Меньше одного процента

      Март       Иван открыл окно и чиркнул зажигалкой. Запахло табаком. Яру вдруг подумалось, что брат никогда не курил при матери, а сегодня дал слабину.       Яр привалился головой к стене, забившись в угол тесного кухонного диванчика, как будто пытаясь отрезать себе путь к отступлению или, может, наоборот, компенсировать собственную уязвимость. К его же удивлению нервяк уступил место апатии и странной, даже неестественной, индифферентности к происходящему. Как будто его несчастная голова так устала от постоянной нервотрепки и самокопания, что потеряла способность хоть что-нибудь чувствовать.       Мама выхватила у Ваньки сигарету и затянулась сама. Закашлялась — она никогда не курила.       — Ничего такого, что не мог бы починить грамотный мозгоправ, — наконец не сказала, а скорее прохрипела она, избегая смотреть в сторону Яра.       Она пыталась держать марку, но сигарета танцевала в пальцах с холеными наманикюренными ногтями, норовя упасть прямо на пол.       Ваня, не шелохнувшись, смерил брата долгим взглядом. На лице не дрогнул ни один мускул. Ни тело, ни осанка — ничего не выдавало его мыслей и чувств. Техникой сокрытия любых эмоций он владел безупречно.       — Мозгоправ? Не уверен, что это необходимо, — заметил он, по-прежнему глядя на Яра.       Смотрел пытливо и внимательно, словно пытался проникнуть младшему в голову и классифицировать содержимое. Он достал из пачки вторую сигарету, и все повторилось. Сухой чиркающий звук, искра, дым.       Во дворе коротко пролаяла собака.       — Только если ты сам хочешь, конечно же, — спокойно добавил он.       Его уверенный тон резко контрастировал со звуками, которые издавала мама — то ли продолжала кашлять, то ли давилась всхлипами.       Яр так и сидел в углу, не решаясь пошевелиться. Против своей воли он чувствовал вину, хотя ни в чем виноват не был. А еще, почему-то, что подвел их всех. Маму, брата. Себя.       — Не знаю, как мы не заметили, — повинился Ваня, и Яр тихонько выдохнул, вдруг осознав, что задержал дыхание, — стоило давно догадаться. Особенно мне.       Губы Яра сами собой дрогнули, но улыбнуться или поблагодарить его он не решился. Мама вдруг хлопнула ладонью по столешнице, и этот звук показался ему самым настоящим кощунством — преступлением против робкой, только зародившейся, идиллии семейного понимания и принятия.       — Даже обсуждать это…. Смешно. Какой-то цирк, — она стукнула ладонью еще раз, будто этот жест мог придать ее словам больше веса, — детская блажь.       — Детская?       — Мне почти двадцать.       Яр с Иваном сказали это одновременно, но она продолжила:       — Найдем хорошего специалиста. Тебе помогут, и все будет хорошо, — мама попыталась улыбнуться.       Не получилось. Ей пришлось даже закусить губу, чтобы та не дрожала. Ванька мотнул головой.       — Думаю, что с Яром и так полный порядок. Все и так хорошо.       Она скривилась, будто одно имя или, может, вся фраза целиком делали ей больно.

***

      Май       Яр пер на спине рюкзак для пленэра вдвое больше него самого и мечтал о холодненькой газировке, глядя себе под ноги и не обращая внимания на толпу вокруг. Наверное, именно поэтому он чуть не врезался во что-то большое, чудом отскочив в последний момент. Поднял взгляд на незамеченное и очень даже живое препятствие и обомлел.       И вроде бы ничего особенного… Бугай как бугай. Загар, ямка на подбородке. Очки. Но почему-то он не мог не смотреть на этого чужого и неизвестного, случайно встреченного человека. Даже капельки пота у незнакомца на висках и вдоль линии роста темных волос казались ему верхом эстетического наслаждения.       Он протянул Яру флаер. Черт его дернул взять.       — Классные татухи, — кивнул парень на Яровы забитые рукава.       Голос у него оказался низкий и даже тягучий, как подтаявшая на солнце карамель.       Черт его дернул ответить!       — Спасибо, — еще и улыбнулся ему, идиот, — сам нарисовал.       — Ты татуировщик, что ли? — тонкие губы дрогнули, обнажая ровные белые зубы.       А воздух в легких Яра вдруг превратился в вязкую патоку или, может, густой кисель. Даже его сердце забилось как-то иначе.       — Художник. То есть… Иллюстратор, — поправил он, — будущий. Эскизы сам сделал, а татуировки набил…       И не договорил. Парень уставился куда-то ему за спину, и Яр обернулся. По-летнему короткие юбки и глубокие вырезы группки галдящих девчонок не оставляли воображению ни единого шанса. Яру они шансов не оставили тоже.       Ему оставалось только поправить рюкзак и шагнуть в толпу, возобновляя путь.       И вдруг вслед донеслось:       — Приходи обязательно!       Он мельком глянул на флаер, который сжимал в руке. Реклама тусовки где-то в ебенях.       Листочек отправился в первую же мусорку.

***

      Мама провела ладонью по его отросшим волосам.       — Делать тебе нечего, — посетовала она, пропуская отросшие пряди между пальцами, — только уродовать себя.       Ее замечания по поводу длины его волос, посадки брюк или ширины штанов, рубашек и пиджаков действовали на нервы. И сейчас Яр не выдержал. Крутанулся на месте, сбрасывая руку. Метнулся в ванную.       Иван застал его у зеркала. Пол был усеян темными волосами, и Яр как раз сбривал последние. Ваня молча забрал у брата машинку, надавил на голову, вынуждая наклониться вперед, и принялся подчищать триммером остатки в том месте, где затылок переходит в шею.       — Я разочаровал ее, — озвучил Яр горькую правду, не в силах сдержаться.       — Мы все, — коротко хмыкнул Ванька.       — Да, только я еще в утробе, по всей видимости.       — Не бери в голову, — посоветовал он, — пусть отойдет. Ты же знаешь, какая она.       Его отражение в зеркале криво ухмыльнулось.       — Я не виноват, что родился таким, — снова не выдержал Яр.       Обида и горечь хлестали из него фонтаном, и он, к своему стыду, не находил сил остановиться.       — Если бы я мог иначе… — снова начал он, — если бы мог хакнуть себе мозги! Перезаписать…       — Глупости не говори, — прервал его Ваня, стряхивая с Яровых плеч остатки волос, — дай матери немного времени, и все устаканится.

***

      Всю дорогу Яр, наплевав на осторожность, буравил взглядом парня с наушниками в конце вагона. Он был мохнат, волосат и растрепан, и ему это безумно шло. Тонкая ткань футболки красиво обрисовывала мясистые бицепсы, а по загорелым рукам змейками вились синеватые вены.       Яр не мог понять, что он чувствует. Не мог отделить одно от другого. «Я хочу тебя» и «я хочу быть как ты», или даже «хочу быть тобой», — все слилось воедино.

***

      Июнь       Он уставился в окно. По футбольному полю носились ребята. Они гоняли мяч, смеялись и что-то кричали. Добрая половина из них разделась по пояс, идя на поводу у июньской жары. Что-то необъяснимое и нерациональное: тоска или вожделение, или непонятно откуда взявшаяся ревность, или даже зависть, — сжало сердце, сдавило легкие. На грудь словно уложили бетонную плиту.       Иван, неверно или, наоборот, слишком правильно истолковав его состояние, нарушил долгую паузу.       — Почему бы тебе не начать тренироваться? — поинтересовался он, глядя перед собой на дорогу.       Пробка двигалась в час по чайной ложке, но покидать машину и объятия благословенного кондиционера все равно не хотелось. Казалось, этим летом солнце поставило себе задачу выжечь каждый квадратный сантиметр их города.       — Мне все равно никогда не быть… — тихо вздохнул Яр, — я не буду…       Он не сдержался и мазнул взглядом по рукам брата, по широким плечам и груди, по поджарому животу. Сквозь тонкий хлопок угадывался безупречный рельеф крепких мышц. А потом, будто устыдившись такого откровенного разглядывания родной плоти и крови, снова уставился в окно. Собственные острые коленки, выглядывающие из-под широких летних шорт, и ножки-палочки казались жалкой пародией на тело Вани.       В салоне пахло фруктовой «елочкой». Яр зажмурился, подставляя лицо под поток прохладного воздуха, который бил откуда-то сбоку.       — Некоторым везет больше остальных, — нарочито обыденно заметил Иван, — мышцы хорошо отзываются. Ничего такого в этом нет. Обычная генетика.       Яр промолчал. Ни спорить, ни плакаться не хотелось.       — Начни нормально питаться. Мясо, яйца, молочка. Зелень, — продолжил рассуждать Ванька, — составим программу, будешь тренироваться со мной. Спина, руки, ноги. Не вижу ничего невозможного.       Яр лениво повернул голову в его сторону и разлепил губы:       — Говорят, если делать инъекции, то мышцы растут быстрее, — поделился он, имитируя будничный братов тон, — без всякой диеты.       — Инъекции чего? — так же невзначай уточнил Ванька.       — Тестостерона, хотя бы.       Ваня не ответил сию же секунду.       — Давай пока повременим с уколами, идет? — как-то уж очень миролюбиво предложил он после почти минутного молчания, — начни хотя бы жрать нормально. Двигаться, бегать. Железки потягаем, а там видно будет, да?       Яр вспомнил фотографии парней из сети. Таких же цыплят, как он сам, превратившихся в прекрасных лебедей, их оптимистичные «до» и «после», налитые силой и объемом мышцы, ровные спины, счастливые улыбки…       — Да, — согласился Яр, не в силах выкинуть из головы желанные и манящие образы, — давай попробуем.

***

      Иногда Яру казалось, что вся его жизнь — подготовка к чему-то бо́льшему. Или симуляция, компьютерная игра. Затянувшийся сон, в конце концов. Вот завтра он проснется, и начнется оно, настоящее. Он подойдет к зеркалу, и оттуда на него посмотрит кто-то другой. Он будет Яром, а Яр — им. И этот кто-то будет одновременно похож и не похож на него сегодняшнего.

***

      Квартира, мягко говоря, была побита жизнью и далека от идеала, но Яр все равно не мог перестать улыбаться.       — Последние жильцы, конечно, потрепали ее знатно, — Иван критически оглядел стены и потолок, зачем-то подергал трубу батареи, выглянул на балкон, — отмыть здесь все… Линолеум к черту, ламинат положить. Стены перекрасить…       — Я буду жить отдельно, — выдохнул Яр, не в силах сдержать рвущийся наружу восторг. И повторил еще раз, чтобы поверить наверняка: — буду жить сам. Один.       Ваня понимающе ухмыльнулся.       — Нечего тебе под мамкиной юбкой делать, — он задумчиво почесал подбородок, рассматривая трещину на потолке, — здесь, конечно, невесть какие хоромы… Но уж лучше общаги, я так думаю, да?       Эти тридцать квадратных метров, независимо от их состояния, казались Яру настоящим оазисом — приватное. Отдельное. Безопасное. Пускай пока и не совсем свое. Никаких общих душевых, набитых голыми парнями. Никаких вечно бдящих соседей по комнате, норовящих сделать компрометирующее открытие.       — Я нашел учебник по вокалу, — уже в подъезде вдруг признался он.       Его голос гулко отражался от стен. Здесь пахло пылью и деревом, а еще царила блаженная прохлада.       — По вокалу? — переспросил Ванька, гремя ключами, — решил стать певцом?       Они засмеялись, нет, даже захохотали. Об их общей на всю семью неспособности петь можно было слагать легенды.       — Нет, — Яр качнул головой, — просто… У всех ребят голос уже давно сломался, а я… А мой…       — Ты просто поздний малый, — тут же пришел ему на выручку Ванька, — я тоже чуть не до восемнадцати пищал как мыша. Такое бывает.       — А мне почти двадцать, — Яр попытался произнести это как можно бодрее, чтобы не выдать истинных чувств, — короче, там, в этом учебнике, есть упражнения… Чтобы держать интонацию. И тембр сделать глубже, и….       Он замолчал, внезапно устыдившись. Ваня остановил его, придержав за плечо.       — Нет ничего плохого в желании меняться.       — Я просто хочу стать мужественнее… Во всех смыслах, — Яр не пытался оправдываться, но почему-то прозвучало именно так.       — И в этом тоже нет ничего плохого, — кивнул Иван, возобновляя путь вниз по ступенькам, — хотя, как по мне, с этим у тебя проблем нет. Но решать тебе.

***

      Август       Они встретились снова. Тот же перрон и толпа. Последний месяц лета.       — Эй, художник, — поприветствовал его знакомый незнакомец, расплываясь в широкой улыбке.       Яр затормозил, хоть и не собирался. Ноги сами приняли такое решение, чтоб их.       — Ты не пришел, — констатировал парень, не давая ему опомниться, — почему?       — Салют, — выдавил из себя Яр, вежливо улыбаясь, и попытался отбрехаться, — замотался…       Паренек хмыкнул, будто уличил его во лжи.       — Принято. Так и запишем: зассал, — припечатал он, сунув Яру в руку уже знакомую листовку, — в этот раз приходи обязательно.       Это ведь ничего не значило, да? Просто хотел поскорее избавиться от своих бумажек, вот и все.       — Зачем? — язык вдруг стал чужим, и Яр с трудом выдавил из себя вопрос.       — Приходи и узнаешь, — поддразнил его парень.       А потом по-разбойничьи подмигнул, и пульс у Яра, словно заяц при виде рыжей шубы, пустился вскачь.       Лохматый мучитель с флаерами уже и не глядел в его сторону, раздавая листовки другим прохожим. И Яру почти удалось выровнять дыхание и убедить себя, что не случилось совсем ничего. Ничегошеньки.       А потом случайный знакомый вдруг обернулся и произнес:       — Приходи обязательно, мы не кусаемся. А то буду караулить тебя здесь каждые выходные.       Еще и язык показал! И был таков. А Яр так и стоял, сжимая цветастый листочек.

***

      Когда становилось совсем туго, Яр пытался отвлечься. Учеба и прогулки. Тренировки с Ваней, пробежки, запойное чтение, сериалы, приставка. А еще он брался за любую работу — лишняя копейка не помешает, и надо ловить момент, пока ро́боты окончательно не отобрали хлеб у живых иллюстраторов.       Когда однажды Иван спросил, каково это, быть таким, как Яр, он задумался, ища подходящую аналогию:       — Это как быть компьютером с предустановленной программой, которую невозможно выключить. Она работает всегда. В фоновом режиме или в обычном. Вот тут, — Яр коснулся пальцем своего виска, — всегда со мной.

***

      Сентябрь       Бывать дома у брата он ненавидел. Ванина вторая половина — куколка с выбеленными волосами и осиной талией, — каждый раз смотрела на него влажными глазами, складывая точеные бровки скорбным домиком. В ее глазах он видел свой окончательный и бесповоротный приговор: для большинства он навсегда останется фриком с поехавшей менталкой.       Хотелось удавиться самому или удавить ее.       Очередной родственный визит оставил настолько неприятное послевкусие, что вечер даже не пытался быть томным, давно превратившись в тошный. Наверное, именно поэтому Яр обнаружил себя вышагивающим в почти незнакомой ему части города с мятым флаером в руке. В кои-то веки не хотелось быть одному, не хотелось домой, не хотелось прятаться за хорошо знакомой и отработанной рутиной.       Да, именно поэтому он сверился с картой в телефоне и зашагал бодрее, испытывая волнительное предвкушение и даже азарт. Исключительно поэтому. А темные глаза за стеклами квадратных очков, которые вспоминались ему по пять раз за день, здесь были абсолютно ни при чем.       Навигатор привел его к кирпичному зданию, такому большому, что края тонули в темноте. Совсем рядом, нависая, словно гигантская секвойя из документальных фильмов, торчала неописуемых размеров труба из кирпича того же цвета. Окна в человеческий рост были закрыты листами фанеры или покрытого пятнами металла. Если бы не компании молодых людей с бутылками и банками, Яр бы подумал, что ошибся адресом. Откуда-то тянуло знакомым сладковатым дымком. Повсюду звучал смех, крики, обрывки фраз. Глухо долбила музыка.       Он потоптался на месте, озираясь. Большие скопления людей, а в особенности — парней, уверенности ему не добавляли. Он задергался, даже запаниковал, и никак не мог перестать грызть губы и щеки изнутри, прокусывая до крови. Ему казалось, что все присутствующие вот-вот все про него поймут. Раскусят, выведут на чистую воду. Посыплются смешки, может, и скабрезные шуточки…       Видит бог, он отчасти уже жалел, что притащился сюда. Но домой по-прежнему не хотелось, да и данное самому себе обещание — не прятаться, а жить — не давало сойти с намеченной дорожки.       Яр миновал тяжелые металлические двери, немного попетлял по проходам, следуя зову музыки (если это вообще можно было так называть), и оказался в просторном, большом зале, напоминавшем бывший цех и склад одновременно. Высоченные потолки, какие-то балки, бетонный пол. И пустота. Много пустого и скудно освещенного пространства. В дальнем углу на импровизированном подиуме скакала неизвестная группа. По стенам метались пятна редких лазеров и прожекторов, пахло химическим дымом, который выползал откуда-то из-под возвышения, служившего сценой.       Народу было не так чтобы очень, но все же. Танцующих меньше, чем выпивающих и кучкующихся по углам. Да и как под такое танцевать? Утробные металлические звуки, какой-то рев мужских голосов, ударные…       Яр пооколачивался возле самодельного бара. Ассортимент оставлял желать лучшего. Пиво — сплошные помои, но ближе ко второй половине бутылки волнение подулеглось, да и атмосфера взяла свое. Все здесь казались какими-то своими, простыми, без лишних выкрутасов. Очкастого «знакомого» нигде видно не было, но что Яр, собственно, ожидал? Парень просто делал свою работу.       Словно опровергая, его вдруг треснули по плечу, фамильярно и очень по-свойски. Яр едва не расплескал на себя содержимое бутылки, но не успел возмутиться. Перед ним, как из-под земли, вырос владелец тех самых глаз, что изводили Яра битую неделю.       — Славыч! — заорал кто-то слева, и новоявленный знакомец обернулся на крик, салютуя каким-то людям жестяной банкой, которую держал в руке.       А потом снова обратил свое внимание на Яра.       — Славыч — это я, — пояснил он, указывая на себя большим пальцем, — Ярослав. Но лучше Слава.       Говорил он громко, без труда заглушая бухающие в отдалении биты.       — Аналогично. Но лучше Яр.       Технически, это ведь не было враньем. Почти не было.       — Тезка, значит, — Слава одобрительно хмыкнул и вдруг указал банкой в сторону беснующейся на сцене группы, — мои дружбаны. Познакомить тебя?       Яр неопределенно повел плечами. Строго говоря, ему не было дела до каких-то неизвестных групп и их импровизированных концертов, но он готов был сделать что угодно, лишь бы не терять нового знакомого из виду. Каким-то первобытным чутьем он распознал в нем более сильного, опытного, ведущего за собой, а не ведомого. От Славы за версту так и фонило чем-то исключительно мужским и таким желанным, что у Яра тяжелели колени, да и не только они.       А еще он, намеренно лишавший себя мужской компании, не мог вдоволь напиться, надышаться этой грубоватой простотой, какую несло в себе сугубо маскулинное общество. В импровизированной курилке, заметив, как Слава бросает меткие взгляды в сторону девушек, упакованных в тесные джинсы и кофточки, Яр не стал сдерживаться. В конце концов не обязательно быть скульптором, чтобы оценить красоту скульптуры.       — Жопастенькая, — он кивнул в сторону блондинки с соблазнительными формами. Осклабился, чтобы скрыть горькое разочарование.       Такова правда жизни: категория парней, к которой принадлежал новообретенный друг, была вне его компетенции. А другие, более малочисленные, категории? Выгляди Яр как Генри Кавилл, может, он бы и не знал никаких проблем на этом поприще, но до Кавилла ему было как до луны.       Слава с пониманием дела поиграл бровями.       — Не, там ловить нечего, — с видом знатока сообщил он, — поверь мне. Плавали, знаем.       Яр скептически хрюкнул. А Славик вдруг мотнул головой, будто услышал какой-то неведомый сигнал в какофонии, доносившейся из главного зала.       — Пошли, с пацанами перетрем, — деловито сообщил он, закидывая Яру руку на плечо и явно наслаждаясь ролью более опытного и старшего товарища, — тот, что на барабанах, еще и татухи бьет, представляешь? Будет, о чем потрещать.       Яр просиял.       Что с того, что Славины улыбки ему милее всех женщин мира? Или что от его бархатистого смеха внутри так трепетно и жарко? Или что он мечтает дотронуться кончиком языка до ямочки на Славином подбородке?       В конце концов иногда нужно довольствоваться малым. Иногда дружба бывает не менее сильной и крепкой, чем иная любовь. Иногда можно и потерпеть.

***

      Декабрь       Ваня был не в восторге от того, что гостевой диван оккупировал здоровенный и громогласный Славыч, больше походивший на вышибалу в местном клубе, чем на будущего медбрата.       Но у балагуристого вторженца было одно важное и неоспоримое преимущество — он обладал потрясающей способностью мимикрировать, подстраиваться под собеседника и обстоятельства. С бабушками он внезапно оказывался знатоком народных средств от больных суставов и любителем Георга Отса. Мамочкам поднимал коляски, сетуя на сезон простуд в детских садах. При Иване цыкал в сторону Яровых мизерных порций и подсовывал куски пожирнее.       И хоть это частично примирило Ваню с присутствием взъерошенного источника шума и хаоса, однажды он все-таки не выдержал.       — Ни один мужчина и ни одна женщина не стоят того, чтобы терять себя, — тихо заметил он, когда они с Яром остались вдвоем.       Тот мгновенно ощетинился.       — Чтобы потерять себя, сначала себя нужно найти, — отчеканил Яр, кидая чистые вилки и ложки в положенный им ящик с такой силой, словно те в чем-то провинились.       Ваня нахмурился.       — Я думал, все стало проще с тех пор, как ты перестал прятаться от нас с мамой?.. — полувопросительно протянул он, — ты изменился. Стал… Свободнее, что ли? Даже улыбаешься чаще. Или мне кажется?       Яр отвернулся. Смотреть в честные и встревоженные глаза брата вдруг стало тяжело.       — Тебе кажется, — соврал он.       Яр много думал о своем друге. Слишком много и так, как о друзьях думать не следует. Он мог бы изобразить Славика и с закрытыми глазами. Его профиль и анфас, руки, ноги, волосы. Форма ушей и родинки, разбросанные по плечам, — десятки и даже сотни маленьких деталей и подробностей вре́зались в память, необратимо отпечатались на сетчатке.       И если ради всего этого Яру нужно говорить немного меньше и скрывать немного больше — разве это уж такая неподъемная плата?

***

Февраль       Яр кусал губы, бросая нервные взгляды на Славу. Лифт громыхал, отсчитывая этажи.       Он не планировал знакомить его с мамой, все получилось само собой. Что-то дернуло за язык, и вот они вдвоем уже у входной двери, из-за которой соблазнительно пахнет специями и чем-то жареным.       Они с мамой ходили по тонкому льду, не зная, как быть друг с другом. Иногда получалось что-то цивильное и даже душевное, иногда — все рушилось, стоило одному из них по неосторожности коснуться неудобной темы.       Вот и сейчас, дождавшись, когда друг отчалит мыть руки, он топтался на месте, не зная, как быть. Нарушать хрупкий мир не хотелось, но страх быть раскрытым висел над ним дамокловым мечом. Время поджимало.       — Пожалуйста, не говори ему ничего, — наконец, набравшись смелости, торопливо попросил он, — про меня, я имею в виду.       Их взгляды встретились. Мама вздохнула, щелкнув кнопкой чайника. Ее темные волосы отдавали чем-то рыжим в свете кухонной лампы.       — Как ты себе это представляешь? — безэмоционально поинтересовалась она. — Что я с порога, прямо в лоб…       Она замолчала, так и не закончив мысль. А потом тряхнула головой, словно сама идея добровольно поднимать эту тему, казалась ей чем-то из ряда вон.       — Не знаю, — не отступал Яр, — просто не говори.       Он переплел руки на груди, наблюдая, как она без особой надобности поправляет в вазе крупные синие цветы — Славин красивый жест. Он действительно умел находить подход к людям.       Мать смерила Яра пытливым взглядом, и ему вдруг подумалось, что так же иногда смотрит на него брат. Словно просвечивает рентгеновским лучом.       — Любовь рождается из самых разных вещей, — вдруг тихо сказала она, придвинувшись чуть ближе, — но никогда изо лжи.       Яр отвернулся. Его тело сковало что-то странное, оно отдавало холодком и пробирало до самых костей.       — Избавь от нотаций, — слабенько огрызнулся он.       Они были почти одного роста, и мама без труда приобняла его, прижимаясь своим виском к его. Яр не шелохнулся.       — Я знаю, о чем говорю, — поделилась она, — спроси отца, если не веришь.       — Если сумею его отыскать, — уколол он, пытаясь скрыть внезапно сделавшуюся столь явной собственную уязвимость.       На пороге появился Славик, привнося с собой атмосферу легкости и непринужденности. Рот у него не закрывался ни на минуту, а Яр молчал, бросая на него теплые взгляды, не в силах побороть улыбку.       Он густо покраснел, когда Слава, выслушав мамин рассказ про дитятко с золотым сердцем, надежду и спасителя всех дворовых котов, громогласно и весело объявил:       — Студент, комсомолец, спортсмен! И просто красавец! — а потом, шарахнув по спине пунцового Яра, с полыхающими от смущения ушами, без капли стеснения добавил: — завтра в ковер закатаем и все, готовьте овец. И холодильник.       А уже на выходе, в коридоре, мама, всучив сыну пакеты с заполненными едой коробками, шепнула:       — Ты не дергайся, — тихо посоветовала она, — большинству мужчин надо чуть не на лицо сесть, чтобы до них хоть что-нибудь дошло. Этот твой… Ни слухом ни духом.       Яр нервно хохотнул, так и не сумев подобрать нужные слова.

***

      Март       Суббота ничем не выделялась из ряда скучных, заполненных рутиной и абы чем дней. Чипсы, приставка. За стеной у соседей играла музыка. Окно пришлось завесить, потому что солнце засвечивало экран телевизора, и играть было совершенно невозможно.       Славка приклеился к джойстику, а Яр — к нему. Зависал рядом, глазея на всклокоченную после душа шевелюру и украдкой считая капельки на загорелых плечах. Он пах шампунем и гелем для бритья.       И вдруг Яра осенило, что это не просто симпатия или интерес, гормоны или желание тела. Секунду назад он еще не знал этого, а тут, раз — и все изменилось. Другой человек вдруг стал важной и даже неотъемлемой частью его самого. И оно, это осознание, в мгновение ока скооперировалось с какими-то хитрыми нейромедиаторами или другой мудреной химией, и разделалось с инстинктом самосохранения и всеми данными самому себе обещаниями.       Он даже не успел подумать (обдумать!), а просто наклонился к Славику и поцеловал свежевыбритую щеку. И тут же, не давая спохватиться ему, а главное — себе, крепко взял за подбородок и поцеловал уже по-настоящему.       Слава среагировал моментально. Не церемонясь, оттолкнул его, да так, что Яр едва не улетел с дивана.       — Ты че творишь? — грубо спросил он. — Какого хрена, а?       Яр только и мог, что беззвучно разевать рот как рыба, которую вытащили из воды. По взгляду Славы, по выражению лица, по сжатым в тонкую линию губам он понял, что сейчас ему прилетит. Его ударят и, скорее всего, хлопнут дверью перед самым носом. И не будет больше ночевок на диване, трепа ни о чем, чужих носков на батарее и второй зубной щетки в ванной.       Ему показалось, что время замедлилось. Что перед ним проигрывается кино на скорости ноль двадцать пять. Он увидел неприятный оскал и то, как Славина рука уже сжалась в кулак.       Может, Яр никогда не был до конца честен, и у него основательно протекал чердак, и Славыч многого о нем не знал, но он никогда не был трусом. Ему следовало поступить по-мужски. Принять удар, извиниться. И попрощаться, если так решит Слава.       Но смелость и решимость вдруг покинули его. Он испугался. Что Слава уйдет, что будет думать о нем плохо. И что они больше никогда не увидятся. И если был хотя бы один шанс!..       — П-подожди, — запинаясь, пробормотал он, — все не так…       — Не так — это как? — прищурился Слава, не меняя положения. — Я не из этих, понял?       — Все не так, я… Я все объясню…       Он накрыл кулак друга рукой, и тот скривился, будто бы от отвращения. И Яр понял, что вот он, этот момент, час икс. Сейчас или никогда.       — Я баба, — выдохнул он каким-то чужим, незнакомым ему самому голосом, — телка. Не пацан.       Славик скорчил гримасу. Конечно, он не верил. Да что он! Яр и сам себе не верил.       Его руки тряслись. Он схватил Славину ладонь, быстро, крепко, не медля ни секунды, и прижал к своему паху. Плотная ткань мешалась, но даже сквозь нее ясно ощущалась тотальная и неоспоримая плоскость. Слава застыл, нахмурился, поколебался, а потом надавил рукой еще сильнее.       Стандартного джентльменского набора в искомом месте не было и в помине.       Он уставился на Яра широко открытыми глазами и, кажется, даже не дышал. В этом Яр был с ним солидарен.       Верит? Нет?       Он задрал футболку под самый подбородок, открывая Славиному взору свою нехитрую экипировку. У своих подружек таких девайсов тот точно не встречал!       Чем-то это походило на женский верх для тренировок, только с молнией и из такой ткани, что хрен вздохнешь. С Яровыми единичками он, байндер, справлялся на ура. Таскать эту шнягу двадцать четыре на семь возбранялось, но как будто у него был выбор! Какой мужик захочет рассекать по городу с женскими титьками наперевес?       Он потянул собачку молнии, и Слава ошалело уставился на внезапно оголившуюся незагорелую кожу. Единички или нет, сиськи они и есть сиськи. А потом Славка вдруг отвел взгляд и как будто даже покраснел.       У Яра во рту пересохло. Он по-прежнему не понимал, к чему они пришли и на чем стоят.       — Прикройся, — невнятно пробормотал Славыч и на ощупь нашел край футболки, одергивая его.       И только после этого посмотрел Яру в глаза. Да так, словно видел того впервые.       — Как ты вообще… — начал он тихо, — зачем?..       А Яр не мог разлепить губ. У него дрожали руки, колени. Тело пробирал откуда-то взявшийся озноб. Заметив это, Славка потянул его на себя.       Вот так. С дружбаном ему нельзя обниматься, а с телкой? С телкой, пожалуйста.       Яр въехал лицом ему прямо в шею, млея от неожиданной вседозволенности. Славик взял его холодные руки в свои — большие и горячие.       — Напугал тебя, да? — протянул он, растирая Яру ладони, — ну прости меня, прости… Я же не знал. Испугалась? Маленькая…       Из Яра словно вышибли весь воздух. Он мог быть кем угодно, но уж точно не малень-кой, которая испуга-лась.       Это была неправда от первого и до последнего звука.       Рассы́палось их восхитительное и абсолютное равновесие и равенство. Из кореша, друга, пацана, пускай и с дефектной комплектацией, он на глазах превращался в нечто, лишенное яиц и врожденного маскулинного «я». Ему было невообразимо больно.       — Господи, — выдохнул Слава, — что же ты творишь со мной, а?       И вместе с тем неописуемо хорошо.       Впервые Славик подпустил Яра так близко, и от этой близости захватывало дух. Славыч продолжал обнимать его, гладить по голове, шептать несусветную чушь про девочку и малышку.       Ему казалось, что он вернулся в прошлое. Казалось, что он снова сидит на твердом кухонном диване, говорит сбивчиво и путано, вскрывая свои самые страшные тайны, сознаваясь, пытаясь отстоять настоящего себя. Казалось, что все его робкие и неумелые, но такие желанные шаги навстречу чему-то новому, смелому, правдивому больше не имеют никакого значения.       Стерты. Нивелированы в абсолютный ноль двумя поцелуями и одним объятием.       Ему было плохо. Ему было хорошо. И Яр понял, что ради этого «хорошо» он готов обманывать, терпеть и притворяться. Изображать того — ту — кем не был и никогда не сумеет стать.       И надеяться, что этого будет достаточно. Хотя бы на время. Хотя бы так.