Прокуратор Иудеи

Jtem So ein mensch mit einem vihe, man mit man, weyb mit weyb vnkeusch treyben, Die haben auch das leben verwürekt, vnd man sol sie, der gemeinen gewonheyt nach, mit dem fewr vom leben zum todt richten. Он катается на своём «Жуке», не пропускает ни одной марки в накопительной книжке и выкуривает шесть Юнон за день. Он любит трахать свою жену, которая поднималась с ним с самых низов, и обрюхачивать её, делая глупой, раздражительной и неповоротливой. Как его свиньи в загородном именье, которые жрут жирные желудки пташек, которых он кладёт себе в рот. А ещё он любит смотреть, как я вою и как моя голова болтается от ударов его ублюдков. Я как-то решил попрактиковаться в меткости и постарался попасть в одно из этих вечно меняющихся лиц. Увы, плевок остался где-то под лапами орла, а у них только сильнее развязались руки. Он им почти ничего не запрещал, когда дело касалось меня в этих четырёх стенах. Просто я его неудачный проект. И он прекрасно знает это. Даже сейчас, когда что-то высматривает в моих неодинаковых ступнях. Перед тем, как я сдохну в этих четырёх стенах, я должен напомнить ему кое о чём. О пальце, Диксе, копиях, удостоверении, ступнях, не раскрывающемся глазе, Данте, Содоме, Анатоле Франсе. Ведь когда он будет жрать правильно расположенную на блюде свинью, ему надо будет о чём-то вспоминать и давиться. Я напомню тебе, пока ты стоишь здесь, один, без своих ублюдков. Пока я сам ещё могу хоть что-то вспомнить. Strafe für Unzucht, die der Natur widerspricht. Sie sollen, nach allgemeiner Gewohnheit, durch Feuer aus dem Leben in den Tod verbannt werden. Гросс, знал бы ты, во что превратилась моя комната, жалкая-жалкая комнатушка, воткнутая в конец коридора и куда мы едва помещались вдвоём, когда его ублюдки вломились ко мне после комендантского часа. Твоему «Кровавому Эрнсту» ужасно понравилось бы, как они поднимали свои задницы кверху и сапогами откидывали книжные обложки. Я помню, как моя милая Энни приносила мне свежую, ещё влажную от мартовского сырого воздуха «Berliner Nachtaufgabe» и показывала новый список запрещёнки, где появился очередной несуществующий сборник или опять перевранные фамилии с чужими именами. Они едва ли проверяли то, что так старались запретить. Об этом говорил ещё тот мальчонка, полуеврей-полукоммунист, который бегал курить на балконы, разбрасывал книги и пропал незадолго до меня. Ублюдки были уверены, что мы передаём друг другу послания через книги. Что университетский книжный клуб — это прикрытие и вместо заметок на страницах книг у нас тайные послания. Вся молодёжь прозябала на площадках и коллекционировала выбитые зубы, пока мы всё куда-то уклонялись. Проявляли «подозрительное поведение», за которым нужен особый контроль. — Студент-копиист, — он специально растягивает гласные, кривит свои тонкие как будто в жиру губы над гладко выбритом шееподбородком и потягивается в своём дорогущем велюровом кресле, — как жаль будет, если ваше глупое занятие погубит такую карьеру. Офицеры рассказывали мне, что Вы, помимо копий, и сами вполне неплохо пишете. Интересное сочетание тёмных оттенков, хотя и совершенно отвратительные формы тел. Не любите греческие традиции? Он представился мне как следователь отдела V B по борьбе с преступлениями против нравственности Эдзард Фелл и всегда обращался ко мне исключительно как к герру. А мне было ужасно жаль, что он не видел, как я скалился, пока его ублюдки поднимали половицы, разбивали туалетный бачок и разбрасывали чёрный хлопок по всему коридору, в который никто за тот вечер не сунулся. — Никак не могу в такой призме ничего привлекательного увидеть. В камере, в этой вонючей однобокой клетке без окон, куда меня сунули перед тем, как привести к нему, ублюдки пинали меня в спину и отнимали всё, что только могли. Я был почти рад, что им не понравились мои глаза, например: они бы полезли своими грязными провонявшими пальцами мне в глазницы и выдернули. Один оставили бы как трофей, а другой швырнули бы в пепельницу Эдразда. Они разули меня, сдёрнули мой любимый чёрный шарф и выскребли из карманов пару рейхсмарок. Я уверен, что, переворачивая мою комнату, они забрали моего бедного Генриха. — А что же привлекательного в извороченных пропорциях? — А вы не на пропорциях заостряйте внимание. Было уже точно больше половины десятого — не поздно ещё для категорического императива? А для тех, кто попал в личную картотеку Центрального бюро? Я думал о том, как расстроится моя Энни, если ей придётся снова применять навыки оказания медицинской помощи к моему и без того неровному носу. Или к вывороченным дёснам. Я ведь всё равно не претендую отсылать своё дело на замену псин-штурмовиков — могу позволить себе пару выбитых зубов. — Если с супругой прогуляюсь наконец до «Дегенеративного искусства», Вас там случаем не увижу? — Увы. А у Эдзарда, приросшего к велюру, должен быть каждый на месте, ровный и белый-белый. Возможно, даже без пломб — или он подавался в РСХА позже? У него должно быть идеальное зрение и идеальная ненависть ко мне. Личная, персональная — иначе бы его не взяли. Даже обычного презрения вряд ли хватит. — Значит, Вам присуще стремление к чему-то аморальному? Он мог бы переехать меня, не остановившись на красный, или оставить свою подпись в голосовании против увеличения стипендии, чтобы я сдох от голода, — и ему было бы плевать. Он ведь растит вместе с хряками на заднем дворе идеальную ненависть к таким, как я. Интересно, с каких пор. Образованный, почти интеллектуал. Он не слушал, когда ему говорили, что партия борется за толпу, а не за умы? Не читал про падение авторитета высшего образования? Гросс, хоть ты будешь плакать по мне? — Ни в коем случае, герр Фелл. — А Вашим приятелям? Например, герру Хастерману? — Как Вы только могли о таком подумать. Он показал мне ордер на его арест примерно через неделю. Те же обвинения, только доказательств чуть больше. И имя другого герра Следователя. К тому моменту мы уже успели обсудить Шольца, Дикса и Додо, а мой правый глаз стал плохо открываться после очередного посещения ублюдков. Эдзарду были к лицу разговоры об искусстве, даже с учетом презрения к веймарскому периоду, видимо, поэтому он всегда в план допросов ставил сначала упоминание Маммен, Биркле или Оппенгеймера, а потом и вопрос, кто ещё, кроме меня и моих соседей, состоял в книжном клубе. Однажды, в качестве исключения, мы даже упомянули Анатоля Франса и его прокуратора Иудеи. Я бы так и забыл, ради чего я пялюсь в его лицо, если бы у меня не ныло под правым глазом. Едва ли я тогда жалел Хастермана из соседней комнаты и смог бы сдержаться, если бы Эдзард, половину которого я теперь видел только слева, всё же дошёл до Гросса. Unnatürliche Unzucht wird mit einer Freiheitsstrafe von sechs Monaten bis zu vier Jahren bestraft, mit einer weiteren Strafe in Form des sofortigen Verlustes von Bürgerrechten. Я прекрасно знал их методы, знал, что со мной будет. Всё зависело только от того, насколько хорошо располагал фантазией герр Следователь и есть ли в этом месяце новые поставки на пустые места в лагеря. Тот мальчонка, полуеврей-полукоммунист, который жил в двух комнатах от нас, после исчезновения вернулся беззубым и вечно потным. Он больше не бегал курить на балконы, не оставлял книги у раковины, не звал нас на площади по вечерам. Он ужасно хромал и едва мог стоять на двух ногах прямо. Он вечно горбился, как-то криво, скашиваясь на один бок, и проводил слишком много времени в санузле. Мы никогда не говорили ему о том, что не раз видели разводы плохо смытой крови на кафеле, а через пару недель он и вовсе пожелтел. Через другие пару недель мальчонка снова исчез, и мы с Энни и Хастерманом больше никогда не видели, как он тычет в пустой незаживающий рот слишком жёсткой старой щёткой. Когда ублюдки пришли в следующий раз, они вместо обычных ударов и плевков сцепили мои запястья, вывернув руки мне за спину. Я уже почти забыл, как ноют выпадающие из плеч суставы. Они повесили меня так, чтобы я едва касался пальцами ног пола. Болтал ими, как повешенный труп. Они передали мне, когда кровь только-только начинала оттекать от моих пальцев, что Эдзард решил, что так я буду лучше готов к нашим с ним разговорам. Возможно, у герра Следователя всё-таки не самая плохая фантазия, представляешь, Гросс? Widernatürliche Unzucht. Wer sich widernatürlicher Unzucht schuldig macht, soll, im Falle eines dadurch erregten öffentlichen Ärgernisses, oder auf Klage des Beleidigten, mit Kreisgefängnis, nicht unter sechs Monaten, bestraft werden. Statt des Beleidigten sind auch deren Eltern oder Ehegatte, selbst wider den Willen des Ersten, zur Klage berechtigt. — Герр Кроули, Вы же умный молодой человек. Прекрасно всё знаете и понимаете — мне даже объяснять не нужно. У меня попадаются индивиды, которым приходится разжёвывать, что, зачем и почему, а ведь Вы же не такой, герр Кроули. Только прикидываетесь, что решительно не можете ничего понять. После первых суток под потолком ублюдки пинали меня в спину, пока я едва переставлял отёкшие колени. Я запомнил эту дорогу — на один этаж выше, коридор, два поворота и вторая дверь — так, что легко изображу узор на ковре, который впивался в мои нечувствительные ступни. Если только мои кисти не атрофируются настолько, что я смогу снова взять в руки кисть. — А Вы, герр Фелл, достаточно умны для того, чтобы понять, что мне нечего от Вас скрывать. Вам не жаль потраченного на меня времени? В первый раз он ударил меня ещё тогда, когда я был ужасно свежим, а мои ступни помнили кожу сапог. — Я только одного никак не могу понять. Откуда у Вас столько запала так защищать их? Вы же знаете, что этой мерзости не место в нашем обществе и что эту заразу следует искоренять. Вы не похожи на человека, который будет кого-то жалеть. Вам их не жалко, Вам вряд ли платили за молчание, ведь большая часть таких сборищ — такие же бедные обучающиеся и голодранцы. Звучит как ужасная глупость с Вашей стороны, не находите? У Эдзарда колышется голос, бьётся о дерево и велюр. Он был уверен, что ночь под потолком поможет мне расставить приоритеты. Он так надеялся на это, что даже изменил порядок допроса. Хоть что-то новое между моими четырьмя стенами, узорчатым ковром и его велюром. — Увы, не нахожу, герр Фелл, ведь нечего находить там, где я не располагаю никакой информацией. Я вцепился в лопнувшую плоть с солоноватым привкусом чужой кисти до того, как успел сказать ему о том, что с его стороны это тоже ужасная глупость. — Вы читали Данте Алигьери? Уверен, что на теории зарубежной литературы эта поэма не оставила Вас равнодушным. Напомните мне, пожалуйста, что случалось с теми, кто совершал насилие над естеством? Эдзарду бы гораздо больше пошло стать профессором в Гейдельберге, а не пытать, носить бежевый, а не этот зеленоватый с отвернувшимся от меня орлом. Он так портит его лицо. Слишком мягкое для следователя, слишком светлое на этом велюре. Он был ниже меня, и это было иронично, ведь так, при прочих равных, я подходил его креслу и столу куда больше. Жаль, что я никогда не любил ни орлов, ни зелёного. Только Энни, мою милую Энни, которая единственная знала, как я мечтал встретить Гросса и пожать ему руку за его карикатуры и «Кровавого Эрнста», и которая так хорошо умела позировать мне на чёрных простынях. — Их истязали в раскалённой пустыне, а на их бренные головы лился огненный дождь. — Как Вы думаете, за что столь суровое наказание? Хуже самоубийц и еретиков. — В библейской традиции это отсылает к греху жителей Содома. Только никак не могу разглядеть, к чему же Вы клоните. Или Вы про грабёж на улицах Содома? Ненависть? Жестокость? Или Вам больше нравится та часть, где Лот предлагает взять вместо путников своих дочерей? Он вскакивает, бросается ко мне, едва не цепляясь своими лакированными носками туфель об узорчатый ковёр. И всё ради того, чтобы вцепиться в мои рыжие, едва ли подходящие к зеленоватому, волосы и с силой вжать меня в стол. Его ублюдки старались, чтобы я размазал сухую кровь со свежей по дереву. — Так Вы всё-таки на стороне блуда и содомии? — А Вы знаете, что средневековые католики считали даже внебрачные связи содомией? И все половые акты, которые не приводят непосредственно к зачатию? Я едва могу отвернуть голову от его лица, исполосованного тонкими губами. Лучше я буду смотреть, как он сильно и старательно выслуживался перед Мейзингером. Получал все эти бумажки с разноцветными печатями. Интересно, слушай, Гросс, а он это домой таскал или сразу сюда, стены уродовать? — Разве это отменяет тяжесть преступления? — Времена меняются. — «Оставит человек отца своего и мать и прилепится к жене своей. И будут одна плоть». Когда был написан Ветхий завет? Я давлюсь воздухом — то ли от того, что Эдзард вдавливает меня в стол сильнее, то ли от того, что этот самый воздух отскакивает от выбумаженной стены и летит, летит, летит на меня. Интересно, борясь с Богом до утра, Иаков так же не мог вдохнуть? — Я удивлён Вашими познаниями, герр Фелл. Не удивлюсь, если после меня Вы отправите пытать противников гитлерюгенда. — А Вы и против неё что-то имеете? Он смеется где-то там, надо мной, вместе с бумажками с цветными печатями. Что бы он ни сказал — я ведь не Рём в свои лучшие годы, мне придётся слушать и не сметь искать противоречие. Я и не Иаков — за достаточное рвение не получу признание и награду. А если и новое имя — то только чтобы никогда больше не слышать этот смех и не стать заменой чьему-то трупу в лагере. — Нет, герр Фелл, я имею право только быть против безнравственности. Когда Эдзард отпускал меня, напоследок ударив чуть ниже затылка, я думал о том, как вымаливали прощение те, кто не касался тех ангельских странников в Содоме, и видел ужасно много знакомых лиц. Widernatürliche Unzucht. Wer sich widernatürlicher Unzucht mit einem Menschen oder Thiere schuldig macht oder sich zur derselben von Anderen gebrauchen lässt, wird mit Gefängnis oder Arbeitshaus bis zu einem Jahre bestraft. Ist jedoch die widernatürliche Unzucht unter den in Art. 349 bis mit 354 erwähnten Verhältnissen verübt worden, so treten, und zwar auch wenn das Verbrechen an oder von Mannspersonen verübt worden, die in diesen Artikeln angedrohten Strafen, soweit sie höher sind, ein. Меня снимали раз в сутки, чтобы дотащить до дырки в полу. Сам я почти не мог ходить и заваливался на плечи ублюдков, и из-за этого герру Следователю пришлось самому ходить ко мне в мои четыре стены. Мышцы атрофируются достаточно быстро, если их почти не использовать. Как-то раз я обмочился перед Эдраздом, и тогда меня выволакивать перед его приходами. Он удивительно брезглив для того, кто лично приходит посмотреть, как ублюдки практикуются в умении выбивать информацию. Он приходил и вечно прованивал мои четыре стены табаком. Какая жалость, что его партия так против курения, и ему приходится ныкаться от начальства, а главный почитаемый — и вовсе не переносит запах табака. Я бы сказал Эдзарду, что его не пустят к фюреру, пока его руки так ужасно воняют куревом, но он уже давно предпочитает душить меня, а не слушать. Die widernatürliche Unzucht ist mit Gefängniß von sechs Monaten bis zu vier Jahren, sowie mit zeitiger Untersagung der Ausübung der bürgerlichen Ehrenrechte zu bestrafen. Должно быть, Эдзард больше не знал, как выбивать из меня информацию. Он не приходил ко мне больше суток, почти двое, и я бы согласился, чтобы мне отрубили эти уже почти бесполезные плети с пальцами и локтями. Они только и делали, что ныли, и я не мог уснуть больше, чем над пятнадцать минут. Должно быть, герр Следователь чувствовал себя ужасным непрофессионалом, когда его проект никак не хотел раскалываться, а служил развлечением для его ублюдков. Они прорвали мою хлопковую рубашку дубинками, хотя высохшая черноватая кровь неплохо маскировала дыру и я почти не светил ею перед Эдзардом. Он зашёл после ублюдков, и я был почти рад, когда меня второй раз за сутки сбросили на пол. Я не думал о том, почему они остались рядом с герром Следователем, почему прятали что-то за спиной, почему были все в плотных перчатках. — Сегодня снова играете в молчанку, герр Кроули? Ублюдки не дали мне развести руки в стороны — сразу же завели за стул и начали царапать запястья верёвкой. Эдзард встал передо мной, и я был рад, что меня давно не били по лицу. Я мог разглядеть, чего не видит его жёнушка, когда тот отворачивает её и опирается руками о спину. Я видел, как его раздражение начинает перегнивать до отчаяния, когда я усмехался и мотал головой. Возможно, я начинал скучать по нашим долгим беседам. — Как жаль. Начинайте, Хорст. Я не запомнил его лица. Только имя и первую минуту, пока его гладкие руки держали меня за стопы. Гладкие-гладкие — без шрамов, мозолей, со всеми пальцами. Из сотен таких же Хорстов, преданных и безлицых, я никогда не узнаю его ладони. Я думал только о том, как в белое хорошо выбритое следовательское горло не полезет свинина за ужином. А потом в мою ещё живую, ещё по-настоящему неидеальную плоть вжали раскалённый металл. Я помню, как я перестал его видеть за собственными пальцами ног, а потом услышал шипение. Когда я едва доставал до туалетного столика матери, откуда воровал её пудру и бордовую краску для губ, мы играли в «Лису в саду». Все, кроме двух, становились в круг и брались за руки, а те двое назначались Лисой и Садовником. Лиса бродила в центре круга и воровала что-то у своей живой изгороди. Когда Садовник замечал это, он спрашивал у Лисы, что она делает. И Лиса говорила, что есть яблоки. Садовник, стоя за кругом, спрашивал снова, кто ей разрешил. Лиса отвечала, что никто, и начиналась погоня. Лиса бегала между сцепленными руками-изгородью, а садовник мог гоняться за ней только по её следу. Они любили назначать Лисой именно меня — я всегда был таким рыжим, что мозолил им глаза. Но меня ловили так редко, что они уставали цепляться за чужие потные ладошки и сужали круг так, что я едва мог протискиваться между локтями. Всё же поймав, они роняли меня на пол и отнимали яблоки, которые мне никто никогда не разрешал. Меня так легко было удержать, щупловатого, не такого, с узкой грудью и родинкой под рубашкой, которую они сдирали. Которая вечно прятала следы от их ужасно неаккуратных и сильных рук. Я не запомнил их лиц. Как и лицо этого Хорста. Только имя и первую минуту, пока его гладкие руки держали меня за стопы, пока я мотал головой и скалился. Гладкие-гладкие — без шрамов, мозолей, со всеми пальцами. Из сотен таких же Хорстов, преданных и безлицых я никогда не узнаю его ладони. Только шипение, которое уже стало мной, заменило меня, расплавило и выбросило в чужие руки. Я хотел, чтобы Эдзард тоже услышал его и запомнил — надеюсь, он рассказывал об этом на ужине, пока пережёвывал мясо без сока. Пока улыбался жене и называл её своей фрау Schabracke. Я потерял сознание через семь с половиной минут. Хорсту было легко меня удержать, даже когда я выл, выворачивал и без того искривлённые суставы и прогрызал щеки. Мне на трясущиеся колени кусками сваливалась вырванная губная плоть, растекалась чем-то склизким и тёплым. Едва ли я вспомню это — как и то, как узнать ту гладкую хватку. Быть может, между сотнями таких же Хорстов стоит устроить соревнование в силе. Удержать без рвоты килограммов семьдесят. Я так давно не писал матери. Лет пять, наверное. Я бы прокричал об этом, если бы помнил как. — Что ты делаешь, лиса? — Яблоки кушаю. — А кто тебе разрешал? — А какое право имеешь ты запрещать? — Вы очнулись, герр Кроули? Не хотите добавить к списку новые фамилии? Нет? Тогда продолжаем. Die Gefahr für das Familienleben und für die Jugendlichen ist gleich. Es wird zuverlässig bezeugt, dass es in letzter Zeit mehr solcher Fälle gegeben hat. Daher sollten im Interesse der Moral und im Interesse des allgemeinen Wohlergehens die strafrechtlichen Bestimmungen auch auf Frauen ausgeweitet werden. Он отрубил мне палец ещё три дня назад. Точнее, не он, а его ублюдки. Его люди — я даже не задумывался перед тем, как окрестить их так ещё тогда, в своей комнате. Мясо ещё не начало гнить, всего лишь заветрелось, и я ежечасно наблюдал, как через пару месяцев и я буду разлагаться. Или недель. Может, дней. А, может, он швырнёт меня в печь и раскурит с остальными ублюдками. Им этого хватит на год с лихвой. Я не смотрел на него — я смотрел, как побуревшая подгнившая кровь очертила кривой овал вокруг моего пальца. Я развлекал себя тем, что представлял мою милую Энни, маринующую этот палец. С любовью, это же очевидно. И профессионализмом — получше, чем у Эдзарда. Она всегда была такой умницей, никогда не пробовала табак и всегда первой сдавала все зачёты в своём Гумбольдте. Она точно знает, как мариновать тела, а с пальцем — тем более справится. Или даже со мной. Она бы повернула меня на спину, чтобы к моей и без того распухшей роже не прилило ещё больше крови. Она бы старалась делать как можно меньше разрезов, убирая с моего тела одежду, и старалась бы не плакать, пока описывала каждое повреждение. Каждый порез, синяк, каждый ожог и кровоподтёк. Она бы так нежно дезинфицировала мои уши, глаза и рот, что даже фрау Фелл пустила бы слезу. Когда по моим венам, повышая давление, стал бы крутится формальдегид, она бы в последний раз касалась моей щетины и родинки под ключицей. Она ведь оставила бы её нетронутой, когда стала бы гримировать меня и сдерживать тошноту ещё пятнадцать минут, пока завязывала на моей рыхлой шее галстук. Лучше думать об этом, чем о том, как ожоги жрут от расплавленных пальцев до щиколотки, деформированной от гладкой хватки. А потом она бы поцеловала меня и сказала, чтобы я больше не терял свой длинный чёрный шарф на длинную сухую шею, который она мне подарила, потому что скоро зима и я снова простужусь. Милая, милая, Энни, сейчас твой шарф мне был бы как никак кстати. Я бы намотал его на шею, прицепил бы к своему крюку на потолке, и мне бы больше никогда не пришлось болеть. Мне не было бы даже холодно — мне было бы почти хорошо. Милая Энни, передай, пожалуйста, Гроссу, чтобы он перед нашей с ним встречей подготовил темы для долгой беседы об искусстве. Эдзард больше не хочет выстраивать свои допросы по схеме искусство-вопросы, и я гнию следом за ним. Es sollte davon ausgegangen werden, dass die deutsche Sichtweise darin besteht, dass dies eine Abweichung ist, die den Charakter zerstören und das moralische Gefühl zerstören kann. Das Festhalten an dieser Abweichung führt zur Degeneration des Volkes und zum Niedergang seiner Macht. — Если ты готов лишить себя будущего, то чем заслужила такое отношения эта милая юная фрау? Будущая медсестричка, хорошенькая донельзя, так ещё и не самая глупая. Ею бы так гордилась старая мамочка. вспомни меня вспомни меня вспомни меня рыдай вой плачь и помни как издевался жрал мою душу и хотел изорвать чужую — Ублюдок. Wir — ein großer Teil des Künstlerviertels am Barneiweg — bitten Sie dringend, B. zu beobachten, der mit Frau F. als Untermieter wohnt und täglich von bemerkenswerten jungen Leuten besucht wird. Es sollte nicht so weitergehen. […] Wir bitten Sie herzlich, diesem Thema zusätzliche Aufmerksamkeit zu schenken. Ублюдок отворачивается и что-то высматривает в своих глупых листах. Там почерк Эдзарда, я в этом точно уверен. Я столько раз видел, как он черкает свою дрянную подпись в документах, испещрённых моим именем. Оно мозолит ему глаза каждый божий день. Я надеюсь, когда он ввалится на панихиду по моей душе, он помолится за меня. Ублюдок снял меня и сказал подождать пару минут. Иначе он снова вычертит сапогами по всему моему животу, если я опять перед ним обмочусь. Я, конечно, киваю ему. Я согласен, согласен на всё. Ведь мне просто нужны эти пара минут. Чтобы подарить моей милой Энни ещё вечность, состоящую из лет шестидесяти, если повезёт. Всего пара минут, за которые я падаю на пол, потому что иначе я не могу поднести руку к своему рту, и вгрызаюсь в запястье. Жадно, как кидаются хряки Эдзарда в грязь и дерьмо у его ног. Я готов уверовать во что-то кроме искусства ради того, чтобы у меня вышло. Какая жалость, что я промахиваюсь и рву мышцы вместо артерий и вен. Господь, когда ты вышвырнешь меня из рая, Ты хотя бы одолжишь мне новую кисть? Эта уже ни на что не годна. Она такая уродливая, без одного пальца, вся разодранная, вспухшая и слишком белая без нормального кровотока. Я даже готов взять в кредит и всю оставшуюся вечность ходить к Тебе на ковёр и расплачиваться тем, что за моей душой останется. Я напишу Твой образ так, как никто ещё не решался, если Ты позволишь. Только ничего не бери у Энни, договорились? Она не виновата, хотя уже и так вся Твоя. Мне попадают каблуком чуть ниже затылка, а потом хватают за руки. Снова бьют, плюют — я не запоминаю куда. Даже если и по ступне, на которую я всё равно уже не смогу встать, от которой как будто так и не убрали раскалённый металл. Я только ужасно жалею о том, что теперь не смогу пожать руку Гроссу и распрямить ладонь, чтобы врезать по белому выбритому лицу. У меня даже не выйдет собрать достаточно слюны, чтобы плюнуть. Я никогда не был хорошим человеком. Мне говорила это мать, когда увидела меня в своей юбке и не разговаривала со мной последние пять лет, говорила фрау Директриса, когда я дал сдачи в ответ, говорили на сборах в академии, когда я рисовал искорёженных молодых юнцов в постелях, у чьих хозяев были близнецы на экранах во время политических программ. Я и сам достаточно хорошо это понимаю. Я никогда не был хорошим: я воровал без стипендии, выбивал зубы и ломал перспективу в чужих натюрмортах. Встреча с Энни не спасла меня, но я и никогда не скажу, что убила. Все мысли об этом приводят к тому, что это бессмысленная жертва, которую я не был согласен приносить. Бессмысленная. Как статья расходов в семейном бюджете Феллов на чистку заднего двора, где в унисон ревут хряки. Homosexuelle sind Staatsfeinde und müssen als solche behandelt werden. Es geht um die Gesundung des Körpers und darum, die Kraft des deutschen Volkes zu erhalten und zu stärken. Тогда Эдзард пришёл без ублюдков. Один. Он не пытался меня снять и почти не морщился от запаха несвежей мочевины и чего-то гнилого. Он молчал — и я не знал, чего я боюсь больше: чтобы те слова, для которых он так долго собирает слюну под языком, вывалились мне под ноги, которых я не чувствую, или чтобы я никогда не увидел их. Ведь теперь у него осталось лишь одна точка давления. Точнее, один. Никогда не одна. Всегда и везде, перед потными лицами и коротко обстриженными усиками, я давал трепету моего сердца имя Энни. Даже на нашей узковатой кухне, заваленной книжонками мальчонки и чужими голосами, я иногда проговаривался, всё повторяя выученное неправильное «Энни». Которое всегда и везде было Энн. Моим милым юным Энн, который повязывал на мою длинную сухую шею чёрный шарф и долго стеснялся позировать на моих простынях. Эдзард швырнул его удостоверение из медицинского, мятое, с поломанной коркой, и сказал, чтобы к утру я назвал всех участников и места встречи и других гомосексуалистов моей академии. Homosexuelle Handlungen. Ein Mann über achtzehn Jahre, der sexuelle Handlungen an einem Mann unter achtzehn Jahren vornimmt oder von einem Mann unter achtzehn Jahren an sich vornehmen läßt, wird mit Freiheitsstrafe bis zu fünf Jahren oder mit Geldstrafe bestraft. Из меня уже почти не выходит человек. Кости и слипшийся желудок — дерьмовая замена личности. Я едва наскребу пару воспоминаний. Мама, её столик, чьи-то руки — если в меня швырнутся вечностью, я не хочу, чтобы всё, что у меня осталось, были эти неровные тонкие губы. Я даже не знаю уже никаких фамилий. Хоть убей меня — я ни черта не смогу сказать. Как Эдзард запомнит меня, если я сейчас едва вспомню, почему я так мечтал встретить Гросса? Я едва мог представить, как Энн бы касался меня. Я едва помню его. Сколько у него было пальцев и как часто он выходил курить, пока начальство не видит. Я только зачем-то помню об этих губах. Наверное, у Энна были такие же. С таким же жирноватым блеском. Я не помню, я так ужасно не помню. Как и не помню, почему я не могу пошевелить одной ступнёй. И я потянулся к нему, как тянутся атомы друг другу. Как тянулись мы с моей милой Энни. Если её всё ещё так зовут. Я не могу знать этого наверняка. Я перестал узнавать свои ноги. Особенно ту, чёрную-чёрную на фоне пола, до которого я не дотягивался. Я потянулся к нему, когда Эдзард был так близко. Всего какая-то часть метра, такое ничтожество, измеряемое в моей дрожи, конвульсиях и в чём-то жидком. То ли моче, то ли слюне. Может, и слезах, если бы я мог потрогать свои щёки. Энн Энн Энн Эдзард Энн Энни Эдзард Эндзард Эднии Энн Эдзард Эдзард Эдзард помни помни помни меня уже не осталось Он едва ли понял, что я хотел. И толкнул даже так, как никогда не бил прежде. Как не пинали и не били его ублюдки. Так, как будто тоже уже не узнавал меня. Наверное, это касание я тоже запомню и буду перематывать его всю скомканную вечность, иногда отвлекаясь на тонкие губы. Если никогда больше не вспомню Энн. Я всегда внимательно слушал Энни, я знаю, что происходит, когда гниющие ткани вовремя не удаляются. Это называется сепсис. Я точно знал это тогда, пару минут, часов или недель назад. Сколько я уже здесь? Я уже заработал на подострый? Или пока только острый? Если бы они кормили меня хотя бы раз в сутки, я мог бы сосчитать. Или по количеству касаний моих ступней пола. Или по тому, сколько раз четыре стены шагали ближе ко мне. Ради чего я умру? Я — такой же из десятков, сотен, тысяч? Я сбился бы со счёта дел. Я уверен, что в Эдразде уже хронический воспалительный процесс. Если я дотянусь до его руки, то кожа провалится и наружу толчками будут вываливаться жирные перекормленные бактерии. Палочки, кокки, вибрионы. Если дотянусь до губ — заражусь и сам. Но хотя бы узнаю, на что это похоже. Узнаю, слепая ли это вера или тоже своего рода безысходность. Ему и его семье ведь тоже что-то обещали за это, когда рассказывали о методах лечения гомосексуализма с помощью кастрации. Этой фрау, которой, может, даже не существует, и его свиньям на задней дворе, которые, возможно, визжат только, пока я ещё в сознании. Как жаль, что он, сказав, что они снова кого-то арестовывают и что он не Энн, а Эдзард, снова уходит, а наша с ним часть метра вырастает до миль. И в этой пропасти, увы, больше ничего не растёт. Я просыпаюсь через полчаса без одной ступни и не вижу её перед собой. Они отняли её, как будто пытались спасти. Она где-то там, за моей спиной, её украл один из ублюдков. Это расплата за четырёхстенный подарок и внимание Фелла. Сожрите её на ужин, а кости бросьте свиньям, когда завоете от отчаяния. Diejenigen, die Liebe zwischen Männern oder Frauen zulassen, sind unsere Feinde, weil dieses Verhalten die Nation schwächt und ihr den Mut entzieht. В последний раз я увидел его со стопкой бумаг. Через пару дней я умер, и даже ублюдки не увидели этого. Эдзарду явно наскучило мое дело — ему надоело ждать, пока я приду в себя и перестану звать его чужим именем. Ему надоело разочарование, отчаяние и всё то, чем несло от моих шагающих стен. Я его неудачный проект, и он наконец признался себе в этом. Это не было прощанием, потому что оно обязательно должно быть красивым. Я никогда не мог понять, что красивого в анатомичке с пересушенными костями и вялыми органами. Я бы никогда не увидел ничего красивого в морге. И в своих глазах, которые скоро срастутся веками, а я буду топтать осыпавшиеся ресницы. Эдзард ужасно трусил и держался от меня на расстоянии. И последнее, чего я хотел, чтобы он, смотря на мои неодинаковые ступни, запомнил. Запомнил. На целую вечность, пока он произносит «герр Кроули». Гнилой палец, Шольца, копии, удостоверение Энн, ожоги на ступне, не раскрывающий глаз, Данте, Содом, Анатоля Франса — и меня. Меня. Прокуратор Иудеи через столько лет не может вспомнить Христа, а ты вспомни. Вспомни. Вспомни. Am siebzehnten Mai wurden die Verurteilungen von Homosexuellen aus der Nazi-Wehrmacht in Ergänzung zum «Gesetz zur Abschaffung des Nationalsozialismus» aufgehoben.