2007

Андрей не совсем понял, когда именно повзрослел. Когда именно, что бы прочитать что нибудь в журнале, или газете стали нужны очки, не понял вообще когда он начал читать журналы или газеты. Не понял, когда стало чуть тяжелее бегать на спор с парнями, которые внезапно оказались в той же ситуации. Однако, тягостным осознанием накатило резкое понимание того, когда и как всё изменилось, заставив сразу вот по щелчку стать другим таким. А изменилось всё после того, как Миша стал употреблять. С самого первого шприца исчезли все общие забавы, серьёзные вопросы стали серьёзно решаться одним Князевым, а Миша так, для красоты рядом стоял и ржал чисто с воздуха. Исчезли шутейки, эффект неожиданности, когда один из них набрасывался на другого с объятиями, стало только долгое вязкое молчание, острый смех Мишки-истерика, судорожные конвульсии, во время которых Горшенёв часто хватал парня за руку. Тогда то Князев и повзрослел, стал за своим недоразумением приглядывать чуть ли не по отцовски, ругал даже иногда, если тот сильно набедокурит. Потом всем известный тринадцатый. И Андрей смириться всё не мог, считал что не уследил, не смог отговорить, рядом не был. А Миша, если бы его сейчас видел, может даже протрезвел бы, хоть на минуту. Столько разочарования во всех без исключения, в себе самом в том числе, что даже слёзы не текут, даже грусти на лице нет- само спокойствие. Тонкое состояние абсолютного покоя, на грани с безумием. В этом состоянии он и остался навсегда. Улыбки, веселье, сила и величие, ну что сказать, правда Князь! И вроде бы отпустил. И вроде бы отпустило… Но от такого не отходят. Вечное состояние аффекта, как после четвёртой стопки. Ещё не пятая- мир не цветной, да не чёрно-белый уже. Так, где то потемневший слегка, на втором плане. Идя по улице, сейчас, как каждый раз, мужчина вдруг останавливается, глядит по сторонам и моргает, как будто и не понимает, где находится, зачем здесь. А, за сигаретами вышел, точно. Сказал, что скоро придёт, да. Надо скоро прийти. И улыбаться. Ничего не забыл, Мих? А, вспомнил. Нет его тут. Проморгался, дальше пошёл, не разбирая дороги. На улице темно, всё закрывается, Андрей идёт по улице, поняв, что забрёл куда то не туда конкретно. Мимо промчалась чёрная тачка с громко играющей музыкой, Князев поморщился. Современщина эта, как вообще слушать её можно, уши же вянут! Раньше даже попса была лучше, а сейчас… Сейчас даже рок то- чем раньше попсу называли. Ладно, об этом потом, не на трезвую голову, сейчас нужно решить как выбраться из череды дворов, тротуаров, подъездов, кругом одни жилые дома, даже магазина нет. А он ведь за сигаретами вышел, курить уже что то тянет, думается так лучше. Взгляд скользит по фасадам панелей, пока не натыкается на какой то минимаркет, с мигающей вывеской. Андрей улыбается- телефон сел, он хрен знает где, в кармане двести рублей и, кажется, ключи, ушёл минут сорок назад, да как в воду канул, от жены завтра влетит, как от родителей в детстве. Ситуация то та же была, только… Не один, а с Мишкой. И получали вместе с Мишкой. Сейчас тоже Мишка будто рядом где то, но скажешь- не поверят. И жена не поверит, может только подумает, что бухал, а не по бабам ходил. А он и не бухал и не по бабам, так, по мыслям прошёлся. Зайдя в тускло освещённое помещение, мужчина собирался уже спросить какой нибудь энергетик, когда увидел знакомую до боли бутылку фиолетовой жидкости. — Девушка…— Позвал он продавщицу средних лет, развалившуюся за прилавком. — Дайте пожал’ста Kent с кнопкой и… блейзер.— Голос был тихий, может от долгого молчания, может от страха вдруг проснуться в холодной кровати, в осколках атмосферы воплощения его счастья. Но женщина за прилавком совершенно спокойно поставила перед ним бутылку, пододвинув к ней пачку. — Сто двадцать шесть. — Вот.— Рассчитавшись, Князев выходит на улицу, прячет в карман сигареты, открывает напиток. Только глотнул и как раньше- уже и выговор от жены не страшен и на то, где он плевать и будто бы смех Мишкин рядом совсем. Хотя… Андрей оборачивается, выходит через заворот во двор, а там компания ребят с гитарой. Лесника играют. — Ребят, гитарка настроена? — Настроена, дядь, а чё. — Можно попробовать? — Валяй…— Мужчина взял акустику из рук подростка, внимательно на него смотревшего. — Слуш, дядь, а ты панк можешь? — Чего ж, могу… Короля и Шута вы же тут играли? — Ну да. — Вот-вот.— Князев хитро улыбается, заводя перебор. — Эх, налей посошок, да зашей мой мешок- На строку — по стежку, а на слова — по два шва. И пусть сырая метель мелко вьет канитель И пеньковую пряжу плетет в кружева. Отпевайте немых! А я уж сам отпоюсь. А ты меня не щади — срежь ударом копья. Но гляди — на груди повело полынью. Расцарапав края, бьётся в ране ладья. И запел алый ключ, закипел, забурлил, Завертело ладью на веселом ручье. А я еще посолил, рюмкой водки долил, Размешал и поплыл в преисподнем белье. Так плесни посошок, да затяни ремешок Богу, сыну и духу весло в колесо. И пусть сырая метель мягко стелет постель И земля грязным пухом облепит лицо. Перевязан в венки мелкий лес вдоль реки. Покрути языком — оторвут с головой. У последней заставы блеснут огоньки, И дорогу штыком преградит часовой…— Видно подзабыв аккорды, он отдаёт инструмент обратно ошарашенным школьникам, с ухмылкой. — А сами то что умеете? Или не все играете? — Не все, только вот, я.— Робко сказал тот, что изначально пел, остальные, чуть позади кивали. — Ну, покажи, коль не трусишь.— Князев всё ещё ухмылялся, смотрел как парниша пальцы на гриф ставит, видно опозориться боится. — Да ты не бойся, если не получается что- совет дам, все начинали, никто Паганини не рождается.— Местному музыканту от этого легче не стало, но смелости, похоже, прибавилось. Он вдохнул и начал, очень даже неплохо. — Пацаны в моём дворе, снова слушают КиШа, И сентябрь вновь в огне, улыбается душа, И в палатке на ЧП, блейзер тридцать шесть рублей, Был их две тыщи семь- моих виноградных дне-е-ей…— Андрей глаза раскрывает. Песня то как песня, а сколько смысла, сколько воспоминаний! — Йорш? — Тихо спросил он. — Ага, знаете? — Чего ж не знаю то… Ну-ка… Боже царя хорони…— Гитарист быстро кивнул, подпевая, пальцы переставляя. — Землю пухом, небо прахом, Боже царя хорони, — Сложим головы на плаху.— Компания громко смеялась, а мужчина глупо глупо улыбался и подпевал слова. Миша, если бы он его сейчас видел, точно бы улыбнулся, по плечу бы похлопал. Миша бы сказал «панкс нот дед!», Миша бы сгонял ещё за бутылкой блейзера. А, чего? В углу мелькнула какая то тень, а по спине пробежали мурашки. Князев инстинктивно в том направлении тянется, но ветер к нему выкидывает только крышку, от знакомой газировки. А граффити на стене ярко выделяется оранжевой краской: «верните мой 2007-й!», и Андрей чувствует, что нормальность, выдуманная им- это бред, что видеть то, о чём когда то пел- нормально, что Миша всегда где то рядом.