внутренний диссонанс

Миша не понимал, нравится ли он себе. Нет, безусловно, уродом он не был, его также обожали фанаты, посторонние люди негодовали от его поведения. Это всегда было неизменно. А главное для самого мужчины было то, что Андрей оставался рядом, несмотря на весь тот пиздец, который им пришлось пережить. Последнее вызывало в груди теплый сгусток чувств, который заполнял собой маленькие трещины в душе и разливался по всему телу, создавая кокон защищенности. Так или иначе, после не самых лучших времен, состоящих из страха, боли и вечного чувства горечи, которые прожигали в нем бездонную дыру, внутренние состояние и внешний вид Горшка понесли некоторые изменения. Так, например, после тяжкой борьбы с наркотической завистью, которая продолжалась долгие годы, Миша под контролем Князя, конечно, справился со всеми этапами ломки: головная боль, паранойя, приступы самобичевания, нервные срывы — все, что душило его огромное количество времени, осталось позади. Позже Миша заново учился жить в социуме. Это вызывало некие трудности, поскольку буйный нрав всегда был ему присущ. Только вот под воздействием веществ творить, черт возьми, что, не думая о последствиях было куда легче, чем на трезвую голову. Ведь человеком разгребавшим результат Мишиных буйностей был Князь, который в эти тяжелые времена страдал не меньше самого Горшка. Проще говоря, Горшеневу было стыдно за свои действия, но не перед кем-либо, а исключительно перед Андреем. Его Андреем. Переборов свои страхи и недопонимания, пройдя сложный путь для них обоих, они пришли к гармонии между собой. Конечно, ругань по пустякам никуда не делась, но разборки теперь были нацелены ни на уничтожение противника любой ценой, а на доказательства своей правоты лишь мирными путями. Разговоры им давались тяжело, но это было куда лучше, чем по отдельности варится в своих мыслях с недосказанностями, которые давили на плечи непомерным грузом и загоняли еще глубже. Андрей уже давно поставил на главное место в своей жизни Мишу, пока тот этого даже не замечал. Его безрассудные выходки моментами выводят из себя, но он готов терпеть, потому что без этого Горшок не был бы собой. Да, Горшенев — взрослый человек с душой ребенка, который нуждается в его заботе и поддержке. В конце концов, как можно отказать существу, которое натворит что-то бессознательное, а потом будет, сидя на его коленях извинятся, вжимаясь в крепкое плечо. Андрей тоже думает: нельзя. Но самое важное для Князя — это здоровый Миша. Из тощего белого скелета, больше похожего на труп, нежели на живого человека, Горшок превратился в мужчину, по которому даже не скажешь, что он бывший наркоман. Болезненно-бледное выражение лица изменилось на мягкое и милое. На лице расцветал румянец, особо выделяющийся, когда Мишка смущался. Некогда впалые щеки слегка округлились, что вызывало у Андрея желание как можно скорее его потискать. Горшок в свою очередь сперва ворчал, но все же тянулся в ответ к ласкающим рукам. Сейчас его тело из костлявого стало мягким и округлым. Балу все время подъебывал Мишу по этому поводу: «Княже тебя так откормил, скоро в свою одежду, дружок, влезать перестанешь!». Князю не особо нравились подобные высказывания друга, потому что Мишины проявившиеся бочка пленили его взгляд, заставляя сердце пропускать пару ударов, о чем он, конечно, старался молчать. Вообще, наверное, это странно такому человеку, как Горшку, думать о своем внешнем виде. Но как-то, сидя в гостях у Князева, Балу сморозил очередную шутку про прибавившиеся килограммы, и в голове Горшенева стойко засела эта мысль. Несколько дней Горшок обдумывал сказанное другом, пока в очередной вечер не встал перед зеркалом. Поглядев на себя со стороны, Миша сморщился и стянул домашнюю футболку. На месте когда-то плоского подтянутого живота было выпирающее пузо. Щеки казались ему слишком огромными и походили больше на хомячьи. Горшеневу хватило ещё немного времени повертеться перед зеркалом, чтобы согласиться с высказываниями Балунова. Если честно, то до этого он даже и не замечал, как изменился. Да, как только все устаканилось, его аппетит пришел в норму. Но и двигаться за день он не забывал. Часто ходил пешком, да и на велосипеде любил прокатиться. Натянув футболку на себя, Миша пошёл в комнату и устроился на диване. Не очень хорошие мысли буквально затянули его в бездну тревожности. «Развезло так развезло. Почему Княже тогда ничего не говорит? Балу ведь с самого начала это замечать начал. Это Князь все время видел и молчал получается, ё — маё. А если ему и вовсе противно на меня смотреть? Конечно, противно. Кому это-то будет приятно?» Горшенев зациклился на этом и не услышал звук ключей и открывающиеся двери. — Эй, есть дома кто живой? — послышался вопрос из коридора. Миша быстро натянул край футболки как можно ниже и уставился в дверной проем, где появился хозяин вопроса. — Привет, Дюш, — скромно пробормотал Горшенев, блеснув глазами побитой собаки, уставился в окно. От Мишиного тоскливого тона Князев напряжено нахмурил брови, сводя их к переносице. — Чего это моей красавице взгрустнулось? — уже с улыбкой спросил Князев, присаживаясь на карточки перед Мишей и аккуратно переплетая их пальцы. Миша взглянул в глаза Андрея, сжимая руку чуть сильней. — Не очень хорошо себя чувствую, — врет Горшок, прикусывая губу и нервно отворачиваясь от объекта своего обожания. Князев чуть хмурится, сразу ловя Мишу на лжи, но лишних вопросов задавать не торопится. «Если захочет, сам скажет» — мелькает в голове у Андрея. — Ладно, ты кушал сегодня? Я как тварь, жрать хочу, — добавляет старший, замечая, как Горшенев дернулся от его слов. Он сильнее сжимает ладошку, которая начала подрагивать, — Миш, все хорошо? — Да, да. В холодильнике суп, на плите макароны с курицей. Я не буду, — быстро тараторит тот, пока его окончательно не раскусили. Андрей подозрительно посмотрел на Горшка, понимая, что-то явно не так, но все же ушел в кухню. Миша окончательно раскис. Куча мыслей по поводу лишнего веса напрочь забили голову и неприятно отдавали в виски. Пока Князь гремел тарелками на кухне, он быстро переоделся в князевскую футболку и завалился в кровать, в надежде как можно скорее уснуть. Удобно устроившись на своем месте. Большое одеяло было подмято в ногах. Через несколько минут громкий звук с кухни прекратился, а свет выключился. Князев прошел в комнату, где застал Мишу почти полностью укутывавшимся в одеяло. Приоткрыв окно для проветривания, прихватил с собой полотенце, старший направился в душ. Миша повертелся, понимая, что не может заснуть без теплого тела Князева рядом, и застыл, как только Андрей вышел из душа. Стараясь не шуметь, Князь повесил уже мокрое полотенце и лег на кровать, продавливая своим весом матрац. Он аккуратно поднял одеяло, чтобы обнять любимую тушу, но со стороны Горшенева послышалось недовольное шипение. — Не надо, — прошептал он, чуть поддаваясь вперёд и быстро добавляя, объясняясь, — мне жарко. Андрея ещё сильнее начало напрягать его поведение. Даже летом в плюс тридцать пять Горшок не мог заснуть, пока его не обнимешь. На свой страх и риск Князь заново попытался пробраться к Мише, на что получил холодной рукой по своей. — Я же попросил! — громко воскликнул Горшенев, резко перебираясь в сидячее положение. Под грозным и непонимающим взглядом он сжался, как нашкодивший котенок. — Так дела не делаются, — настойчиво начал Князев, строгим взглядом смотря на Мишу, — давай говори, что случилось? Почему ты весь вечер как дерганый? Миша боязливо посмотрел в голубые омуты напротив, сжимаясь сильнее. Его глаза заблестели, а руки нервно щупали край одеяла. Сердце казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. — Миш, ну, я не могу тебе ничем помочь, пока не понимаю, в чем дело, — уже мягко проговорил Князев, понимая, что таким напором только пугает Горшка, — Миш, все хорошо, я рядом. Горшенев, решаясь, посмотрел на Андрея и взял протянутую ему руку в свою. Вновь переплетая пальцы. Мысли бешеной бурей бились о полушария мозга, создавая болезненное напряжение. — Я, ну, мне кажется, что я сильно поправился и тебе, наверное, из-за этого противно, потому что раньше я выглядел по другому, понимаешь да? — быстро проговорил Горшок, отворачиваясь от Андрея к стене, — даже Балу это уже заметил. А ты ничего не говоришь, ё-маё. От быстрого высказывания у Андрея широко открылись глаза, в которых читалось полное не понимание происходящего. Горшка начало потряхивать, и Князь поспешил его успокоить. — Тише, я всё ещё тут. Миш, ты же понимаешь, что это все глупости? Балу шутит. Кто ж знал, что ты так на это реагируешь оказывается. А мне с чего вдруг должно быть противно? С того, что ты здоровый? Раньше кости да кожа были, а сейчас ты поднабрал в весе совсем чуть-чуть и это вообще не плохо. Наоборот, еле выпирающий животик тебя только красит, но уж никак не портит, — стараясь как можно доходчивее объяснить своему дурачку говорит Андрей, — вот надумал себе фигни какой-то и сидит загоняется, очень даже в вашем стиле, Михаил Юрьевич, — Андрей в промежутках между словами целует руку любимого человека. — Правда? Ты можешь сказать честно, я правда не обижусь, — всхлипывает Миша, доверчиво глядя в глаза напротив. — Миш, вот ты совсем дурак? — спрашивает Князев, все-таки пробравшись к Горшеневу под одеяло, обхватывая того за талию, тянет на себе нежно целуя, — конечно, Мих. Миша полностью усаживается на сильные колени и податливо отвечает на поцелуй. Тугой ком скопившегося напряжения начинает спадать, а на его место приходит душевное спокойствие. Князев оглаживает мягкие бока, аккуратно прикусывая Горшка за нижнюю губу. Миша поскуливает и цепляется за его шею, обнимая. — А теперь пора спать, — целуя Горшенева в нос, говорит Андрей, осторожно укладывая его на своем плече, — спокойной ночи. — Спокойной, — отвечает Миша, сильнее вжимаясь в крепкое тело.