burning fingertips

Гостбур мало что помнил. Он помнил полевую кухню, одинаковую форму на пуговицах и стены, возведённые для защиты его друзей и родных. Ещё он помнил, как рос, как встретил Томми, как отвоевал независимость для Л’Мэнбурга и как участвовал в выборах. Всё остальное было как в тумане. Но это ничего. У него появились новые воспоминания: о Таббо, который стал президентом, о Филе, который вернулся в его жизнь, и о Друге. Ему нравилась эта скромная и уютная жизнь, которую они создали из пепла. И всё же, ни старые, ни новые воспоминания не могли объяснить всего, что он чувствовал. Если бы ему удалось заполнить пробелы, он бы понял. Но эти чувства не были похожи ни на него, ни на живого Уилбура, от которого ему достались воспоминания. После долгих и тяжёлых раздумий он заключил, что эти ощущения как-то связаны с Уилбуром, которого все ненавидят. С тем, чьё имя заставляет людей съёживаться при одной только попытке узнать о нём больше. Чувства становились понятными из того, как все относились к Уилбуру. Всякий раз, когда Гостбур краем глаза видел проходящего мимо Эрета или встречал упоминание о Шлатте, что-то тёмное скручивалось у него внутри, готовое выплеснуться наружу. Ему всегда удавалось это сдержать, но он ничего не мог поделать с горьким предательством, которое жило у него внутри, гнило у него в костях. И всё же призрак не собирался позволить прошлому Уилбура повлиять на его будущее. Теперь это будущее у него было, здесь, в новом Л’Мэнбурге. Судя по всему, Уилбур был жестоким и злым, и Гостбур действительно не понимал, почему. Любовь и страсть плясали на кончиках его пальцев, когда он общался с друзьями, пока гнев из прошлого пытался поглотить его. И хоть Гостбуру удалось понять, откуда пришла эта новая любовь к окружающим его людям и откуда в нём это извращённое недоверие к тем же самым людям, одно чувство оставалось для него загадкой. Призрак сидел на берегу реки. Его руки мягко скользили по тростнику и сорнякам, щекочущим ноги. Рядом с ним сидел Квакити, который совершенно сбивал Гостбура с толку. Порой он был шумным и довольно забавным. Он смеялся практически надо всем. Трудно было сдержаться и не засмеяться вместе с ним, не наблюдать за тем, как загораются его глаза с тех пор, как…с тех пор, как Гостбур ожил. Возможно, это было чем-то из прошлого, но он никак не мог вспомнить, что именно. Иногда голос Квакити становился тихим и серьёзным. Когда это происходило, он выглядел грустным, и Гостбур ощущал потребность вновь заставить его улыбаться и смеяться. Его методы работали лишь наполовину, будь то синь или попытки шутить, но в конце концов Квакити пытался улыбнуться. По мнению Гостбура, это было лучше, чем когда он хмурился. Но не это было самым смущающим. По-настоящему Гостбура беспокоило ощущение того, как вокруг него поднимается что-то воздушное и лёгкое, будто гелий. Призрак не чувствовал ничего подобного рядом с Томми, Таббо или Филом, так что едва ли это было чем-то семейным. Оно не обжигало, как когда он узнавал, что один из его друзей ранен. Оно наполняло его желанием дотянуться и прикоснуться. Похожее он ощущал рядом с Салли – но он не слишком задумывался об этом. И это чувство, было оно хорошим или плохим, было чувством Уилбура. Что-то, что Гостбур не мог вспомнить, хранилось на кончиках его пальцев, как будто между ними оставалось место для пишущего пера или гитары. Он посмотрел на Квакити, который сидел, неподвижно уставившись на воду. Гостбур не видел пересекавший его лицо шрам, хоть и знал, что он там есть. Когда призрак вспоминал о том, каким ужасающе розовым было лицо Квакити после того происшествия, что-то подсказывало ему, что, летая так высоко, он просто не мог не обжечься. Квакити с тоской смотрел на воду, как будто его отражение смотрело на него в ответ. – Эй, Кью, – начал Гостбур, хотя они, казалось, сидели там уже целую вечность. Квакити моргнул, прервав игру в гляделки с собственным отражением, и посмотрел на него. Гостбуру нравились его глаза. Они были живыми, и даже несмотря на то, что один из них навсегда был изуродован белым, он считал их красивыми, хотя ему не нравилось вспоминать о том, что Квакити причинили боль. – Привет, Гостбур, – откликнулся Квакити, – Прости, забыл, что ты здесь. Задумался. – Всё в порядке, – ответил Гостбур. И они снова замолчали. Призраку нравилась тишина, но его тело чего-то желало. Придвинувшись ближе, он почувствовал себя лучше. Квакити, к тому же, был довольно тёплым, поэтому Гостбур позволил себе прислониться к нему. Почувствовав, как Квакити замерзает, призрак вспомнил, насколько он холодный, и тут же попытался отодвинуться от тепла. Квакити казался слишком отстранённым, чтобы уловить это движение. Гостбур снова попытался привлечь его внимание, вновь ощущая, как в нём загорается та самая потребность. – Квакити, – позвал он, пытаясь завязать разговор. Его рука потянулась к сидящему рядом парню – он не может объяснить почему – и он позволил ей мягко лечь на чужое плечо. Квакити не оттолкнул его. – Да? – ответил он, всё ещё всматриваясь в воду. Он выглядел уставшим, и от этого внутри у Гостбура оседала печаль. – Вы с Уилбуром были близки? – он смотрел на Квакити так, будто пытался запомнить черты его лица и то, как мягко лицо обрамляют его волосы. Пусть так, Гостбур был бы не против. Он считал Квакити объективно красивым – обычное мнение обычного призрака. Задав вопрос, Гостбур умолк и отвёл взгляд. Губы Квакити дрогнули, будто он пытался подобрать слова. Призрак понимал его. Он ощущал то же сомнение, общаясь с Квакити, пытаясь словами описать то нечто, что томилось у него внутри. Он не чувствовал ничего подобного ни с Томми, ни с Филом, вообще ни с кем. Гостбур задавался молчаливым вопросом, знал ли Уилбур, что это такое, или и он не мог понять. – Мне не очень хочется говорить об этом, Гостбур, – Квакити ушёл от ответа, безразлично пожав плечами, - Я просто…Мы с Уилбуром…я даже не знаю, его невозможно было понять. Сначала с ним вроде всё нормально, а потом…С этим парнем никогда, блять, нельзя было знать наверняка. – Мы можем не говорить на эту тему. В смысле, я бы хотел, но только если ты не против, – всё хорошо, правда. Он просто хотел узнать, относился ли Уилбур к Квакити так же плохо, как, кажется, относился ко всем остальным – достаточно плохо, чтобы они так на него злились – и чем же было это чувство внутри него. Но если Квакити не хотел говорить об этом, может быть, ничем хорошим. – Спасибо, я ценю это, – сказал Квакити и, когда он посмотрел Гостбуру в глаза, голосок внутри призрака прокаркал: «Сделай так, чтобы его взгляд не отрывался от тебя, тебе нравится, когда он так смотрит». Это было странно, но, что ещё хуже, это было эгоистично. Призрак наконец понял, что это чувство совершенно точно принадлежало Уилбуру, потому что сам он просто не мог быть таким эгоистичным. Гостбур подумал, что от этого нужно избавиться, если он хочет и дальше общаться с Квакити, и сделать это нужно до следующего разговора с ним. – Ну, что ж, мне в любом случае пора идти, – поспешно сообщил он, поднимаясь с насиженного места, – Приятно было повидаться с тобой, Квакити. Ещё увидимся? – Да, увидимся, – и, получив утвердительный ответ, Гостбур ушёл. Он надеялся распрощаться с этим «чувством Уилбура», как он его назвал. Он обязательно избавится от него, прежде чем снова встретиться с Квакити. Он не мог быть таким, каким был Уилбур, если хотел уберечь своих друзей от вреда – в том числе от того, который мог бы причинить он сам.