая напасть, где требуются лишние руки.       Но этот вариант пришлось отмести, когда Сайно коротко ответил:       — Один.       — Медик?       — Нет. Не знаю. Я не стал открывать, говорили через дверь.       Умный ход. Странно, что Сайно догадался. И что вообще заговорил.       — Что он сказал?       — Сказал, что вы знакомы. Попросил позвать, — Сайно замешкался, отведя взгляд.       Наконец-то. А аль-Хайтам всё ждал, когда до него дойдёт, что пялиться на то, как кто-то одевается, малость неприлично. Ещё одно проявление его странности, граничащей с бестактностью. С такими повадками пацан стопроцентно нарвётся на неприятности, едва окажется на свободе, и лучше бы только на мордобой, а не… нечто худшее. Ведь подобные жесты при желании можно считать за провокацию.       — Пса подержи, — кинул аль-Хайтам напоследок перед тем, как спешно выйти из ванной.       Толком не успел отчитать. А надо бы. Уж что-что, а врываться вот так на постоянной основе Сайно точно не следует привыкать: аль-Хайтам нервный, может и среагировать, не подумав. В нём вообще скопилось довольно много напряжения за прошедшие недели. Как бы ни было увлекательно наблюдать за мальчишкой, тот не мог компенсировать своей занимательностью то, что терял аль-Хайтам, находясь рядом с ним двадцать четыре часа в сутки.       Аль-Хайтаму хотелось расслабиться так, как он делал это до появления Сайно: не с книгой в руке, а как минимум с бокалом горячительного, и не со спящей собакой под боком, а с… кем-то, скажем, приятным на вид и угодным в общении. Аль-Хайтам ведь не робот, и в постоялый двор он наведывался не только за выпивкой и празднеством, но и с вполне очевидной целью: провести вечер, перетекающий в ночь, с пользой. Разовые связи — удел таких, как он, хотя не сказать, что в отношениях он был полный профан. Просто не сложилось. Но телу-то хотелось, страдает оно — страдает и разум. А с Сайно ему не то что ночь, а даже час-другой наедине с собой не светили, тем более за пределами дома. О том, чтобы притащить кого-то сюда, не шло и речи, хотя преград как таковых не имелось: никто всё равно не узнает, как не узнали о псе и визите Тигнари. Аль-Хайтаму банально не позволит совесть трахать кого-то с подопечным за стенкой, к тому же неизвестно, как тот мог отреагировать, увидев или услышав что-то не то. Сайно едва ли был знаком хоть с чем-то, что касалось секса: неосознанные влечения и возбуждение как физическое явление — максимум. Этот дурной пацан поди и удовлетворять себя не умел…       Аль-Хайтам от души чертыхнулся, откидывая все размышления. Половое воспитание он оставит на психолога, это уж точно. Ну, а сейчас было дело поважнее.       — Смотрите-ка, снизошёл!       — Твою-то мать, Кавех…       Аль-Хайтам сперва глазам не поверил, ибо то, что в разгар засухи Кавех дошёл до его дома на окраине города, да и вообще вылез из Гандхарвы — нонсенс. Этот неженка ненавидел загорать, потеть и носить короткий рукав. Повод для визита должен был быть действительно стоящим, иначе Кавех бы попросту не появился здесь, покуда жара не спадёт. И что такого стряслось, спрашивается? Аль-Хайтам спросил бы с порога, если б был уверен в том, что Сайно, оставленный без внимания и объяснений, не сотворит что-нибудь необдуманное. Кавех, дурачина, перепугал его своим внезапным появлением, а теперь голосил на весь дом, хотя ещё не успел пройти на порог. Всё прямо как в старые добрые…       Аль-Хайтам от души закатил глаза и раскрыл дверь шире, молча пригласив пройти внутрь. Вообще-то, он лукавил. Друга он был рад видеть как минимум потому, что загибался без нормального общения. С Сайно было интересно чисто с научно-наблюдательной точки зрения, но побеседовать с ним нормально по очевидным причинам не имелось возможности: аль-Хайтам, во-первых, не знал, как подступиться так, чтобы не бередить чужие душевные раны, кои всплывали то тут то там в виде рефлексов и нездоровых реакций на самые обычные жесты и слова, а, во-вторых, навряд ли смог бы раскрыться сам. Ей богу, он почти позабыл, каково это — материться через слово, не боясь задеть или смутить: Кавех, несмотря на безобидный внешний вид, имел словарный запас бывалого морпеха, коим не брезговал блистать вплоть до переезда. С появлением Тигнари он малость придерживался в узде, ибо лесной Страж хоть и не был ханжой, но подобного безобразия долго терпеть не мог (уши больно нежные, вот уж точно).       Аль-Хайтам вот тоже всё в приличного играл. В Академии нужно было держать лицо, в обществе — тоже, ибо знали его везде и всюду, могли как просто осудить, так и компромат собрать. Вот уж были бы хороши заголовки: «Главный дипломат города шлёт на три буквы неугодную сторону переговоров». И плевать, что переговоры — это стычки в пабе, а неугодная сторона — пьяные провокаторы, на которых ему порой доводилось вымещать злость с применением «особых» навыков договорной коммуникации.       Больше, чем по сексу, аль-Хайтам соскучился по добротному мордобою: уже хоть с мечом в пустыне, хоть на кулаках у чёрного входа в паб — без разницы. Тело требовало разгрузки. Ну, а пока её получит хотя бы жадный до живой беседы язык.       — На кухню, — аль-Хайтам подтолкнул Кавеха в плечо, указывая, куда идти, когда тот, пройдя в гостиную, уже хотел было заговорить со стоявшим там Сайно. Щенка в округе было не видать — молодец, пацан, быстро сориентировался.       — Эй, слышь! Дай хоть… — хотел было возмутиться Кавех, но тотчас был перебит.       — Потом, — с нажимом отрезал аль-Хайтам, толкая уже куда сильнее.       Не надо им с Сайно сейчас знакомиться. Сайно нужно время, чтобы прислушаться к чужаку, присмотреться к нему из-за угла, может, даже принюхаться, учитывая все особенности. Да и аль-Хайтаму не хотелось наблюдать за тем, как непутёвый друг будет нервировать мальчишку. Кавеха нужно было проинструктировать, прежде чем позволить приблизиться: не поднимать голос, не тянуть руки, не лезть с расспросами, не перегружать — словом, не делать всего того, что так любил делать Кавех при знакомстве с новыми людьми. Да и узнать, какой леший его сюда принёс, тоже было бы неплохо.       — Это он? Твой подопечный? — сходу напал с расспросами Кавех, едва дверь в кухню прикрыли. — Охренеть, я думал, там ребёнок совсем, а это пацан! Ну и угораздило же тебя!       — Ничего не говори.       — Мелкий, конечно, и худой, что жуть. Ты что, на голодном пайке его держишь?       — Херни не неси, — аль-Хайтам почти прошипел. — У Сайно истощение. И ему уже лучше.       — Са-айно, значит. И как оно?       — Не делай вид, что не вытряс из Тигнари душу.       — Ай, Хайтам, ну ты брюзга! Лучше моего же знаешь, Нари никогда не обсуждает своих пациентов. Врачебная этика, все дела…       — Пизди больше, мне голос твой приятен…       — Фу, как грубо! Я ведь и вправду переживаю за тебя. Ты и дикий юнец под одной крышей — даже звучит опасно!       — Он не дикий.       — Ага, то-то ты меня вытолкал из комнаты. Людей боится, да?       — Скорее, опасается. Хотя тебя и я бы испугался по незнанию.       — Пиздеть-то! Я — душка, а ты одним взглядом убить можешь. Ты уверен, что он опасается всех людей, а не конкретно тебя?       — Завались, будь так добр. Чай будешь? Со льдом.       — Чай, кофе, что покрепче… О! Это что, миски?       Точно. Про миски-то Сайно и не вспомнил, равно как про огромный пакет корма, стоящий в углу кухни. Мда… хороши конспираторы.       — У мальчишки есть пёс. Тигнари и об этом не рассказывал?       — Рассказывал, конечно, но… — Кавех как-то уж больно нехорошо усмехнулся, — я и подумать не мог, что ты будешь настолько благосклонен. Ты что же, и игрушки для него купил?       — Архонты… И зачем я тебе дверь открыл?.. — взмолился аль-Хайтам.       — Поди и лежанку притащил, а? — не унялся Кавех. — Хайтам! Да ты стареешь, приятель! С каких пор ты такой сентиментальный, м?       — С тех пор, как дикие лисы разнесли мне половину дома.       — Неужели? А мне казалось, тогда ты был готов поджарить их на ужин, лишь бы не напрягаться.       — Смотри, как бы я твой тощий зад не поджарил. Горелка у меня есть.       — Часто думаешь о моём тощем заде?       — Боги… с каждой встречей ты всё более невыносим.       — Нет, Хайтам. Это ты с каждой встречей всё больше теряешь хватку. Совсем расслабился.       — Расслабишься тут… У меня, в отличие от тебя, не курорт для влюбленных голубков.       — А кто тебе мешал вовремя соскочить со своей военной каторги? Сам же нос вечно воротишь, будто отношения — каторга похуже.       — Ты меня жизни пришёл учить?       — Да нет, вообще-то… Дело у меня к тебе. Ну, или у тебя ко мне, тут уж как посмотреть.       Аль-Хайтам мысленно выдохнул. Не любил он обсуждения такого рода. То, что в глазах друзей он был наполовину отшельником без личной жизни, он знал, но выслушивать советы по устройству этой самой жизни никогда не стремился, даже под рюмку горячительного. Сегодня он уже успел поломать себе мозг, на недели вперёд хватит.       — Я, собственно, по поводу твоего подопечного.       — Сайно?       — А у тебя и другие есть?       — Тц…       — Сайно, конечно! Во-первых, Тигнари попросил передать вот это, — с этими словами Кавех вытащил из-за пазухи тонкую стопку бумаг, перевязанную канцелярским жгутом.       Аль-Хайтам нахмурился, спешно переняв ту. Развязал, наскоро пролистал… И, если честно, ничего не понял. Вернее, не понял, какое отношение написанное имело к Сайно. В потрёпанной временем газетной вырезке говорилось о некоем «Выходце Вольфендома» — на первый взгляд, очередная сводка о пропавшем ребёнке, с разницей лишь в том, что того удалось найти. И что тогда, собственно, с ним делать, ежели тот однозначно не мог оказаться Сайно?.. Да ещё и с учётом указанной локации, коей оказался чрезвычайно далёкий от них Мондштадт.       Из примечательного была лишь подозрительная схожесть обстоятельств: ребёнка так же, как и Сайно, обнаружили в местных лесах, да не одного, а в компании диких зверей. Очередной дитя-Маугли. Совпадение или чья-то работа? Подозрительно. Вот только кому оно надо: обрекать несчастных сирот на выживание в нечеловеческих условиях, да ещё и в разных уголках Тейвата?       Аль-Хайтам толком не успел вникнуть, а уже окунулся в поток нескончаемых догадок, теорий и вытекающих вопросов. Стоило переключиться.       — Откуда у Тигнари это?       — Сказал, что кто-то из коллег подсобил, узнав об истории Сайно.       — Выходит, Тигнари подключил к поискам кого-то третьего… Не слишком обдуманный шаг.       — Либо обдуманный настолько, что стоил всех рисков. Ты же не думаешь, что Нари стал бы доверять кому попало?       Кавех помрачнел. Он и сам знал о рисках и о том, что в их деле нельзя было распылять важную информацию на кучу людей. Они и так жили как на пороховой бочке, каждый день ожидая вероятного предательства и последующей облавы. Идти против руководства всё равно что предать родину — именно так всё и выставят, если поймают их с поличным. Но ведь не мог Тигнари не понимать этого? Кавех отказывался допускать такую возможность. Лесной Страж всегда думал наперёд.       Аль-Хайтам тоже знал об этом. Знал, но унять паранойю не мог. Уж больно многое стояло на кону. Если их заговор вскроется, пострадает слишком много людей помимо их троицы. Каждый новый человек — плюс процент к вероятности того, что их раскроют раньше времени и беспрекословно подавят. И тогда всё окажется бессмысленным, включая жертвы, на которые все они шли ради долгожданных изменений.       — Я ничего не думаю, — заключил аль-Хайтам, подняв потяжелевший взгляд от бумаг. — Тигнари считает, что это дело имеет какое-то отношение к Сайно?       — Сказал, что есть некие совпадения, но его полномочий недостаточно, чтобы копнуть глубже.       — Значит, остальное за мной… — аль-Хайтам кивнул. Нужно будет выкроить время на изучение этих бумаг. У аль-Хайтама был полный доступ в архиву, включая уровень повышенной секретности. Очевидно, именно эти полномочия имелись в виду Тигнари, и именно они могли помочь продвижению дела. Понять бы ещё, в какую сторону копать…       — Ну, а во-вторых, — заметив смятение аль-Хайтама, Кавех поспешил переключить его внимание, — мне нужно взглянуть на браслет. Что-то мне подсказывает, что Академия умудрилась перепрошить его без моего ведома, несмотря на наличие патента.       — Есть повод так думать?       — Со слов Тигнари, у пацана ожоги. Так быть не должно. Да, токовый разряд задумывался как мера пресечения сопротивления, но… блядь, ну я не изверг, чтоб до такого доводить! — не сдержался Кавех, досадливо цыкнув.       — Думаешь, усилили?       — Нет, блядь, это я решил, что жарить заключённых электричеством — хорошая затея!       — Не злись. Я просто уточняю.       — Да нихрена не просто! Знал бы, как ублюдки относятся к заключённым — ни в жизнь бы не взялся за разработку. Конвой они, видите ли, совершенствуют. Меры обеспечения общественной безопасности, как же!       — Прекращай на себя наговаривать. Тогда никто не знал.       — Ну да… Думаю, насчёт другой проблемы ты и сам догадываешься.       — Прослушка?       — Она, родимая.       — Исключено.       — Уже успел проверить?       — Вроде того. Разбирать эту побрякушку я, само собой, не стал, но на наличие посторонних сигналов и частот проверил. Нас однозначно не слушают и с вероятностью в девяносто два процента не отслеживают.       — Девяносто два? — Кавех недоуменно нахмурился.       — Ну, знаешь, я тебе не радиотехник высшего разряда. Так что да, девяносто два.       — Допустим. На практике, как понимаю, тоже проверил?       — Ну… как понимаешь, устав я нарушаю. Пока без последствий.       Что правда, то правда. Не будь аль-Хайтам семи пядей во лбу, не было бы ни вылазки в лес на поиски собаки, ни послаблений и откровенных разговоров с Сайно, ни тайного визита Тигнари, ни даже необоснованного увеличения контрольного расстояния. Аль-Хайтам не пошёл бы на такое безрассудство, будучи осведомленным о том, что обо всём тотчас станет известно верхушке. Как ни странно, их не пасли. И это даже малость напрягало. Чтоб Академия — и никак не следила за работой исподтишка? Нетипично для столь крупной авторитарной машины. Видимо, аль-Хайтам и вправду обзавёлся безупречной репутацией в глазах руководства, иначе не видать ему ни подобной свободы действий, ни, вероятно, и самого кураторства. Выслужился, называется… Одно радует: когда действующему Верху придёт конец, то каждой шишке, сидящей у руля, будет вдвойне досадно от того, что «сбоем» в налаженной системе послужил именно аль-Хайтам.       — Идём, — твёрдо заключил аль-Хайтам, махнув рукой, — буду вас знакомить. Только, Кавех, — предостерёг он, прежде чем первым шагнуть из кухни, — говори тише. И не тяни руки без крайней необходимости.       — Укусит? — насмешливо бросил Кавех. Без иронии. Скорее, в попытке разбавить атмосферу, ибо сам наверняка переживал о предстоящей встрече.       — Он нервный, — пожал плечами аль-Хайтам, — может, и укусит, — добавил не без удовольствия.       Чтоб не расслаблялся.       Сайно, судя по всему, подслушивал, потому как сидел уж больно неестественно прямо, расположившись меж оконных створок, ведущих на веранду. Аль-Хайтам кивнул ему и жестом показал Кавеху, чтобы тот оставался чуть позади. С Сайно нужно было договориться, прежде чем лезть. Если с Тигнари каким-то чудом удалось обойтись малой кровью, то вот Кавех, увы, не тянул на того, с кем Сайно мог бы сладить сходу.       — Где Саб? — зашёл аль-Хайтам издалека, подобравшись ближе.       — Запер в спальне, — пробубнил Сайно под нос, хмуро глядя ему за плечо. Он заметно обеспокоился, но уже без излишних эмоций и страха. Видать, понял, что чужак — друг, а аль-Хайтам — рядом. А может, даже успел мало-мальски привыкнуть к присутствию посторонних в доме.       — Можешь не прятать. Кавех — свой, не проболтается.       — Ладно.       — И прекрати щуриться. Кавех тебе ничего не сделает.       — Ладно.       — Ты же слышал наш разговор?       — Нет.       — А если честно? Я не разозлюсь, мы ведь сами не поставили заглушки.       — Частично слышал.       — И что ты слышал?       — Что он, — Сайно резко ткнул пальцем в сторону «гостя», — тот, кто соорудил эту херню, — с этими словами он тряхнул рукой, демонстрируя браслет.       Со стороны Кавеха послышался смешок. Сайно забавно матерился, и, надо думать, поистине сильно злился. В последний раз он бранился в стенах госпиталя, и аль-Хайтам, нагнав на себя серьёзности, поспешил пресечь:       — Не ругайся. Тебе не идёт. И Кавех не виноват в том, что тебя так сильно приложило током. Он хочет помочь.       — Помочь снять это дерьмо? — обнажив клыки, явно назло ругнулся Сайно. И ведь не боялся отхватить… Аль-Хайтам был бы рад разобраться, что на него нашло, если б не присутствие Кавеха.       — Помочь понять, почему тебе досталось так сильно, — терпеливо пояснил аль-Хайтам, мысленно пообещав себе поговорить с Сайно, как только останется с ним наедине. — Будь добр, встань и подойди. Он просто взглянет на браслет.       — Тронет не так — и меня ударит током.       — Не ударит. Уж кто-кто, а Кавех знает, как обращаться с этой штуковиной.       — Нихрена он не знает. Её давно переделали, а его даже не спросили.       — Эй, полегче, — вмешался Кавех с натянутой улыбкой, — это только предположение. Да и основу механизма не так-то просто сменить, принципы срабатывания маячков наверняка всё те же.       — А если нет?       — Не посмотрим — не узнаем. Возможно, не в браслете дело.       — А в чём?       — Ну, не в чём, а в ком…       — Кавех, — тут уже вмешался аль-Хайтам.       Если вдруг окажется, что Сайно сам по себе был восприимчив к воздействию электричества, то лучше бы ему об этом вовсе не знать, иначе в дальнейшем он будет бояться и чихнуть лишний раз, покуда браслет был на нём.       — Слушайте, давайте просто сделаем это. Ты, — обратился он к Сайно, — я уже не раз пообещал, что не дам причинить тебе вред. А ты, — обернулся он к Кавеху, — вообще здесь быть не должен. По правилам, визиты посторонних лиц без заранее полученного разрешения не допускаются. Мы же не хотим, чтобы нас троих засекли?       — Четверых, — поправил Сайно, всё ещё хмурясь, но таки медленно поднимаясь на ноги. — Саба тоже поймают. И тогда заберут.       — Славненько, значит, решили! Я только быстро просканирую начинку браслета — и дело сделано! — не теряя надежды разбавить обстановку, объявил Кавех.       — Если меня ударит, я перегрызу тебе артерию, — «мило» отозвался Сайно, глянув исподлобья, после чего молча шагнул на веранду, очевидно, призывая последовать за ним.       Аль-Хайтам усмехнулся про себя. Вне сомнений, мальчишка безмолвно ставил свои условия. И если они хотели добиться чего-то, то им оставалось только пойти на поводу.       Мда… Первая встреча с Кавехом, мягко говоря, удалась и вполовину не так удачно, как с Тигнари. Аль-Хайтам не знал, смеяться ему или остерегаться, пока наблюдал за тем, как Кавех, явственно напряжённый, хлопотал над Сайно, откровенно встревоженным и враждебно настроенным. Их разделял целый стеклянный столик, пацан согласился лишь протянуть Кавеху руку, тогда как Кавех, растеряв энтузиазм после пары «ласковых», больше не источал желание познакомиться с Сайно поближе. Надо думать, он вообще не ожидал такого «тёплого» приёма, наверняка наслушавшись воодушевляющих рассказов Тигнари о славном подопечном аль-Хайтама.       Ну, а аль-Хайтам мог разве что посочувствовать. Он знать не знал, что диктовало Сайно вести себя по-разному с разными людьми, и уж тем более не знал, каким образом повлиять на него. Коль мальчишка решил врубить режим обороны, то тут, увы, мало что можно было сделать. Да и незачем, если честно. Главное, чтоб Сайно не попутал берега и выключил этот свой режим, как только неприятный ему чужак покинет дом, ибо терпеть откровенное хамство ещё и наедине аль-Хайтам не станет.       — Что ж… — задумчиво протянул Кавех, убирая одному ему понятные примочки обратно в кейс, — скан ничего не показал. Всё ровно так, как я проектировал.       — Значит, браслет исправен? — уточнил аль-Хайтам, выдыхая. Всё лучше, чем если бы с механизмом оказалось что-то не так.       — Абсолютно, — подтвердил Кавех, разминая шею.       Он копался в каких-то устройствах, согнувшись в три погибели, с полчаса, не меньше. Сайно тоже устал, принявшись растирать руку, как только оказался свободен. Аль-Хайтам даже кивнул ему в знак одобрения, за то, что тот всё-таки пошёл навстречу и без пререканий просидел всё время, практически не двигаясь. Разумеется, то было скорее из страха спровоцировать маячки в браслете, нежели из беспрекословного послушания, но это уже нюансы.       — Пойдём, — без лишних отступлений позвал Кавех, угрюмо направившись обратно в дом, в спасительную тень.       Идея разбираться в сложных механизмах посреди солнцепёка ему явно не понравилась, равно как внезапное пренебрежение со стороны едва знакомого мальца. Аль-Хайтам вновь усмехнулся, оглядев оставшегося на веранде Сайно. Мелкая язва упрямо смотрела куда-то вдаль, игнорируя его, и заходить внутрь явно не собиралась. Может, остынет, если оставить его наедине с собой? Лишь бы обошлось без солнечных ударов… Тогда аль-Хайтам точно поедет крышей и с этой жарой, и с этим пацаном, и со всеми этими тайными делами во имя восстановления справедливости.       — Ну и ну, Хайтам, — Кавеха ожидаемо распирало от негодования, — поверить не могу, что ЭТО могло понравиться Тигнари. Славный малый, серьёзно?! Да он чуть не загрыз меня заживо!       — Ну, не загрыз же, — пожал плечами аль-Хайтам, бросив, наконец, попытки казаться беспристрастным.       Хотелось пить. Холодный чай оказался очень кстати. Правда, и он не умерил пыл Кавеха, ибо тот, отпив из своего стакана разом с половину, продолжил с не меньшим запалом:       — Как ты это выносишь? Он что, каждый божий день грозится перегрызть кому-то глотку? Ты уверен, что он безопасен?       — Прекрати. Ты просто ему не понравился.       — Херня, я и шагу к нему не ступил! Он изначально был враждебно настроен!       — Успокойся. Если тебе станет легче от этого, то я ему тоже не нравлюсь.       — Да ну? Что-то я не заметил.       — Мы просто свыклись. Поверь, будь у него возможность, он бы вырубил меня, не задумываясь.       — Да брехать-то! Он едва ли согласился бы, если б не твои уговоры. Язык у тебя подвешен, тут не поспоришь.       — Вынужденный компромисс.       — Ага, настолько вынужденный, что он только и делал, что следил, чтоб ты никуда не свинтил, пока я там пыхтел над ним. Вот нахрена ты ушёл от нас прямо посреди процесса, а?       — Пса выпускал. Пацан же запер его, когда ты явился по его душу.       — Прелесть какая, пса он выпускал! Этот мелкий псих едва не кинулся за тобой! Благо, я успел предупредить, что так он собьёт всё к чертям.       — Я отошёл на полминуты. Тигнари с ним вообще наедине болтал. Меня, как понимаешь, они вытурили из своего «клуба».       — А с Тигнари я отдельно спрошу! Он мне вообще по-другому всё описывал.       — Потому что с ним всё по-другому получилось.       — Я что, так плох? Может, как-то не так выгляжу или говорю?       — Не в этом дело. Просто у Сайно свои причуды.       — Нет, ты честно ответь! Я его чем-то напугал? Я выгляжу, как те твои коллеги-тюремщики?       — Нет же. Повторяю, это сугубо восприятие Сайно, его реакции непредсказуемы. И тюремщики мне не коллеги!       — Но с вами-то этот дикарь поладил! Выходит, дело лично во мне!       Боги, началось… Аль-Хайтам мысленно взмолился. Случилось самое неприятное из возможных раскладов: тонкую натуру Кавеха задели. А когда тонкую натуру Кавеха задевали, страдали вообще все — и Кавех, и обидчик, и ни в чём неповинные люди.       Сколько раз Кавех смертельно обижался на холод в свою сторону, пока они жили под одной крышей — не сосчитать. Первое время, ещё в годы учёбы аль-Хайтам вовсе не переносил Кавеха на дух, по незнанию сочтя его обыкновенной истеричкой, — но то ровно до момента, пока не взял и с этой самой истеричкой не подрался. Сцепились они спьяну, и отделали друг друга так знатно, что аль-Хайтам с тех пор не посмел ещё хоть раз обозвать Кавеха обыкновенной истеричкой.       Кавех — истеричка не обыкновенная, а крайне злопамятная и до жути боевая!       — Вот что. Ступай домой, ладно? — аль-Хайтам устало сжал переносицу. Растягивать этот разговор надолго не было ни желания, ни возможности. Ему и одного нестабильного мальца хватало по горло, заниматься ещё и Кавехом было выше его моральных сил. — Я поговорю с Сайно. Может, у него были причины, чтобы вести себя так. Впрочем, я допускаю, что то было всего лишь очередной защитной реакцией его психики. Он не был готов к встрече, может, запаниковал… Не бери в голову, ладно?       — Допустим. Но я всё равно поделюсь этим с Тигнари, может, сварганит твоему паршивцу какие-то настойки для укрепления нервов.       — Ты, главное, свои пить не забывай.       — Хайтам!       — Молчу, молчу…       — И вот ещё, по поводу браслета, — резко переключился Кавех, состроив серьёзную мину. — Ты бы сводил пацана к нашим, проверил на стихийную принадлежность.       — Знаю. Но к нашим специалистам я его не потащу. Сайно их как огня боится. Я и так почти на все сто уверен, что он прирожденный обладатель электро-элемента.       — Готов поспорить, у него низкая терпимость к разрядам из-за высокой электропроводности тела. Ток его не просто бьёт, а прошивает насквозь. Благо, что встроенный разряд сам по себе небольшой.       — Его било всего пару раз, оба почти подряд. С тех пор повторных инцидентов не было.       — Ещё бы! С такими «мерами пресечения» и дикий зверь станет покладистым, аки дрессированный…       — Он не зверь, но мысль верная. Сворачивать надо весь этот беспредел, — хмуро заключил аль-Хайтам, осушив свой стакан до дна. — Тигнари ничего не говорил по поводу результатов анализов?       — Здоров твой пацан. Но насчёт анализа ДНК пока что голяк. Нужно ждать весомого повода наведаться в главную лабораторию, и там, если повезёт, под шумок всё сделать.       — Значит, ждём. Я пока покопаюсь в бумагах, может, что-то таки вскроется.       На том и сошлись. Больших свершений пока не было, но они хотя бы работали над этим. Сайно был здоров, браслет оказался относительно безопасен, у них имелись первые наводки, а также продолжался сбор показаний тех, кто когда-либо был подвергнут несправедливости со стороны Академии. Дело двигалось только вперёд, пусть и мелким, но уверенным шагом.       Закрыв дверь за Кавехом, предварительно сунув тому полную флягу прохладной воды, аль-Хайтам на пару секунд прислонился лбом в стену и тяжело вздохнул. Может, ну его в Бездну?.. Сайно не маленький, мог и сам отойти. Да и аль-Хайтам ему не нянька и не личный психотерапевт, чтоб носиться над ним после каждого внезапного выкидона. Но как тут игнорировать? Аль-Хайтам, во-первых, волновался, пускай и пытался убедить себя в том, что характер этого волнения не нёс в себе ничего личного, а, во-вторых, был обязан проследить за тем, чтоб мальчишка не потерял контроль. Даст слабину — даст повод обратить на себя внимание Академии, а тем дай только повод препарировать кого-то за непригодность.       Да и, чего уж скрывать, не было аль-Хайтаму всё равно.       — Не надоело тебе тут париться? — окликнул он Сайно, выйдя на веранду с вновь наполненным стаканом.       Сайно глянул на него без энтузиазма и, пожав плечами, отвернулся.       — Не хочу в дом.       — Жарко же, ну. И Саб без тебя волнуется, — лукавил аль-Хайтам. Вообще-то, щенок, теперь коротко стриженный и оттого ещё более нелепый на вид, ни о чём не беспокоился и преспокойно валялся на краю ковра (и этот же самый край мусолил в своей слюнявой пасти). Но ведь нужно же было придать какой-то мотивации…       — Волновался бы — вышел бы ко мне, — быстро раскусил ложь Сайно. Голос его был угрюмым и тихим, будто мальчишка был чем-то всерьёз расстроен или обижен. Не слишком ли драматично для такой мелочи, как чей-то хоть и внезапный, но совершенно безобидный визит? Будто его насильно заставили пройти ещё один медосмотр при госпитале, а не посидеть полчаса с вытянутой рукой, ей богу…       — Даже твой глупый щенок не идёт в такое пекло, — в шутку упрекнул аль-Хайтам, поболтав стаканом.       — Он не глупый, — вяло парировал Сайно, даже не повысив тон.       И всё?.. Как-то совсем уж слабо.       — У нас ещё осталось немного ягодного чая со льдом… — без особой надежды зашёл аль-Хайтам с другой стороны. Он и вправду стал подвешенным на язык за время, проведённое с этим своенравным мальцом, по крайней мере на уровне уговоров и компромиссов вне политики.       Сайно заинтересовано прищурился, поглядев искоса, хотя с места так и не сдвинулся.       Неужто есть контакт? Ещё и так нелепо и просто? Захотелось от души закатить глаза. Сайно точно вознамерился довести его сегодня: то лип, как банный лист, мешая работать, то чурался чёрт знает за что, объявив бойкот.       — Кавех уже ушёл, — привёл контрольный аргумент аль-Хайтам. Уж если это не сработает…       — Хочу чай и пастилу, — подскочив на ноги, заявил Сайно. Кончики его волос ударили аль-Хайтама по руке, когда он резво юркнул в распахнутые створки. Ну, и зачем только сидел тут и плавился столько времени, спрашивается?       — Не хочешь ничего мне объяснить? — аль-Хайтам остановился в проходе, облокотившись о косяк, и наблюдал за тем, как мальчишка, всё ещё малость неловко, гремел кувшином с чаем и нарезал пастилу на тонкие пластинки.       С недавних пор Сайно наконец-то начал самостоятельно есть без напоминаний, пускай пока что его вкусы распространялись только на сладкое. Аль-Хайтам по-прежнему готовил на них двоих, регулярно сокрушался по поводу мизерного размера порций для подопечного и пытался привить тому какую-никакую любовь к овощам, но Сайно в упор был с ним не согласен. Иногда аль-Хайтаму казалось, что он следил не за лесным дикарём, а за пятилетним ребёнком с типичными для такого возраста капризами: Сайно то отказывался есть, то спал как попало, всё ещё исправно отключаясь посреди дня, то вовсе замолкал на целый вечер, уходил в какой-нибудь угол и занимался чем-то своим с видом брошенного мамкой волчонка.       Зато в бытовом вопросе стало легче. Едва осмелев и худо-бедно освоившись в доме, Сайно начал проявлять живой интерес ко всему, что его окружало, начиная с простейших кухонных приблуд и заканчивая тем, что пару дней назад он буквально вынес аль-Хайтаму мозг расспросами об устройстве водопровода. Сайно научился по-человечески обращаться с приборами (странно, по какой-то причине его тянуло к ножам, но он терпеть не мог есть вилкой), выучил, где что лежит, и теперь лазил по шкафам с ногами, аки обезьяна, найдя способ управляться без лишней помощи, невзирая на свой невеликий рост. Аль-Хайтам время от времени наблюдал за ним со стороны и посмеивался, но глаза в глаза, разумеется, отчитывал то за дурную привычку есть с ножа, то за любовь прыгать с высоты кухонного гарнитура без страха переломать свои худосочные коленки.       Что до общения… Ну, они ладили. По крайней мере, ссор на почве недопониманий стало меньше, пустых пятиминутных бесед ни о чём — больше. Сайно всё ещё вздрагивал от резких звуков, закрывался, если аль-Хайтам, забывшись или утратив терпение, поднимал голос, и избегал какого-либо тактильного контакта без острой необходимости (вернее, ситуаций, когда касались его, а не наоборот). Не сказать, что их отношения сложились беспрекословно доверительные… Но, признаться, аль-Хайтам не ожидал и вполовину столь значительного прогресса.       Жаль, нельзя было предсказывать Сайно, как погоду. Абсолютно все их нынешние проблемы вытекали либо из нетерпения аль-Хайтама, либо из резких перемен настроения Сайно. Вот и сейчас…       — Я, кажется, задал вопрос, — строже повторил аль-Хайтам, не получив ответа. — Что за сцену ты устроил?       — Я ничего не устраивал, — буркнул Сайно, так и замерев с ножом в руке. Аль-Хайтам не видел его лица из-за завесы длинных волос, но был уверен, что мальчишка, как обычно, хмурился.       — Так мне показалось? — аль-Хайтам саркастически усмехнулся. Пацан по-прежнему не преуспевал в ведении споров, хоть и зубоскалил всё чаще. — По-твоему, ты вёл себя нормально, когда угрожал человеку, который пришёл помочь?       — Если бы не он, на мне бы не было этого, — Сайно дёрнул рукой, указывая на браслет.       — Не было бы этого — было бы другое, — парировал аль-Хайтам. — Кавех не виноват в твоём заключении. Он всего лишь проектировщик.       — Работающий на тех, из-за кого я оказался здесь, да?       — Да, работающий. Ровно как и я.       — Это не… — Сайно запнулся, не сразу подобрав слова, но вскоре продолжил: — это разное. Ты не создавал таких вещей.       — Зато я был тем, кто надел на тебя эту вещь. И?       — И ничего! — Сайно заметно занервничал. Было видно, что ему сложно сдерживать эмоции. — То, что он — твой друг, не делает его другим. Он работает на них, и у меня нет причин доверять ему.       — Думаешь, все работники Академии — поголовно тираны и деспоты?       — Да. Почти. Все, кроме… тебя и… и может, ещё кого-то. Не знаю!       — Кроме меня, значит… — аль-Хайтам горько усмехнулся.              Нужно было кое-что прояснить, пока пацан не демонизировал добрую половину населения Сумеру только за то, что та являлась частью Академии. Рыба гниёт с головы, безусловно, но живущие по соседству с ней мальки в этом не виноваты.       Сайно с огромной долей вероятности будет вынужден остаться в городе ещё на какое-то время после своего освобождения. А то и вовсе останется насовсем, в благах цивилизации, ежели захочет. Академия — огромная организация с кучей подразделений, помимо военного, и Сайно не стоило грести всех её членов под одну гребёнку. Были учёные — светлые головы, трудящиеся на благо науки и общества. Были проектировщики и разработчики вроде Кавеха, были медики, как Тигнари, были учителя, экологи, исследователи… Словом, были и простые рабочие люди, всего лишь занимающиеся своим делом. То, что все они оказались под руководством сложившегося Верха — не их вина. И Сайно стоило усвоить это, пока не случилось чего-то нехорошего на почве его ненависти к окружающим.       — Знаешь, мне случалось убивать, — сменив тон, спокойно, даже повседневно заявил аль-Хайтам, усаживаясь напротив застывшего Сайно. — Я устранил двух человек в первую же миссию вне города.       — Зачем ты говоришь об этом? — ощетинившись, Сайно отошёл на пару шагов, думать забыв и о чае, и о сладком.       — То было в пустыне, — продолжил аль-Хайтам, не обратив внимания. — Со мной была группа из шести человек, все — хорошо подготовленные бойцы, с опытом и репутацией. Знаешь, сколько из нас вернулось?       — Мне неинтересно, сколько…       — Двое, — перебил аль-Хайтам, — я и ещё один матра. И больше никто. Группу засекли и большую часть перебили, как зверей. Нам пришлось защищаться и убивать, чтобы успешно завершить миссию. А знаешь, что за миссия была?       Сайно молчал. Только смотрел, как и всегда в случаях разногласий, исподлобья.       — Мы выслеживали преступный караван. Ублюдки перевозили десяток взрывных устройств, двигались в сторону города. Диверсанты. Слышал о таких?       Сайно только кивнул.       — Если бы не матры, атака бы случилась. Погибла бы куча невинных людей, детей… Эти парни положили головы, дабы защитить их. У некоторых были семьи.       Аль-Хайтам подался вперёд, дабы привлечь внимание Сайно, и, посмотрев тому глаза в глаза, вкрадчиво продолжил:       — Академия — это не только Верх, но и простые люди. Нужно уметь разделять их. Разве защита мирных жителей — зло?       — Ну… нет, — вполголоса отозвался Сайно и заметно стушевался. Прямой зрительный контакт давался ему легче, нежели тактильный, но всё равно напрягал.       — Помнишь Тигнари? Он — выпускник Академии. Стал он плохим после этого?       — Нет…       — А Кавех? В конечном итоге и он не сделал ничего плохого, не так ли? Ведь он не мог знать, чем обернётся его изобретение.       — Не мог. Я просто… — Сайно обнял себя руками, замолчав на пару секунд. Вздохнув, робко продолжил: — Я не думал об этом. Пусть приходит ещё, если хочет. Я ведь ничего не испортил?       Аль-Хайтам фыркнул, мысленно радуясь тому, что смог достучаться до мальчишки.       — Выдыхай. Один твой острый язык не способен испортить то, что строилось годами. Хотя, должен признать, зубоскальство — твоё второе имя.       Сайно стушевался вновь. Аль-Хайтам проронил смешок, расслабляясь. В жару даже ругаться и то лень… Тем более без особого повода. Сайно озлоблен на людей по личным причинам, но это не было слепой ненавистью. Он понимал, что к чему, умел прислушиваться и анализировать, пускай и своими окольными путями. Аль-Хайтам порой утомлялся объяснять ему некоторые вещи и порядки, однако признавал: наблюдение за тем, как Сайно медленно и верно менял своё мнение, открывая для себя новые грани человеческого бытия, не могло не радовать (и тешило самолюбие аль-Хайтама как наставника, чего уж скрывать). Мальчишка слушал его, преодолевая упрямство и закоренелые убеждения, так что к чему-то они да шли.       Вошедший на кухню щенок окончательно разбавил атмосферу, принявшись тереться мордой о штанину домашних брюк аль-Хайтама. Сайно по традиции попробовал отодвинуть его ногой, но без энтузиазма: жара вымотала и его, да и Саб давно не реагировал на подобные жесты. Аль-Хайтам не сильно противился попыткам пса ласкаться, но и в собачники по-прежнему не метил. Время от времени он находил это нелепое зверьё забавным, периодически чесал то за торчащими ушами и даже изредка играл с ним: скручивал шарики из фантиков от конфет, поедаемых Сайно, и кидался ими, чтобы Саб мог поохотиться.       — Будешь? — Сайно протянул аль-Хайтаму кусочек пастилы, да с таким видом, что отказаться язык не повернулся.       — Сходим в торговые ряды, как спадёт жара, — вяло жуя, заявил аль-Хайтам. — Купим тебе одежду. И псу твоему что-нибудь, может, перестанет заниматься вредительством со скуки…       — Мне и так нормально, — буркнул Сайно, — твоя одежда свободная, в ней удобно.       — Ну, да. Щеголять без штанов тебе тоже нормально?       — Меня всё равно никто здесь не видит.       Аль-Хайтам мысленно возмутился: то есть, его мальчишка даже в счёт не брал? Чудно. Что дальше? Примут один душ на двоих? И с псом впридачу, ага… Чего им стесняться-то.       — Не скажи. Как видишь, в любой момент сюда могут прийти без предупреждения.       — Так делают только твои друзья.       — Вот именно, друзья — мои, а раздетым перед ними ходишь ты.       — Так ведь и ты можешь…       — Так! Через несколько дней идём за одеждой, и это не обсуждается, — аль-Хайтам поспешил перебить приступ нервного смеха, строго глянув на Сайно. Этот пацан порой такое мог ляпнуть… — К тому же, мои вещи висят на тебе тряпкой. Ты не можешь выходить в них в город.       — Я и не хочу туда выходить.       — Слово «надо» знаешь? Нет? Советую выучить, — аль-Хайтам глумливо усмехнулся, завидев раздражение на лице Сайно. Строптивый какой… Но пререкаться не смеет, это главное. — И подумай над тем, что тебе нужно, помимо одежды.       — Расчёска, — без раздумий отозвался Сайно, — и что-нибудь для волос, чтобы забирать их… и конфеты… и новые краски, хочу научиться рисовать ими… и…       — Стоп-стоп, пацан. Давай я дам тебе ручку, листок, и ты… — аль-Хайтам замолк на полуслове и едва не ударил себя по лбу. — Чёрт… Всё время забываю, что ты не умеешь писать.       Сайно как-то странно посмотрел на него, притихнув. Кажется, он что-то обдумывал. По крайней мере, обиженным за чужую забывчивость он не выглядел.       — В общем, подумай как следует, а вечером обсудим, и я всё запишу.       — Ты можешь научить меня читать? — едва дослушав, выдал Сайно. И очень серьёзно посмотрел.       Очень. Серьёзно.       Так серьёзно, что аль-Хайтам чуть не поперхнулся чаем, глядя в загоревшиеся глаза напротив. Было ясно как день, что Сайно нисколечко не шутил. А ещё предчувствие подсказывало, что отказ априори не принимается.       Кажется, своим бескостным языком аль-Хайтам только что подписал себе приговор.