еинежартО (Отражение)

      Гостиная. Её заливает позолотой солнечного света, струившегося сквозь большие окна дома. Дубовая мебель с красной обивкой сверкает алым в дневных лучах, стеклянный столик возле большого дивана слегка переливается и отбрасывает солнечных зайчиков по всей комнате. Один из них прячется и задорно поблёскивает в каштановых вихрастых волосах маленького мальчика, что сидит прямо на полу и держит в руках какую-то книгу с синей обложкой. Его брови нахмурены, но в тёмных глазах плескается любопытство: кажется, он весьма заинтересован написанным на чуть пожелтевших от времени страницах, хоть и не всегда понимает, про что идёт речь в тексте. Мальчик перелистывает страницу назад и перечитывает несколько предыдущих предложений, словно пытаясь связать информацию с разных абзацев воедино. И хмурится ещё сильнее: не понимает, не получается.       Сбоку появляется чей-то длинный силуэт, и его тень накрывает ребёнка, а солнечный зайчик в вихрастых волосах исчезает, испугавшись внезапной темноты. Но вновь появляется, когда через пару секунд силуэт сменяется высоким мужчиной лет тридцати, нижнюю часть лица которого скрывает чёрная маска, оставляя открытыми лишь такие же тёмные, как и у мальчика, глаза. Ребёнок поднимает взгляд на взрослого: он что-то говорит с расстроенным видом и прикрывает книгу в удручённом жесте, на что мужчина немного склоняет голову, обдумывая сказанное. Его маска чуть двигается – он что-то отвечает, после чего сам садится на пол и перетаскивает мальчика к себе на колени, открывая книгу на нужной странице. Он начинает объяснять, и ребёнок внимательно слушает, часто перебивая и указывая пальчиком в разные предложения и картинки. Мужчина от этого не раздражается: лишь продолжает терпеливо растолковывать непонятные моменты, иногда чуть кивая головой на детские вскрики. В конце концов нахмуренные брови мальчика разглаживаются, а глаза начинают сиять чистой радостью, и он несколько раз чуть подпрыгивает на чужих коленях и хлопает в ладоши, широко улыбаясь и поворачивая голову, чтобы в восторге и восхищении посмотреть на мужчину. Мужчина смотрит на на него в ответ: возле уголков его глаз складываются добрые морщинки-лучики, словно он мягко улыбался под маской, и нежно треплет вихрастые волосы сына, вновь что-то говорит, после чего подхватывает его на руки и встаёт с пола. Мальчик заливисто смеётся и чуть весело подрыгивает ножками, обрадованный новыми знаниями и тёплыми объятиями.       Лололошка смотрит на этот образ с залитой светом гостиной и мужчиной и мальчиком в ней, что отражается в большом винтажном зеркале вместо него самого. Смотрит, как семилетний он обвивает худыми ручками чужую шею, что-то быстро тараторит, весело улыбается, так, что видна щёлка от недавно выпавшего молочного зуба. Смотрит, как его собственный отец чуть покачивает на руках маленького его, внимательно и серьёзно слушая детское лепетание, как тёмные глаза мягко глядят на сына. Для них время остановилось в этом солнечном свете, обволакивающем мягким одеялом; в уютной гостиной, где по вечерам читаются сказки, рассказываются истории, собираются друзья отца или Лололошки; в разговоре о книге с синей обложкой, новых знаниях, объятиях друг друга. Для них не существовало одиннадцатилетнего Лололошки, что завороженно наблюдал за ними через отражение зеркала, находясь в пустом, сером от застилающих небо угрюмых туч, грозящихся свалится дождём на огромные старинные окна, классе Хогвартса.       Лололошка чувствует, как его сердце сжимается в необъяснимой никакими словами тоске, а по венам от органа начинает струиться едкая горечь, парализующая конечности так, что он не может двинуться с места: лишь продолжать смотреть в зеркало, надеясь, что оно наконец отразит его понурое лицо и хрупкую фигуру в длинноватой мантии с гриффиндорской эмблемой на ней, но никак не сцены из далёкого прошлого, когда казалось, что детство вне стен Хогвартса не кончится, пустая пиала конфет в секретном шкафчике останется незамеченной, а папа никогда не исчезнет из его жизни и всегда будет рядом. Когда папа был ещё живым, с бьющимся сердцем в груди, со спокойным взглядом и успокаивающим голосом, с чёрной маской на лице и сильными, но нежными руками, с немного резким запахом каких-то сложных зелий.       Внезапно образ в зеркале на секунду делается словно поддетым дымом: лица отца и семилетнего Лололошки расплываются вместе с гостиной и смешиваются между собой, рождая новый образ и высекая другие черты. Лололошка вздрагивает: теперь зеркало действительно отражало его, но намного старше. И зеркальный он выглядит отвратительно счастливым: одетый в новую чёрную мантию без всяких опознавательных признаков факультета и колдовскую шляпу, в руках взрослый Лололошка держит сертификат об окончании курсов аврора со стопроцентной сдачей всех экзаменов. Одиннадцатилетний Лололошка задерживает дыхание: карьера аврора была его маленькой детской мечтой, всячески поддерживаемой отцом. Он зажмуривает глаза и мотает головой, надеясь, что образ исчезнет прежде, чем покажет ему то сокровенное, чего желал больше всего, но невозможное, из-за чего крайне редкими ночами бесшумно плакал под одеялом. Проходят долгие минуты: Лололошка понимает, что должен уйти, что должен встретить Люциуса, сделать с ним домашнее задание, чтобы на следующий день профессор Аргус не снял баллы с факультета, но не может. Жажда увидеть то драгоценное и лелеемое глубоко в душе на протяжении долгих лет иссушает всякие здравые помыслы и тело, оставляя его слишком слабым для того, чтобы куда-то идти. Лололошка вновь открывает глаза, заранее зная, что увидит.       И оказывается прав: рядом с его взрослой версией теперь стоит папа, слегка лишь постаревший. В его волосах переливается серебром пара седых прядей, а морщинок-лучиков вокруг глаз стало больше, но за прошедшие года в Зазеркалье он практически не изменился: всё также стоит с твёрдой ровной осанкой, всё также излучает уверенность и спокойствие. И всё-таки в нём чувствуются изменения, чувствуется что-то, что заставляет отцовские плечи распрямиться ещё больше, подбородок чуть вздёрнуться, а глаза гореть таким огнём, которым никто никогда не видел. Папа смотрит на взрослого Лололошку: в его взгляде плещется любовь к сыну и пылает гордость за него, и он поднимает руку, чтобы мягким движением растрепать и без того взлохмаченные вихры, совсем как в детстве. Взрослый Лололошка немного хмурится для вида, якобы уже не маленький, но не выдерживает и смеётся. И делает самое желаемое и слишком болезненное одновременно: обнимает отца, выражая всю свою любовь и благодарность. И отец делает то же самое: невидимо и беззвучно шевелит губами за маской, но почему-то на всю школьную аудиторию по другую сторону зеркала раздаются набатом всего три слова:       «Я горжусь тобой».       Одиннадцатилетний Лололошка дёргается от такого удара. Мир перед его глазами начинает немного кружится и плыть, а горечь, текущая по венам, прорывает их, как плотину, и выплёскивается прямо во всё его тело, заполняя его естество тяжёлой скорбью, тянущей вниз. Он чувствует невыносимую боль от обжигающей едкости внутри и зависть, жгучую к зависть к зазеркальному Лололошке, у которого всё ещё был живой отец. Зазеркальный Лололошка, наверно, понятия не имеет, какого это: потерять его, жить без его защищающей ауры. Ему повезло намного больше, в отличие от реального Лололошки, который никогда больше не увидит своего отца, а его отец не увидит, как единственный сын поступает в Хогвартс, делает там свои первые успехи, зарабатывает очки факультету и сразу же теряет их из-за непоседливости; как он заводит новых друзей, как становится любимчиком многих учителей. Его отец никогда не застанет, как Лололошка сдаст СОВ и ЖАБА, как он окончит Хогвартс и курсы по профессии, станет успешным аврором; не будет присутствовать ни на одном из его выпускных или первых удачно закрытых дел. И Лололошка никогда не покажет ему отличные результаты экзаменов, своих новых друзей, не расскажет о своих приключениях и победах.       Лололошка больше никогда не сможет обнять папу. Папа больше никогда не скажет ему, что гордится им и любит его.       Лололошка думает, что это несправедливо и нечестно: по крайней мере, первый образ был сбывшимся прошлым. Но второй образ... он был несуществующим будущим. И это очередное осознание тянуло вниз камнем, а горечь, затопившая всё его нутро, в конце концов выливается наружу слезами на его щёки. Он в очередной раз качается и делает шаг назад, чтобы не упасть, и этот маленький шаг словно даёт ему возможность наконец убежать от этого проклятого зеркала, что теперь кажется лишь собранием разбитых осколков разных размеров, о которые Лололошка по дурости умудрился разорвать и так незажившую рану.       Слёзы всё ещё застилают ему глаза. Образ отца всё ещё стоит перед ним, слишком живой для кого-то мёртвого.       И Лололошка бежит, давая клятву самому себе, что больше никогда не подойдёт к этой аудитории с чёртовым зеркалом.