всегда — это недостаточно долго

— я буду любить тебя всегда, красавчик — джорно улыбается, обнажая ряд белоснежных зубов, и буччеллати нервно сглатывает, чувствуя как дергается под воротником адамово яблоко. как реагировать на подобную наглость? тем более, когда от этой наглости все тело сжимает мучительно-сладкими конвульсиями. как же хочется, чтобы слова джорно оказались правдой. это «всегда» ведь ужасным клеймом у бруно под кожей: сколько их, потерянных и не найденных он подбирал в закоулках и подворонях, скольких выхаживал и лелеял, будто драгоценные сокровища и от скольких же слышал обещания вечности. стоит ли говорить, что она никогда не наступала? джованна будто чувствует перемену в настроении, прекращает улыбаться. у него не получается выглядеть грустным. переняв, видно, это черту у пятна-звезды, спрятанного у него под костюмом, джорно вечно светит, распространяет лучи надежды даже в самые темные уголки человеческих душ. можно ли просить звезду светить тише? бруно не замечает, как его берут за руку. джованна переплетает их пальцы в почти невесомом касании. легкое прикосновение напоминает лишь о крыльях бабочек, в которых джорно порой превращает вещи ради забавы. бруно не замечает, как вещи в его жизни начинают ассоциироваться с джорно. рука, тем временем, перехватывает запястье буччеллати, шерховатые подушечки пальцев замирают на покрытых тонкой кожей венах, будто отсчитывают пульс. сердце, точно назло, начинает стучать с тройной скоростью. касание мягкое и невесомое, его легко можно сбросить, если бы рука бруно вдруг не потяжелела под собственным весом, не желая и на миллиметр сдвигаться. тонкие пальцы еще раз пробегаются по ладони и, вернувшись назад, дарят уже более крепкую хватку. джорно тянет буччеллати куда-то за собой, и противиться этому уверенному жесту нет сил. они садятся в машину в той же нахлынувшей на них туманной тишине. хлопнувшая за джорно дверь автомобиля раздается оглущающим выстрелом, возвращающим в реальность. — у тебя нет прав, чтобы вести машину, джорно, — спокойно выдает буччеллати, сбросив наваждение. если прекратить все сейчас, то разочаровываться после не придется. но джованна будто не слышит его слов, заводит мотор и медленно выезжает с парковочного места. оборачиваясь назад, чтобы оценить обстановку, он задерживается на пару мгновений на лице бруно. изучает что-то, скользит взглядом по нахмуренному лбу и сжатым губам и усмехается своим мыслям, давая одним выражением лица понять, что все возражения будут просто проигнорированы. бруно давно принял, что проще делать так, как говорит джованна. еще в первую встречу стало понятно, что ему можно доверить жизнь, и не только свою, но и команды. джорно не пытался подставить, захватить авторитет или умалить его достоинство. буччеллати, пожалуй, ценил такие моменты сильнее, чем что-либо еще. груз ответственности, так влегкую снимаемый джорно с его плеч, тяготил его с раннего детства и из года в год становился лишь тяжелее. эти секунды ощущались как глоток свежего воздуха, как первый заход в море после зимы. бруно ненавидел зиму. в неаполе она превращалась в бесконечные дожди и промозглость. улицы пустели за неимением туристов, жители предпочитали не выбираться лишний раз на сквозящие ветром мостовые. его город, таким пустым и безжизненным, выглядел настолько одиноким, что невольно и сам буччеллати начинал ощущать свое одиночество куда острее. в холодных ночах в продуваемом всеми ветрами рыбацком домике тоже оставалось мало хороших воспоминаний и все больше болезней. джорно, ощущая на себе гнетущую тишину во всех ее красках, включает музыку, кое-как справившись со стерео-системой. салон наполняет тихий и размеренный звук, в котором узнаются известные хиты блюза, видимо миста оставил свой плейлист. бруно уверен, что играющая композиция — что-то из криса айзека, но даже не вслушивается в слова. он смотрит на пальцы джорно, отбивающие ритм под такт песни, на кривую ухмылку, которая призвана, видимо, скрыть сомнение. увидев, что на него смотрят, джованна вновь улыбается той своей улыбкой, заставляя буччеллати сомневаться в слишком большом количестве вещей за раз. дорога, до этого состоявшая из знакомых проспектов и жилых кварталов, внезапно сменяется на проселочную. зеленый указатель на обочине гласит о том, что машина выехала из неаполя. даже если в голове бруно и суждено поселиться сомнениям, то они исчезают, когда за чередой полей вновь виднеется синеющая кромка моря. песня на магнитоле переключается, унося за собой все тревоги. они проезжают еще немного в молчании, прерываемом лишь саксофоном и плавным вокалом песен. джорно останавливает машину на переезде к арагонскому замку, и у бруно щемит сердце от одного вида на темнеющие чуть выше стены крепости. они выходят на каменный мост, оставляя позади город, и идут прямо по проезжей части. джованна останавливает его привычным касанием к запястью, заставляя взглянуть в открывающийся морской простор. запах морского воздуха, которым он уже пропах насквозь, ударяет в лицо вместе с брызгами бьющихся о камни волн. в этом простом мгновении есть что-то интимное — в том как рука джорно все еще держит его, в том как близко он стоит, в том как видит неестественно-живую реакцию бруно на море. но в нем же что-то отчаянное, импульсивное, нереальное. у бруно голова идет кругом. он не знает, как долго они стоят, смотря на поднимающуюся на волнах пену, но видит, как небо над морем начинает темнеть, а отблески солнца на воде отливать красным заревом заката. когда бруно наконец вновь способен думать связно и разумно, он отрывает взгляд от горизонта и поворачивается к своему спутнику. лицо джорно выражает спокойное довольство, но изучающий взгляд горит таким волнением, что бруно практически чувствует, как у него краснеют кончики ушей. он не думает, когда притягивает джованну к себе за воротник и целует. это касание тоже похоже на бабочку, невесомое и робкое, но от того оно не менее серьезно. буччеллати просто не знает как иначе выразить всю имеющуюся у него гамму чувств — благодарности, облегчения, доверия. этот поцелуй ощущается как негласный ответ на то самое «всегда». отступать, пытаться не впускать джорно в свою жизнь, не привязываться — уже поздно, когда между вами существует вечность. они же, и вовсе, будто пришиты красной нитью друг к другу, и как далеко бы не расходились, будут связаны до самого конца. под шум морских волн и легкую беседу бруно готов сесть назад в машину. им предстоит разобраться с каким-то новым заданием босса, да и план джорно требует тщательной стратегии, но бруно это больше не тяготит. он знает, что вступит на этот путь не один. *** все знают, что босс мафии джорно джованна ненавидел энарию. какое дело бы не приключилось в окрестностях арагонского замка, сам джованна никогда не появлялся там. мало кто горел желанием разбираться в этом вопросе. ну не нравится боссу этот проклятый островишко и ладно, не так ли? лишь бруно и смог бы связать эти вещи в одну. джорно улыбнулся себе под нос, но в этой улыбке не было и доли счастливого света, который вызывали подобные мысли раньше. это место давно стало принадлежать им двоим. джованна, казалось, изучил каждый камень этого острова, каждое оливковое дерево на нем. и оттого становилось лишь еще больнее, просто невыносимо где-то в груди, будто сквозная рана, которую не залечить его стендом. невыносимо приходить в место, где все напоминает о буччеллати, когда его самого уже нет. джорно сжал кулаки, пытаясь справиться с подступающими эмоциями, но слезы уже текли из его глаз. он смахнул несчастные капли, не вынося самого их существования. если бы он мог, то наплакал бы по бруно целое море. но даже оно уже не пахло тем, некогда любимым запахом соли и свободы, который от жаркого летнего воздуха заполнял весь город. море отныне пахло лишь буччеллати, и джорно не был уверен, сможет ли зайти в воду хоть еще раз. он, конечно, не хотел бы видеть, как джорно страдает. бруно, скорее всего, был бы невыносимо опечален тем, как джованна гробит свою жизнь. но в неаполе наступила зима, и джорно наивно надеялся, что станет легче, отпустит, отступит, переболит. глупый, разве не знал, что одиночество зимой ощущается острее и приносит лишь разочарования и простуды? джорно джованна будет любить его всегда. но, с некоторыми людьми, вечность — недостаточно долго.