Шрамы на твоих руках

      Я видела её шрамы.       И мне становилось до одурения болезненно понимать, насколько плавно и мягко лезвие соприкасалось с кожей, лишая здравого рассудка и шанса на исцеление. Или кровь, падающая на чистую простынь, оставляющая размытые пятна, которые были похожи на распускающиеся лепестки роз. Их, конечно, уже нет, но и розы она любила так, как любила её ненаглядная мать.       Пусть это будут цветы, но только не шрамы. Прошу.       Я знала, что она мечтала о том, чтобы поскорее покинуть это проклятое место. Но это место стало её исцелением. Сама она этого не замечала. Не замечала людей вокруг себя, которые мечтали ей помочь или потянуть руку помощи, зная, что та с удовольствием отрежет её по самый локоть и утащит к себе домой, как драгоценный трофей. Она сама себе не может помочь, о других людях не может идти речи! Когда тонущий во тьме не хочет принимать каплю света, то смысла помогать ему уже нет. Он обречён. Навечно. Мучительно и страдательно. Мне становилось страшно от мысли, что когда-нибудь лезвие коснётся того и её холодное сердце навсегда остановиться. Прекратит свою работу, перестанет делать её живой, но она была мёртвой внутри. Все это понимали. Некогда горящие жизнью глаза потухли ещё очень много лет назад.       Она делала это часто. Я до сих пор задаюсь вопросом: сколько таких шрамов осталось на её теле. Много — слово неподходящее. Оно мне не нравится. Сказать честно, я его не люблю. Люблю только, когда его говорят в положительном ключе, но в этот раз я его возненавидела. Хотелось в тот момент убить того человека, с чьих губ это ненароком сорвалось. Но я держала себя в руках. Или меня держали в тот момент. Я уже не помню. Помню только запах роз, который до вечера стоял во дворе. И видела её мать, которая держала тот самый букет и с жестокостью лишала бутоны налитой кровью головы. Я её понимала. Она меня тоже. Это единственное, что связывало нас в тот момент. Даже без слов мы поняли, просто встретившись взглядами в толпе, пока множество других людей проходили мимо нас, что-то бормоча себе под нос. Мы молчали, но глаза говорили. Я не верила до того момента, что глаза могут сказать многое, но в этот раз поверила. Целиком и полностью поверила. Чёрные глаза сквозили болью и удушьем собственного горла.       Я была плохой матерью.       Нет, это не так.       А мои глаза были стеклом, которое разбилось, как только я опустила голову и посмотрела туда, откуда веяло смертью. Я ушла. Она тоже покинула следом эту проклятую землю. Мы уединились в укромном месте, и она плакала так долго, пока вместо слёз не потекла кровь, смешанная с сожалением и отчаяньем, которое было поглощено смертью. Она хотела умереть. Хотела остаться рядом с дочерью, но я не позволила. Сказала, что, возможно, она бы этого совершенно не хотела. Но она молила о смерти на моих руках. Тогда мои руки стали для неё спасением. А для меня спасением стало то, что я дала девчонке обещание, что не позволю её матери уйти вслед за ней. Я сдержала обещание. А вот она, к сожалению, нет.       Я не держу зла. Во мне его попросту не осталось. Вместо зла пришла пустота, которая с каждым днём становилась лишь крупнее. Я чувствовала, что она поглотила мои лёгкие. По ночам я стала задыхаться. И это было не из-за курения, а что-то совершенно другое, что врачи разводили руки в стороны и говорили, что это лишь дурные мысли. Но я знала, знала и знаю до сих пор, что меня тянут собственные оковы, которые переросли в тяжёлый якорь вины. Мне становилось страшно, что я могу умереть. Могу умереть одна, совершенно одна. Не успею оглянуться, а моё тело уже будет лежать на дне чёрного ящика, и я буду слышать, как кто-то плачет надо мной, позволяя слезам стекать на моё бездыханное тело. Я не хочу умирать, по крайней мере, даже не попрощавшись с внешним миром.       Уэнсдей просто не простит мне ранней смерти.       Иногда я чувствовала её присутствие, оборачивалась — никого. Ночью меня посещали кошмары. Тогда и наступил период бессонницы, который держал меня в заложниках на протяжении долгих восьми месяцев. Мортиша тоже не спала. Её бледная кожа стала ещё бледнее, а щеки впали настолько, что иногда я задумывалась над тем, не хочет ли она таким образом покинуть землю? Я знала, что это неправильно, но в один дождливый день мне пришлось насильно накормить её и уложить спать, при этом быть рядом и просто просить прощения у Уэнсдей за то, что я не могу сохранить здоровье её матери в хорошем состоянии. Я надеюсь, что она меня простила. По крайней мере, прошло уже больше пяти лет, а всё ещё надеюсь, что это лишь страшный сон.       Когда наступил тот самый день, о котором я и не могла подозревать, мы с ней пересеклись в пустом коридоре: привычная мрачная гримаса осела на её лице. Она направлялась в класс, я же шла к себе в кабинет. Но что-то заставило меня поговорить с ней. Я попросила её заглянуть ко мне.       Но я ничего не сделала, Лариса Уимс.       Она возмущалась. Наверное, привыкла к тому, что я вызывала её к себе лишь из-за того, что она что-нибудь проделывала, что вредило академии.       Нам нужно поговорить, мисс Аддамс.       Я настаивала. Она просто кивнула головой. Хмуро, так привычно в её стиле и пошла дальше по коридору.       Это был наш последний разговор.       Когда уроки закончились, она заглянула ко мне в кабинет. Её вид был таким уставшим. Я думала, что мне придется держать её на руках, если она решит вдруг прилечь на пол, аргументируя тем, что хочет просто отдохнуть. Я бы согласилась даже на это. Только не на её смерть. Жаль, что время не вернуть.       Я начинала сдалека. Старалась не задевать эту тему её шрамов, просто тянула время, но она подозревала, что тут пахнет неладным.       Вы не за этим меня позвали.       Я до сих пор помню её угрюмый голос и складку между нахмуренных бровей. Мне пришлось сдаться. Она читала меня, как открытую книгу, а вот я, к сожалению, этого не могла сделать. Для меня она была неподвластна. Тогда я спросила прямо. На её лице пробежали эмоции, но потом сразу же скрылись, и она направилась к выходу. Мне пришлось схватить её за руку, и тогда я увидела, как она корчится от боли, практически падая на колени.       Вы делаете мне больно, Лариса Уимс.       Я отпустила её руку, но она не уходила. Просто прожигала меня взглядом своими чёрными глазами. Мне ничего не оставалось, как попросить сесть её на место. Уэнсдей подчинилась, на удивление, она больше не пыталась сопротивляться или как-то избегать этой темы. Тогда я и сделала то, что оттолкнуло её от меня.       Навсегда.       Мои губы касались её шрамов, каждого из них, и глубокого внутри себя, я молила, чтобы эти шрамы переросли в красивые цветы. Но этого не происходило. Я тогда осознала, что просто потерялась в своих мечтах и ослепла. Мне никогда не было так больно. С ужасом я смотрела на отпечатки собственной помады, которая перекрывала белые линии. Она молчала. И опять же, это молчание говорило о многом. Руку она не убирала, но и я больше не целовала её израненную плоть. Просто вглядывалась в эти рисунки и думала о том, сколько же боли она пережила.       До сих пор помню, как мне сообщили о том, что тело было найдено вблизи академии. На её руках нашли отпечатки моей помады. Она их так и не стёрла. Они остались с ней навсегда, даже там, где-то в земле, это оставалось рядом с ней.       Больше во мне не осталось веры. Я перестала жить мечтами или чем-то в этом духе, но каждый день я верила в то, что где-то там, далеко, она жива и счастлива.       Любовь побеждает всё.       В каждой тучи есть серебряный луч.       Вера может свернуть горы.       Любовь всегда найдёт путь.       Всё имеет свои причины.       Где есть любовь, там есть…       Наверное, ты слишком устала.       Твои шрамы распустились красивыми цветами на твоей могиле. Но знаешь, я продолжаю верить в то, что ты счастлива, моя дорогая.