Инни

Хёнджин сидел в кресле лицом к двери, откинувшись на спинку и прикрыв глаза. Было уже поздно и все в доме спали. Лишь он один, как обычно, полуночничал, не в силах заставить себя наконец-то выключить компьютер и отправиться в кровать. Тишина. Только еле слышно шелестит системный блок. А за грудной клеткой глубоко вздыхает предчувствие. Скрипнула дверь комнаты, и послышались легкие, но уверенные шаги. Предчувствие не обмануло. Две сильные руки оперлись о подлокотники. «Ровно и спокойно» – сам себе дал установку Хёнджин и открыл глаза. И натолкнулся взглядом на лицо Чанбина перед собой. Тот торжествующе ухмылялся, но глаза у него были как у брошенного щенка. Понятно. У Чанбина в очередной раз снесло крышу. И, конечно, никакие ласки нежного Феликса не могли удержать Чанбина в его спальне. Хёнджин знал, как быстро мольба во взгляде Чанбина сменяется гневом и злостью, поэтому еще раз повторил про себя: «Ровно и спокойно». Именно больная привязанность отвергнутого Чанбина научила Хёнджина сдерживать эмоции и порывы, отталкивающие слова и искреннее доверие. Хёнджин не раз размышлял о том, в какой момент в весёлом, общительном Чанбине проснулся альфач, увлекшийся силовыми тренировками, склонный к поучению мемберов и так мучительно переживающий отдаление Хёнджина? Не стало ли легкомысленное отношение Хёнджина к чувствам Чанбина причиной того, что для Чанбина на Хёнджине свет сошелся клином? Чанбина бросало от трепетного поклонения Хёнджину к агрессивному желанию смять, а еще лучше скрутить его и закрыть в своей комнате. Хёнджин отшучивался, возмущенно отбивался и, наконец, начал избегать Чанбина. Но в их условиях жизни невозможно было скрыть возникшее между Хёнджином и Чанбином напряжение. Ли Минхо тяжелым взглядом следил за Чанбином, готовый в любой момент встать между ним и Хёнджином. Хороший друг Сынмин отважно отвлекал внимание Чанбина на себя. Влюбленный Феликс буквально лип к Чанбину. Папаша Бан Чан откровенно поговорил в своей комнате с Хёнджином и Чанбином сперва по одному, а потом побеседовали все втроем. Чанбин был тихий и послушный. Ребята извинились друг перед другом и обнялись как друзья, как мемберы, как братья. Но время от времени на Чанбина накатывает. И тогда Хёнджин начинает чувствовать на себе его преследующий взгляд; дружеские похлопывания Чанбина становятся жестче, а обычные подначивания откровеннее и злее. «Есть хочешь?» – спросил Хёнджин, глянув через плечо Чанбина на дверь. Мгновение Чанбин постоял, застыв в той же позе, потом резко опустил голову, выдохнул и, оттолкнувшись, распрямился и сел на диван. «Неужели у тебя есть токпокки? - попробовал пошутить Чанбин, – А помнишь, какие мы покупали десерты в «Кафе Коин» в Маджонге?» «У меня есть снеки». Прошлое – это опасная тема. «Как у вас продвигается работа над новым альбомом?» Сердечный долгий разговор о том, что происходит сейчас, что интересно обоим, о планах – это то, что помогало Чанбину восстановить душевное равновесие, поскольку, вызывало у него ощущение теплоты и близости с Хёнджином. Через час Чанбин ушел, а опустошенный Хёнджин отправился в душ. Наконец-то юноша вытянулся под одеялом на кровати. Напряжение, вызванное приходом Чанбина, постепенно отпускало. Не было желания даже позалипать в телефоне перед сном. Но сон не шёл. Мысли, как неоновые рыбки в банке, вращались в голове. Вспомнилось, что вчера, так же ночью к нему приходил Минхо. Неудивительно, все знали про ночной образ жизни Хёнджина и пользовались этим, чтобы поговорить наедине. Это было волнительно. Встречи с Минхо всегда словно хождение по лезвию бритвы – любое неверное движение могло привести к тому, что они окажутся в постели. Оба об этом знали, и обоим это было не нужно. Поэтому Хёнджин старательно не замечал, как блестящие глаза Минхо скользят по его фигуре, а хён старательно не распускал руки. Оба старались. Кстати, Минхо предупредил о том, что Чанбина накрывает. Поболтали еще о всяком и со вздохом облегчения разошлись. Не в этот раз. Снова пронесло. Бесшумно приоткрылась дверь в спальню, и фигура в темной пижаме, с неестественно белыми, словно неоновыми, волосами так же бесшумно подошла к кровати. Это был Айен, чуткий и наблюдательный, он догадался, что его хёну плохо. Хёнджин не видел глаза, но знал, что Айен смотрит на него. Младший присел перед Хёнджином, потом скользнул к нему под одеяло. Когда-то, будучи подростками, одинокими и сентиментальными, они лежали, обнявшись под одеялом, переплетя руки и ноги, делились обидами, надеждами, впечатлениями, хихикали, успокаивали друг друга. Тогда Хёнджин ощущал рядом прохладное легкое тело, которое хотелось прикрыть, обернуть собой. Его малыш-хлебушек, его Инни, с сияющими глазами, милыми ямочками и мягкими волосами. Сейчас же его обнимали горячие сильные руки. Сейчас они прижимали его к жесткому мускулистому телу. Настойчивые губы Инни с чмокающим звуком впечатывались в кожу Хёнджина. И при этом Хёнджин буквально улетал от ощущения того, как Айен млеет от соприкосновения с его гибким длинным телом, наслаждается им и жаждет ещё и ещё, опускаясь всё ниже. А умелый рот младшего заставляет Хёнджина выгибаться и стонать от наслаждения. «Ииинни…»