Прошка

Прошка изо всех сил бежит через поле. Сухая, желтая, колючая трава больно хлещет его по босым ногам, мешает ступать, оставляет царапины. Но он продолжает бежать, не в силах остановиться. В голове что-то отчетливо гудит, трезвонит и бьется. Все вокруг шумит и грохочет. Звуки смешиваются, и он уже не понимает, откуда они взялись. Он помнит надрывный, отчаянный крик воспитательницы. Но у нее никогда не был таким голос. Ее голос мягкий, тихий, баюкающий, почти как мамин. Мама… Прошка любит маму, очень любит, настолько любит, насколько понимает, что это значит. Воспитательница кричала ему бежать, бежать как можно скорее отсюда, туда, к маме. Кричала, что их обманули. Мама всегда говорила, что обманывать — это плохо. Обманывать нельзя. А эти люди их обманули. Когда уводили из деревни, они сказали, что отпустят воспитательницу с детьми, но не отпустили, а отвели подальше и стали стрелять. Прошка знает, что такое стрелять. Давно повсюду слышен грохот автоматов. Когда совсем маленький был — он пугался, но мама его обнимала и говорила, что скоро все закончится, наши победят фашистов, а с нашими — папа. Но стрельба не кончается. Прошка бежит к маме — она где-то там, и он верит, что она там. Мама у Прошки молодая, красивая. А руки у мамы мягкие и сильные, только она тоже воевать пошла, говорит, что не могут такие руки сидеть без дела. Мама Прошкина — врач, и на фронте она нужнее, чем в деревне. Она же только из-за Прошки оставалась, но теперь он большой стал, так мама сказала. И уехала мама, на фронт уехала, к папе. Но деревня пуста. Никого не видно, и даже дома как будто ушли. Прошка замер. Как же так — их дома нет? Где же он будет жить с мамой и папой, когда они вернутся? Он подходит ближе. На месте дома — только угольки, да кое-где черепки глиняной посуды валяются. Никого вокруг нет — всех увели фашисты проклятые, а дома сожгли. И мамы тоже нигде нет. Зря Прошка надеялся, что встретит ее. Он побежал было куда-то, но запнулся — упал. И заплакал. Громко-громко, как маленький. Долго плакал Прошка, так долго, что и уснул, не вставая. А проснулся от того, что кто-то теплый рядом сидит и его мягкими руками гладит. Прошка решил, что это только мерещится ему, и снова заплакал — тихо и отчаянно, не открывая глаз. — Тссс, не плачь, Прошенька, все будет, все будет у нас. Еще немного потерпим, повоюем, и снова будем жить, будем. Голос такой знакомый его успокаивает — этот голос он ни с чьим не перепутает, тихий и успокаивающий. — Мама! Прошка открывает глаза и смотрит во все глаза в лицо мамы — такое родное, доброе, но намного старше, чем он помнит. Мама улыбается ему. Улыбается и плачет тоже, вместе с ним. Ему хочется спросить, что же ты плачешь, мама, когда мы вместе снова, но он тоже плачет, и не понимает сам, отчего. Оказывается, мамин санитарный поезд проходил через их деревню, и мама упросила хоть пару минуточек с Прошкой повидаться. А раз сожгли всю деревню и увели всех, заберет мама Прошку с собой, а уж потом отправит в тыл, со следующим поездом. — Сейчас вместе будем снова, Прошенька… Что ни говори, а вместе лучше, спокойнее как-то, — все приговаривает мама, и такие простые вещи говорит, что Прошке хочется спросить, зачем же мама уехала, зачем его с собой не взяла? Но он молчит, только маму сильнее обнимает, не хочет отпускать. — Доживем уж как-нибудь до конца войны, Прошенька, доживем. Уж два года живем, всех, всех одолеем. Бормочет это мама, а самой плохо верится, с трудом. Зато Прошка верит. У мамы такие руки сильные, и мягкие, истинно золотые, она всех-всех спасет, и будут советские воины жить, всех победят, а потом домой вернутся живыми, здоровыми. И папа Прошкин тоже вернется, обязательно вернется. И снова засыпает Прошка. А мама берет его на руки, как маленького, и идет медленно к станции — там ее поезд ждет, торопится, гудит. А Прошка думает сквозь сон, какая же у него мама хорошая, смелая, и сильная, и добрая… Любит Прошка маму.