Кокон

      Усадьба семьи Учиха встретила Какаши зимней серостью и тишиной. Стоило показать документ, слуга переломился в поклоне и, расшаркиваясь перед ним, проводил в кабинет главы клана. После отставки Мадары управление большой семьей перешло к Обито — тогда еще молодому и неопытному. Фактически дела вели старейшины, а он был чем-то вроде украшения, чтобы в праздники приносить жертвоприношения и зачитывать поздравления перед родственниками.       Низкий дверной проем невольно заставлял входящего пригнуться. В кабинете с высоким потолком Какаши чувствовал, как окружающее пространство продолжало давить. В зимнем полумраке терялись очертания совершенно пустого помещения. На самом верху — над местом главы клана, — висел огромный шелковый флаг с красно-белым веером семьи Учиха. Глава всегда появлялся из-за ширмы и садился перед присутствующими на невысокой ступени. Впрочем, ее было достаточно, чтобы показать еще большее превосходство.       Удостоверение особого отдела открывало перед ним все двери, но сейчас его заставляли ждать. Словно пытались указать ему на его место и еще раз блеснуть своим превосходством. Чиркнул спичкой и прикурил, подготавливая себя к непростому разговору. К слову, они не виделись с тех самых пор.       Обито появился в дверном проеме, бросив на него один единственный взгляд. Даже не подошел к молодой жене и не взглянул на ребенка. Правильно сделал, потому что смотреть уже было не на что, вернее, не на кого.       Послышался скрип половиц, и совсем непреднамеренно Какаши стряхнул пепел. Шлейф искр вспыхнул и тут же погас. Из-за ширмы показалась фигура Обито. Несмотря на полумрак, след от ожога на его лице был очень заметен. Какаши помнил, что вскоре после смерти Рин в доме Учиха случился сильный пожар. Обито вовремя спасли, но отметина на половину лица осталась с ним навсегда. Он презрительно оглядел нежданного гостя и без приветствия сказал:       — Твое появление в нашем доме стало плохой приметой.       — Вера в приметы — есть признак буржуазной отсталости, — ответил Какаши, но фраза Обито прошлась по живому.       — Надеюсь, ты пришел не затем, чтобы проповедовать идеи социального равенства?       — Участник по делу умер два дня назад, а я узнаю об этом из газет. Хоть бы весточку прислал, — продолжил говорить, не обращая внимания на поддевку Обито.       — Кто надо, тот уже в курсе происходящего.       — Смотрю, что все вокруг знают, кроме меня, — усмехнулся Какаши и деловым тоном проговорил. — От тебя нужно пару подписей и официальную причину смерти Итачи.       — Ты отлично знаешь, от чего умер мой кузен, — отрезал он и зажег настенную лампу. В бликах света неприветливый взгляд Обито стал более отталкивающим. — Насколько я помню, ты заканчивал медицинский, хотя, — подумал он и, выдавливая из себя смешок, договорил, — после всего случившегося тебе вряд ли доверят зарезать свинью.       Его слова ударили четко под дых, когда еще не успел оправиться от предыдущего удара, как обрушился следующий. Сколько бы времени не прошло, рана до сих пор сочится: невозможно забыть, тем более простить себе.       — Я тебя услышал, — и после паузы отчеканил, — в таком случае мне придется действовать по закону.       Какаши, не прощаясь, вышел на улицу. Во второй половине дня под нависшими дождевыми облаками совсем стемнело. Торговцы поспешно прятали товар от надвигающегося дождя и захлопывали ставни. Перед непогодой улица быстро опустела, сесть бы на трамвай, но его нигде нет. Впрочем, после посещения дома Учих лучше прогуляться до отдела пешком, чтобы привести мысли в порядок.       Дождь не заставил себя ждать. Стоило отойти на приличное расстояние от остановки, открылись небесные хляби: не зимняя морось, а настоящий тропический ливень с серебряными струями воды. Какаши успел забежать под козырек закрытого магазина и вытянуться по стойке смирно, чтобы не намочить пальто. Хотя это уже бесполезно — дождевая вода стекала по вискам и противно просачивалась за шиворот.       На удивление, спички в кармане еще не до конца отсырели. Он с удовольствием затянулся табачным дымом, словно мог открыть второе дыхание — не помогло. Неприятный и не менее бесполезный разговор с Обито снова и снова всплывал в памяти. Отправляясь в дом Учиха, Какаши самонадеянно решил, что по прошествии стольких лет все забудется или, по крайней мере, чувства притупятся. Этого не произошло. Самое противное, что Обито переживал не меньше, только сумел сохранить видимые черты спокойствия, в отличие от него.       От размышлений отвлек шорох, доносящийся сверху. На козырек, что спасал его от дождя, сел большой ворон. Своим иссиня-черным блестящим оперением птица напомнила ему покойного Итачи: тот всегда убирал длинные волосы в хвост, чем сильно напоминал отблески крыла ворона. Птица наклонилась, заинтересованно оглядывая Какаши одним глазом. Громкое хриплое карканье окончательно вернуло его на землю. Можно до бесконечности сожалеть о том, что произошло много лет назад, но старое уже не вернуть. Ворон царапнул когтями отсыревший козырек и, хлопнув крыльями, взмыл в небо. Дождь почти прекратился, почерневшая мостовая пахла мокрым камнем вперемешку с запахом только что выкуренного табака.       

*

      В отделе снова воняло уличной едой. Сколько раз просил Кибу не есть в кабинете, но вместе с Наруто и даже Хинатой они продолжали сюда носить маринованную рыбу, соленья или сладости. Какаши фыркнул и прошел к рукомойнику. К вездесущему запаху еды добавился еще один — мокрой собачьей шерсти. Краем глаза заметил под столом Кибы огромного белого пса: громко чавкая, Акамару доедал уличные яства за всеми троими.       — Не удивлюсь, если в следующий раз, придя в кабинет, увижу цыган с медведем, — недовольно заметил Какаши.       — А кто такие цыгане? — бесхитростно спросил Наруто.       Какаши и сам их никогда не видел, только читал о них в книгах, и, судя по описанию, подобное зрелище хорошо показывало будни его подчиненных. Покончив с мытьем рук, он попросил Хинату напечатать документ — определение о назначении экспертизы. Если Обито решил скрыть причину смерти своего кузена, она скоро станет известна следствию.       — Кто со мной пойдет на эксгумацию? — спросил своих подчиненных.       — Какаши-семпай, а вы разве не боитесь призраков? — поинтересовался Наруто.       — Специально для тебя проведем ее в полночь пятницы тринадцатого числа, — хохотнул Киба.       — Пока вы отлучались, вас спрашивал Хирузен-сан, — тихо отозвалась Хината.       — Отчет еще не готов, — вспомнил он и открыл папку с документами.       — Тогда и не торопитесь, старик завтра уезжает на источники, — крикнул Наруто.       — Да я знаю, что ты бы и не стал торопиться, но это не карманников на площади ловить. У нас несколько трупов и мертвец, которого слишком быстро похоронили.       Наруто продолжал возмущаться вслух, но Какаши постарался сосредоточиться на отчете и не замечать реплик со стороны.       С наступлением вечера ненавистный отчет, наконец, был готов. Кабинет уже опустел и, листая исписанные страницы, Какаши закурил. По сути, расследование стояло на месте с тех пор, как он побывал на фабрике и забрал с собой Сакуру. Саске находился под домашним арестом, но по другому факту. Кто убил девушек, до сих пор не известно.       Отложил в сторону отчет и, затушив окурок, засобирался домой. В последнее время он старался быстрее завершить дела, чтобы уделить больше времени обучению Сакуры. Часто спрашивал себя, зачем ему это надо и не находил ответа, кроме как привычно простого: девушке не помешает научиться читать и писать. Помимо этого ответа был и еще один, который сформулировать даже мысленно Какаши не мог. Находясь рядом с ней, он чувствовал странное спокойствие, словно одним присутствием девушка забирала в себя все его страхи и тревоги. Научного объяснения этому не было, да и он сам предполагал, что таким образом действует обычная смена деятельности после рабочего дня. Хотя иногда взгляды Сакуры сильно смущали. Особенно, когда она рассматривала его руки.       Вопреки ожиданиям, дома его встретила Цунаде. На полу лежали деревянные мечи, а она была одета в тренировочную одежду. Уже только один ее недовольный вид говорил о многом, но после визита к Учихам Какаши и сам был не прочь сбросить накопившиеся эмоции в бою.       — Если так хочешь помахать деревянным мечом на ночь, я скоро, — бросил ей и поспешил к себе переодеться.       Не заставил себя ждать и через несколько мгновений уже отбивал ее выпады.       «Кто или что ее так вывели из себя?» — успел подумать он, отбивая ее атаку. Цунаде перешла на агрессивный стиль фехтования и заодно на северное наречие.       — А теперь расскажи мне, почему старый хрыч вызвал меня к себе и два часа рассказывал, как я должна воспитывать своего великовозрастного ребенка? — прокричала она и снова пошла в атаку. — Хирузен спит и видит, как бы выгородить Учих из твоего расследования, а ты все дальше зарываешься!       — Это его проблемы. — Он отбил ее выпад и сделал подсечку. Цунаде ловко отпрыгнула в сторону, давая ему передышку. — Не удивлюсь, если Учихи занесли ему круглую сумму, чтобы замять это дело. А тем временем Итачи изволил умереть, и что-то мне подсказывает, что ему сильно помогли убраться на тот свет.       — Делай что хочешь, но я не пойду просить за тебя во второй раз. Мне и тогда хватило, когда он заставил меня ждать своей аудиенции с утра и до поздней ночи.       — Не смей, — крикнул он и замахнулся мечом, обрушивая серию ударов, — больше никогда унижаться перед старой обезьяной.       Сарутоби Хирузен был в жизни его названной матери кем-то вроде бывшего учителя. Их пути разошлись почти сразу - в 1869 году, и совсем недавно — пять лет назад, — Цунаде напомнила о себе. К тому времени Хирузен уже занимал высокий пост в полиции и руководил особым отделом. А еще он был стар и болен. Он взял Какаши себе под крыло в обмен на то, что Цунаде будет периодически лечить старика. Впрочем, чтобы прийти к этой договоренности, он заставил ее ждать целый день, сидя зимой в продуваемой ветрами комнате. Это была инициатива Цунаде, и Какаши даже не мог допустить мысли, чтобы попросить его о протекции — она самостоятельно решила за него.       Работа в особом отделе с лихвой давала отпор его рефлексиям о неудачной операции. Со временем он почти забыл, не до конца, но с помощью целого арсенала успокоительных средств было терпимо. Пока снова не связался с семьей Учиха и не напомнил о себе Обито. Только теперь уже не осталось путей к отходу: виновный должен быть наказан, даже если Хирузен старается замять дело.       — Будто ты не знаешь, почему я пошла к нему пять лет назад? — Она отбила все его выпады и, сделав не совсем честный прием, повалила Какаши на пол.       — Ты теперь всю жизнь будешь меня упрекать? — спросил он и вырвался из ее захвата, мгновенно встал на ноги и снова пошел в атаку. — Я никогда не вернусь в медицину, так и знай!       — Тогда, если ты решил поиграть в детектива, не лезь в мои записи без спроса!       Цунаде отбила удары и с новыми силами набросилась на него. В бою на мечах они были на одном уровне, даже если у Какаши больше физической силы, выше рост, да и руки длиннее.       — Не знал, что ты хранишь тайны Учиха, — усмехнулся он и перешел в защиту. Они давно не тренировались вместе, и сейчас мать разошлась не на шутку в бою. Пора бы заканчивать тренировку, ведь это последнее, о чем он думал, возвращаясь домой.       — Их семейные браки уже давно не тайна, только мало кто знает о последствиях. — Ее деревянный меч прошелся со скрипом по касательной, но она увернулась и хотела нанести решающий удар, но он пришелся на пустое место. Какаши отпрыгнул, и теперь она оказалась в невыгодном положении.       — Ну, я теперь знаю: полидактилия, слабоумие, — сказал он и смахнул пот со лба. — Только у меня к тебе вопрос: почему ты записала «слабоумие» тем детям, которые вполне здоровы? — Несколько выпадов в сторону Цунаде решили ход боя — она сдалась. Но ее проигрыш показался Какаши больше прихотью — она проиграла, потому что сама так захотела.       — Думала, ты не догадаешься сам, — улыбнулась она и отбросила меч в сторону. Присела на циновку и прислонилась спиной к стене, приглашая Какаши присесть рядом.       — Если бы ты сразу сказала, в чем дело, не пришлось бы брать твои вещи.       — Ты можешь даже конфисковать мою тетрадь, но никогда не поймешь, что я имела в виду, когда писала про слабоумие.       Какаши обратился в слух и старался уловить каждое ее слово. Она начала издалека: с тех пор, как ее впервые стали приглашать в семью Учиха. Рассказала, что ведет наблюдение за всеми детьми, которым помогала родиться на свет, и только у некоторых учиховских отпрысков заметила странную особенность: дети и подростки были чрезвычайно жестокими. Периодически избивали своих сверстников до полусмерти либо мучили животных и с удовольствием наблюдали. Цунаде не знала, как назвать эту особенность, и записала как «слабоумие». Поспешила рассказать Мадаре о своих наблюдениях, и вместе с ним проанализировали все генеалогическое древо семьи, придя к выводу, что эта особенность сильнее проявляется при кровосмешении. Даже придумали название этому состоянию, назвав «яростью Учих».       — То есть все случаи жестокости в их семье можно считать физической особенностью?       — Получается, да, — пожала она плечами.       — Ма-а, тогда это в корне меняет дело! Значит, Саске могут просто признать нездоровым, — сделал он вывод.       — Не знаю насчет Саске — он родился раньше, чем мы сюда приехали, — покачала она головой, — но если моя информация как-то пригодится тебе, я буду рада, — сказала она и оставила его одного в комнате для тренировок.       После боя приятно потягивало мышцы, но в голове был полный хаос. Стройная цепочка доводов по делу Учиха рассыпалась на глазах. По сути, многие из них больны, и это объясняет все странности, которые раньше Какаши считал недоразумением.       Проходя мимо приоткрытого проема фусума, заметил Сакуру, склонившую голову над книгой. Хотел зайти и поинтересоваться ее успехами, но не решился и еще раз посмотрел на нее, стараясь запечатлеть в памяти этот момент. Держать образ Сакуры в уме было приятно и потихоньку стало входить в привычку.