Панацея?

День не мог стать еще хуже. Суд бесцеремонно принял сторону обвиняемых, пусть и косвенно, но всеми силами пытался вывернуть ситуацию. Никто не знал, возможно, все было проплачено, возможно, все было так и запланировано, у Обсидиана и на секунду не было шанса выиграть спор, не то, что выйти сухим из воды. Это удручало даже больше разрушенного завода — халатность остальных. День все-таки становится хуже, когда слышен неутешительный вердикт. "Заражённых — излечить" — звучит как самая страшная угроза, угроза не только потери дара, но и потери той невесомой нити, из-за которой можно было, — нет, совсем не так, — хотелось терпеть неважное здоровье, так сильно хотелось жить дальше, не пробовать прочую дрянную панацею. Многие и до этого агитировали полное оздоровление и истребление болезни, но сейчас уже не до шуток — все слишком серьезно. Серьёзность штука страшная, но когда дело касается далеко не только тебя, то кровь волей-неволей застывает в жилах, леденеет на глазах. Мокрые ладони прячутся в теплый хлопок темного костюма. Нужно выразить полный отказ, это дело Обсидиана, принимать ему дар или болезнь — называть каждый может по-разному, — его же дело терпеть все проблемы и делить их со своим товарищем по счастью, а не жителям, которые уже давно выработали иммунитет. Они не имеют право вершить судьбы, отрубать нити, пытаться докопаться до истории, влезать личные границы. Они не Боги даже близко. Взрыв, кажется, немного оглушает, притупляет все до единого чувства, пытается даже на секунду диктовать свои правила зараженному и тем не менее крепкому организму, да и чего скрывать, все-таки охватывает паникой, пусть всего и на секунду. Непонимание ситуации, полнейший балаган и шум слева, справа, сзади, но только впереди слышно громогласное спокойствие. Нежное и одновременно трагичное спокойствие. На запястье ложится чужая рука. Это заставляет Обсидиана дёрнуться. Неужели его поймали так скоро? Неужели один момент и он будет здоровым, и его излечат уже далеко не от просто дара. Ладонь выглядит до безумия истёсанной, немного бледной и худощавой; изящные пальцы нельзя перепутать буквально ни с чем, ни с кем — Обсидиан точно знает, Душенька пришел по его спасению — паника сразу же отступает, — в очередной раз выручая непутевого Тайма, вечно попадающего во всякого рода передряги. Зайчик совсем нежно заглядывает в бледные глаза, истощенные от безумных планов и задач, и, кажется, даже слегка безжизненные, давно потерявшие детский блик. Этот момент хочется запомнить, когда лучик света наконец-то просвечивает сквозь черно-лиловую маску, вот только искусанные губы совсем тихо, почти шепотом, на сколько было понятно оглушенному Обсидиану, вторят. — Бежим, родной, — притягивая ослабевшего от всеобщей суматохи, пряча страх и неизвестность за острыми плечами, пробиваясь сквозь кричащую толпу, Душа ищет глазами друга — единственное их спасение. Как панацея для остальных, только в три раза гуманнее и в пять раз эффективнее. — Никому не выходить! — раздается в паре метров от трибунала. Уже и невозможно различить кому принадлежит голос, невозможно понять, зачем сделано данное заявление. Паника накрывает новой волной, пока Душенька не заворачивает в потайной проход — удобно, когда твой лучший друг лучший архитектор в округе. Красные очки пару раз ярко отблескивают, анализируют ситуацию совсем обобщая, не пытаясь в хоть и каплю логики — сейчас это и не требуется, есть миссия поважнее, нежели следить за порядком других. Играть на два лагеря сложно — сначала кричать и поддерживать насильное излечение на сцене, а после шепотом извиняться перед Душенькой на жесткой скамейке — звучит как минимум некрасиво. Чувствуя вину и стыд, Диамкей, понимающий в какую стезю завернет дело, ненароком, на всякий случай, рассказал Душеньке про всевозможные проходы и тайные двери — ключ к спасению. — На той стороне будете аккуратны, — наспех зажигая портал в другой мир, Диамкей нервно оборачивается, смотрит, чтобы никто не видел. Сейчас все отвлечены на терроризм и выяснением куда же делся Заквиель, а через секунду с жадностью будут ходить с лекарством, выискивая чужие следы. Такова человеческая натура — до чертиков лицемерная и холодная, в этом случае даже вампиры кажутся гуманнее. План кажется совсем ненадеждым, будто через мгновение глаза откроются и будет виден совсем другой мир. Непохожий на сегодняшний настолько, что с трудом можно различать даже очертания силуэтов, ни то чтобы вспомнить чужую ладонь по расположению линий. В этом мире не будет даже намека на счастье, не будет и попутных ветров, которые наконец-то свяжут всех неведомой линией, пусть и обжигающей пальцы, но будет на столько родной и знакомой. Ставшей ведомой каждому из всех, но ставшая особенной только для них двоих. Обси не решается, немного жмется к стенке. Душенька попадает в смятение, пытается понять, что же так могло насторожить товарища, а после лишь подносит успевшие остыть руки к лицу человека, зажимая его. Душа точно знает, что полностью контролирует ситуацию, знает и то, что Обси слишком растерянный и сомневающийся в любой даже самой маленькой вещи; на самом деле Зайчик боится не меньше старшего, только не показывает, уверен, что будет еще хуже. Вместо тысячи слов младший по-птичьи наклоняет голову в бок, заставляет смотреть строго на него и выдает самую теплую улыбку, которую когда-либо видел Обсидиан. Желание остаться тут навечно растет в геометрической прогрессии, не прерывать взгляд Душеньки, не слышать крики и вопли окружающих, не быть преследуемым и в не закона, а дальше жить своей жизнью. Дальше строить заводы, фермы, зоопарки — да что угодно, кроме того чтобы жить в бегах. — Времени нет, — совсем грубо выдает Диамкей, заправляя непослушную седую прядь за ухо, пытается затолкнуть несчастных в портал силой, что и выходит, за секунду до самого плохого исхода — обнаружения всеми согласными с мнением судьи. Ярко-фиолетовая гладь разбивается за секунду, за секунду до обнаружения любопытных глаз, жаждущих только мнимого лечения, хотя и не понимающих, что дар уже давно не просто болезнь. Диамкей помнит по себе, на сколько эта грань тонка, и что не каждому возможно это увидеть, не то что почувствовать. Да, он давно излечен, но отголоски нити находят его и по сей день. Они падают на до безумия горячий камень, невольно пытаясь прижаться ближе к друг другу при попадании в тягучую неизвестность. Человеческий фактор так и брызжет в план идеального побега — Обсидиан боится, и боится уже давно не обнаружения или потеря дара, значимого кусочка своей личности, он боится потерять его — своего Душеньку, который сейчас бежит впереди, живой и настоящий, преследуемый стаей голодных на эмоций людей, но бегущий с ним, с тем, кто делил с ним не только счастье и горе, но и маленькую ниточку. — Здесь можно залечь на дно, родной, — острые плечи совсем ослабели, выкапывая глыбы камня, да и что греха таить, сам Зайчик выглядел совсем не очень. Эйфория прошла бесследно — осталось только горький привкус на языке, который сигнализировал об окончании погони. След потеряли совсем подозрительно легко, это просто так не оставят, нужно бежать дальше, вот только силы кончались. — Но почему? Почему нас хотят лишить дара? — раскидывая руками в разные стороны, не находя себе места под душным камнем, Обсидиан наконец-то понял, что самое ужасное произошло сегодня, за секунду до долгожданного счастья — покушение на его личный дар в лице самого дорого человека. Дар, данный свыше, как болезнь, только на много ценнее. — Я не знаю, — честно признается Душенька, усаживаясь на импровизированную скамейку. Совсем по-детски прячет голову в руках, в попытках защититься, спрятаться от всего этого бреда с лечением. Ему эта ситуация не нравилась не меньше Обсидиана. Тайм долго не церемониться, снимает маску, успевшую стать уже вторым лицом, но перед Душенькой можно. Ему вообще можно очень много, а ситуация позволяет раскрепоститься даже больше — скрывать сейчас ничего не хочется. Обнажённое лицо с непривычки хмурится, пытаясь привыкнуть к непозволительной легкости и открытости. Даже на секунду проскакивает мысль вернуть маску, в нежелании выходить из зоны комфорта, но побороть в себе это желание оказывается самым настоящим проявлением нити — жертвовать собой ради другого. Присаживаясь к товарищу на расстоянии, Обсидиан совсем нагло укладывает голову на худощавые колени. Этот момент кажется особо интимным, ведь слышать чужое сбивчивое дыхание, чувствовать нервно поднимающийся грудную клетку и, кажется, даже стучащее сердце — счастье в даре, которое Тайм не променяет ни на одну панацею. — Совсем скоро мы окажемся дома, — зарываясь измученными пальцами в темные завитки, раскручивая их и пропуская сквозь пальцы, Душенька свободной рукой снимает собственный ободок с ушками. До чертиков нежно приподнимает голову товарища, слегка криво накидывая аксессуар на чужую макушку — Тайму точно непривычно чувствовать собственные волосы на лице, а Душенька может и потерпеть. Уже давно не слышны удары копыт лошадей, ищущих след вместе с собаками, не слышны и взрывы ракетниц, шелест хитиновых крыльев, ничего не слышно, кроме мерного дыхания и завывания раскалённого камня. И это, кажется, самая приятная атмосфера за этот ужасный день. — Я уже дома, душа моя, — Сердце пропускает удар. Прикрывая глаза и расплываясь в свободной улыбке тонких губ, Обсидиан мысленно самому себе клянется сохранить нить во что бы то не стало. И он думает уже далеко о не просто болезни.