Часть 1
9 мая 2023 г., 15:17
Он живет в самом центре южного города. Окна небольшой, но довольно светлой квартиры выходят сразу на проспект с его яркими вывесками и постоянно снующими людьми. Даже в пять утра, когда, казалось бы, до пробуждения города еще целый час, по проспекту кто-то шатается. Арсений не мог назвать это иначе как «шатания», ведь кто в здравом уме в пять часов утра будет целенаправленно прогуливаться по центру города, когда сотрудники даже самых грязных баров уже давно сменили табличку на двери заведения.
Скорее всего, думает он, это запоздалые гуляки пытаются ухватить последние минуты алкогольной ночи, успеть надышаться той дурманящей прелестью, что дарит нам данное время суток. Они хотят получить последний глоток опьяняющей свободы, которая растворится с первыми минутами рассвета. Восход поставит табу на все правила, продиктованные ночью, а точнее на их отсутствие, разрушит сказку, что туманом кружила голову, не оставляя ни следа, ни крохи авансом. Во всем сумасбродстве есть своя прелесть и за каждую нужно чем-то платить.
Арсений лениво поднимается с кровати и медленно подходит к стеклянной двери балкона, чьи окна изо дня в день печально наблюдают за есенинскими героями, отдавшими все, иногда и свою личность, за возможность хотя бы на пару часов снова почувствовать в себе жизнь. Арсению за всю ночь так и не удалось уснуть - вместо собственной жизни он проживает миллионы жизней других людей, отголоски которых слышны ежесекундно из открытого окна, разделяя участь слушателя вместе со своим стареньким балконом, чьи деревянные половицы всегда неодобрительно поскрипывали, когда Арс принимался за сигареты, но иначе пережить бессонную ночь он не представлял возможным; иногда он мечтает быть на месте таких вот озорных гуляк, чтобы хоть на мгновение пожить за себя, а не за эти эфемерные звуки, не дающие сомкнуть глаз хотя бы на десять минут.
Он мечтает переехать, сменить шумный центр на уютный загородный коттедж в объятиях хвои, где поток его вдохновения не иссякнет, а на место ужасной привычки вернется здоровый восьмичасовой сон. После каждой подобной ночи он клятвенно обещает себе завтра же собрать вещи и уехать. Другими словами, каждый день он дает обещание и каждый день не исполняет его ссылаясь на сложность переезда, договор, который не истечет еще три долгих месяца, на так удобно расположенный цветочный магазин, в котором, по словам героя, продаются настолько чудесные чайные розы, что подобных не сыщешь и по всей стране.
Дело ли только в цветах или в зеленоглазом флористе, что в каждое посещение рассказывал забавные истории, удивляя своей искренностью, детской наивностью и непорочностью, Арсений честно не отвечает даже сам себе, но факт остается фактом – каждую ночь он бессмысленно слоняется по квартире в поисках сна и внезапно пропавшего вдохновения, от чего не может закончить сценарий, который вот уже как неделю должен был лежать на столе заказчика.
Осознание своего бессилия его раздражает, разрывает изнутри, душит. Другими словами, просто неимоверно бесит. Только вот снова он не может сам себе ответить, что бесит его больше: пропажа вдохновения или тот факт, что оно оповестило о своем отсутствии в момент, когда зеленоглазый кудрявый флорист исчез из магазина.
Но ведь Арсений и раньше писал замечательные вещи, живя в этой квартире и попивая по утрам кофе, а облокотившись на чугунные перила своего крохотного балкона, вдыхал майский воздух, где витал аромат чайных роз и только что испеченных булочек с корицей. Все было в порядке, звуки жизни других людей никак не мешали его творчеству, а, наоборот, создавали рабочий шум, откуда автор и черпал основное содержание своих сценариев.
Все.
Было.
В порядке.
В целом порядок – это стихия Арсения. В его жизни, хоть и категорически творческой, все имело свое место. Каждый листочек, карандашик, чайная кружечка стояли строго на своих местах, даже если эти места, по меркам не-Арсения, им не подходили. Это была система. Она существовала не только в вещах, но и в образе мысли, обыденной жизни. Завесить окна с наступлением утра, проработать целый день, сидя в глубоко-синем кресле, под звуки улицы при тусклом свете, еле пробивавшимся сквозь терракотовые шторы, выйти на прогулку с закатом, на закате же зайти в пекарню, насладившись вкусом тех самых булочек с корицей, дойти до набережной, сделать пару зарисовок диалогов, сидя на лавочке в окружении цветущих каштанов, и в полночь вернуться в объятия квартиры. Это был план, который вырабатывался на протяжении многих лет, пока Арсений арендовал в весенне-летний сезон данное жилище.
План, который так успешно рухнул, когда Арсению стало интересно не только почувствовать запах чайных роз, что доносился из цветочного магазинчика внизу, но и прикоснуться к этому замечательному созданию природы; ему очень хотелось проверить, действительно ли чайные розы, на чем и основывалась деятельность магазинчика, так сводят его с ума или это что-то иное, пока не объяснимое для писательского разума.
Изменив свой привычный вечерний маршрут, и заглянув не в пекарню, а в флористический магазинчик, Арсений обнаружил, что запах только усилился, даря писателю прилив энергии, от чего появилось еще большее желание узнать, что это за аромат.
За прилавком сиротливо возвышался флорист в коричневом фартуке поверх белой футболки. Он так увлеченно собирал букет из чайных безупречно малиновых роз, что даже не услышал, о проникновении кого-то в его «Тихую гавань».
Оценив интерьер изнутри, писатель согласился с выбранным названием – это действительно была тихая гавань, где можно спокойно укрыться от ежедневных забот и жизненных невзгод. Магазинчик представлял собой небольшое помещение, в левом углу которого находился холодильник для цветов, чуть поодаль высилась широкая стойка цвета белого ясеня с патиной, хотелось бы сказать, что она находилась по центру, но правый ее край натыкался на противоположную стену магазинчика.
Песчаного цвета плитка отозвалась мерным потрескиванием, когда Арсений сделал по ней очередной шаг белых конверсов, стараясь рассмотреть как можно больше деталей этого необычного магазинчика, где из цветочного ассортимента были представлены только розы разных цветов и размеров. Но помимо цветов здесь можно было приобрести и интересные аксессуары для своих флористичных питомцев - Арсений обнаружил, что на противоположной от стойки-прилавка стене возвышался старый стеллаж мягкого дубового цвета, на котором были размещены различные глиняные и керамические горшки и вазы разных цветов и габаритов, судя по всему ручной работы.
Арсений взял один горшок в руки, чтобы изучить чуть ближе, и увидел выделенную ярко-малиновым мазком краски на желтом фоне подпись сбоку. Она гласила - «шаст. а.». Интересный подход и сочетание цветов зародили в писателе искорки еще большего детского любопытства к этому месту. Как странно, что он не бывал здесь раньше, обходя стороной магазинчик, всегда следуя лишь одному маршруту в этом городе.
Арсений поставил горшок на место и перевел взгляд вниз, где его внимание привлекли такие же горшки, но намного больше тех, что красовались на полках, в некоторых из них плелись розочки совсем не похожие на те, что собирал сейчас в букет флорист. Веточки у этих цветов были намного тоньше, да и держались они на весу за счет специальной опоры, уходящей корнями глубоко в землю горшка. И сам цветок - он расправил лепестки куда шире своего брата в руках кудрявого мальчишки, они были больше, и пахли… Да, самое главное отличие этих цветов – они источали тот самый сводящий с ума Арсения запах лимонной меренги и шиповника.
Арсений неожиданно пискнул от детского восторга, чем привлек внимание флориста, который вздрогнул от этого звука, ведь все еще думал, что находится в одиночестве.
-Добрый вечер, - с мягкой улыбкой произнес мальчишка, махнув головой, чтобы убрать кудряшку с лица. Ему на вид было не больше двадцати, но Арсений не смог иначе окрестить в своих мыслях это милое существо, что вызывало в нем бурю пока нераспознанных писателем эмоций.
Флорист перевел взгляд на левую руку, где красовались классические массивные часы с металлическим браслетом.
-Я закрываюсь через десять минут, но все это время готов уделить Вашим пожеланиям, - не изменяя своей улыбке и расслабленному голосу, проговорил парень.
«Так сразу, и всем пожеланиям», - игриво пронеслось в голове у Арса, но озвучивать он не стал, не желая смущать этого сказочного юношу.
-Я хотел бы узнать, что это за растение, - мягко произнес писатель, чуть наклонив голову вбок, пытаясь лучше рассмотреть черты лица флориста. Его кожа была молочной и нетронутой загаром, как будто они не находились на юге, где двенадцать месяцев в году не заходило солнце; возле прямого носа едва выглядывали /здесь солнце все-таки оставило свой след, пометив мальчишку своим лучиком/ веснушки, делая их носителя еще моложе, чем он был на самом деле. Когда Арсений добрался до невозможно зеленых глаз флориста, на секунду его сердце пропустило удар. Никогда бы не подумал писатель, что глаза могут так переливаться изумрудом в теплом свете свисающих с потолка ламп. Он описывал в своих работах глаза тысячи раз, но написать эти не взялся бы ни за что на свете, даже если этим действием он бы прилюдно расписался в своей бесталанности.
Когда писатель закончил нагло рассматривать мальчишку, от чего щеки того слегка покраснели, придавая ему еще более милый вид, рука Арсения указала на горшок с тем самым цветком, от запаха которого он немного сходил с ума. «Только от него?» - подумал Арс, но, не развивая мысль, тут же вернулся к диалогу.
-Ох, это! – глаза юноши вспыхнули неподдельным интересом, - это Бургундская роза, замечательное творение природы. Пока она цветет можно сойти с ума от сочного лимонного запаха, хватает одного такого горшка, чтобы вся улица знала – эта красавица находится здесь. Но, к сожалению, цветет она всего лишь месяц, очень быстро рассыпая свои лепестки, - уголки чуть пухлых губ на миг опустились, давая понять, что юношу расстраивает данный факт.
-И правда, какое интересное создание природы, - задумчиво произнес Арсений. Немного помолчав он продолжил:
-Могу я приобрести его?
-Что Вы! К сожалению, этот экспонат я не могу Вам продать, - парень чуть дернулся в сторону, как будто желая укрыть этот самый «экспонат» от длинных лап покупателя.
-Даже за сто тысяч миллионов? – с печалью в голосе произнес писатель.
Арсений почему-то вспомнил фразу из его любимого мультика детства. Рядом с флористом ему хотелось оставаться ребенком и шутить. Уместно это было или нет, его не волновало – хотелось вызвать на лице этого замечательного юноши улыбку, чтобы огоньки в глазах продолжали сводить с ума писателя.
Мальчишка на секунду застыл, не понимая, шутит мужчина или нет, но позже с невозмутимой улыбкой поддержал игру:
-Даже за сто тысяч миллионов, - Арсу показалось, что парень чуть изменил голос, чтобы походить на маму малыша все из того же мультфильма.
-Тогда знаете, что? – неожиданно для парня и самого себя пробасил Арсений, глядя прямо в малахитовые глаза.
-Что? – на выдохе чуть слышно от испуга произнес юноша.
-Тогда я буду приходить к Вам каждый вечер и надоедать своим присутствием, чтобы просто полюбоваться этим прекрасным созданием природы, - выпалил писатель, до конца не понимая, какое создание природы он точно имел ввиду.
Арсений, не дожидаясь ответа, развернулся в сторону двери и быстрым шагом покинул магазинчик. Дойдя до набережной, он понял, что все время пока шел – улыбался, как ребенок, которому купили долгожданный леденец на палочке.
возможно, категорически точно, из-за пункта «а». Мелкая дрожь, которую он так усиленно пытался скрыть под маской непробиваемой уверенности, захватила Арсения, отнимая последние силы и заставляя скатиться по шершавой оштукатуренной стене здания. Вот теперь точно был крах всего.
***
Обещание свое писатель сдержал. Ради него пришлось даже перестроить свой ежедневный план – после пекарни он верным шагом направлялся в «Тихую гавань», которой каждый раз оставалось работать десять минут, и каждый раз эти десять минут они находились втроем – Арсений, юноша-флорист и безупречная роза в терракотовом горшке. Ради этих десятиминутных встреч писателю иногда приходилось жертвовать прогулками под каштанами, где чаще всего приходили в голову идеи самых выигрышных диалогов. Но эта жертва окупалась с лихвой, ведь после десяти минут общения с флористом, Арсений писал всю ночь без остановки. Его даже не волновал факт бессонницы – пока он писал и был полезен своим творчеством, все возможно оправдать. И он оправдывал свою неумолимую тягу к этому крохотному магазину роз новыми яркими и лаконичными диалогами, заставляющими в страсти закипать кровь даже у самого автора. «Но тягу только ли к магазину можно оправдать, Арсений?» - перфекционист то и дело задавал себе этот вопрос, оставляя его без ответа до лучших времен, считая, что с чувствами разберется позднее, ведь сейчас самое важное – закончить сценарий, доведя его до логического конца. Это и была ахиллесова пята писателя – он готов пожертвовать всем ради своего творения, порой даже собственными чувствами и личным счастьем. Но, как мы знаем, счастье - очень эфемерное, капризное создание, сравнить с которым можно только скандинавского шутника; счастье не будет долго ждать своих виновников и запросто упорхнет, скрываясь за скалистыми горами своего золотого государства. Не дождавшись почтения, оно заберет и причину недавнего появления, считая, что это заслуженное наказание за нерасторопность и бездействие. И происходит это, чаще всего в тот момент, когда мы совсем его не ожидаем, застает врасплох, а потом долго не дает покоя, сводя с ума своей пакостью. За все нужно платить, Арсений. Он знал это, но слишком увлекся, забывая не только о своих чувствах, но и о чувствах человека, что безбожно кружил ему голову своей доброй лучезарной улыбкой и искрами зеленых глаз.***
Антон не верил, что так бывает. Он вообще мало во что верил, берущее корни из бульварных романов времен второй половины девятнадцатого века. Но любовь с первого взгляда была для него лишь моровской (Томас Мор – автор «Утопии», произведения, где на острове Утопия живут самые счастливые люди на земле) сказкой, которая никогда не пробирается в реальность, даже на юге страны в разгар майских ночей и удушающего запаха Бургундской розы. Это оказалось немалым сюрпризом, ударом под дых, выбившим из сознания флориста последние остатки реальности происходящего. Впервые в жизни он испытал чувство, от которого тело плавится словно шоколад во фритюре, в голове вместо мыслей сладкая вата, а сердце то и дело забывает совершать удары. И все это рядом с человеком, которого Антон видит лишь десять минут. Однажды он даже поймал себя на мысли, что смысл его существования свелся к ожиданию этих десяти минут до закрытия магазинчика, а все остальное потеряло краски, даже мамина Бургундская роза, с любовью перевезенная из пасмурного Воронежа стала блекнуть на фоне интеллигентного брюнета в конверсах. Лишь крохотные десять минут каждого дня, но они полностью окупали их ожидание, став для Антона спасательным маяком в беспросветном море горя. В каждую их встречу мужчина приносил с собой булочки с корицей, океан голубых глаз, где плескались теплота и огоньки умелого флирта. Он делал это так плавно и изящно, что сначала Антон не принял это за соблазнение, но, когда осознание пришло, давать отпор было поздно – флорист полностью утонул в этом океане, не было и шанса на спасение. Брюнет оправдывал свои каждодневные посещения «Тихой гавани» интересом к той самой розе, которую Антон ни за какие деньги не разрешил бы вынести из этого магазина. Но приходя, мужчина лишь раз бросал быстрый взгляд в угол, где раскинул свои бутоны королевский цветок, а в остальное время жадно поедал глазами флориста, заставляя его щеки пылать от жуткой бестактности. Но ни разу Антон не дал отпор, разрешая из раза в раз доводить себя до головокружения этими взглядами и разговорами. Почти сразу флорист принял правила, отвечая на флирт не совсем умелым кокетством, но от этого разогревая интерес мужчины еще сильнее. Они играли, изводя друг друга недоприкосновениями и разговорами с подтекстом, который кричал красной строкой о желании обоих. Но дальше желания эти встречи никуда не заходили. Только десять минут диалогов в день, уносящих весь здравый смысл из мыслей. Последняя ночь началась так же, как и все предыдущие – двое мужчин, горячие разговоры, дикое желание и булочки с корицей в аккуратной крафтовой коробочке на белой стойке. К концу их личных десяти минут к стойке был пригвожден Антон сильным телом Арсения. Он не смог больше сопротивляться своему желанию, раздирающему изнутри, словно дикий зверь выцарапывающий выход на волю. Последней каплей стало невесомое прикосновение Антона к его плечу, которое тот сделал по инерции на прощание. Арсению ничего не оставалось, как перехватить шастуновскую руку, припечатав его всего к этой несчастной стойке. Так они и стояли, лицом к лицу, чувствуя дыхание друг друга. Глаза в глаза. Арсений пытался прочитать эмоции на лице Антона, но тот застыл в секундном замешательстве, после которого его сердцебиение участилось, и он нервно облизнул пересохшие чуть пухлые губы. Это действие стало спусковым механизмом для Арсения, после чего его разум полностью покинул хозяина. Ему не терпелось попробовать губы мальчишки на вкус, поэтому он повторил движение языка Антона, проведя по его нижней губе своим, и от накрывшего с еще большей силой желания издал глухой рык в его рот, после чего вобрал в себя всю нижнюю губу юноши, немного прикусив. Антон был на вкус как ириска, сладкая молочная конфетка, которую хотелось распробовать все сильнее. Антон от неожиданности забыл, как пользоваться легкими, но спустя пару секунд пришло осознание, что ему это было не нужно – он дышал Арсением, неумело отвечая на поцелуй, кусая его губы и тут же зализывая оставленные следы. Арсений пах кофе, темным шоколадом с мускатным орехом, древесные ноты которого уносили последние клетки здравого смысла. Он не мог надышаться этим мужчиной, утопая в нем полностью, думая, что теперь точно никогда не сможет его отпустить. Этот запах теперь будет преследовать Антона до конца отведенных ему дней, и он готов вытерпеть любую пытку, лишь бы иметь возможность вспоминать запах кожи этого мужчины. Арсений оторвался от губ парня, перейдя на его тонкую молочную шею, нащупывая языком пульс и слегка прикусывая это место. Антон издал тихий, едва слышимый стон, зарываясь руками в темные волосы мужчины, заставляя того мысленно просить пощады у всех ему известных богов. Арсений провел носом по шее Антона, стараясь надышаться им, как будто в последний раз, запоминая его запах, будоражащий сознание сильнее всякого норадреналина. -Ты пахнешь лучше любого цветочка в этом городе, - произнес Арсений куда-то в ключицу сказочного юноши, нежно целуя, - в этой стране, - следующий поцелуй пришелся уже в шею, - в этом мире, - поцелуй в скулу, - в этой вселенной, - завершающий поцелуй в нежные, покрасневшие от укусов, губы парня. Антон, если бы это было еще возможным, покраснел сильнее, оставляя почти невидимыми свои солнечные веснушки. -Даже лучше бургундской розы? – на выдохе произнес юноша, всматриваясь в потемневшие от желания океаны перед собой. -Даже лучше бургундской розы, - припечатал Арсений, снова приникая к сочным губам флориста. В этот момент писатель осознал, что на самом деле в магазинчик его влекла совсем не роза, а кудрявый мальчишка, пахнущий молочными ирисками и задающий самые дурацкие, но от этого самые милые вопросы во вселенной. Это была единственная ночь, когда Арсений не ушел после закрытия, а остался рядом с мальчишкой, выцеловывая различные узоры на его коже, зарываясь носом в кудрявый затылок и не выпуская из объятий до самого рассвета. Это была последняя ночь, когда Антон видел Арсения, ведь следующее закрытие он провел в одиночестве, как и еще два после. Потом он перестал считать и ждать, в очередной раз убедившись, что сюрпризы в его жизни оказываются пыткой, а завершаются разбитым сердцем и неутолимым разочарованием, иногда с привкусом мускатного ореха на губах.***
Судьба никогда не щадила Антона на сюрпризы – таких было хоть отбавляй, и не всегда они имели в своей основе положительное начало. За последний год парень так натерпелся неожиданных новостей, что за два дня собрался и уехал из родного места, даже не попрощавшись, да и прощаться уже было не с кем. Он попросту сбежал от всех событий, что вихрем закружили мальчишку в последний год. По крайней мере, он хотел думать, что сбежал, но не учел одного – от самого себя не сбежишь, ведь в любой конечной точке ты обнаруживаешь с собой только зеркальное отражение, и этот неискоренимый закон вселенной стал еще одним сюрпризом для Антона. Неутешительный диагноз, поставленный родной матери за пару дней до совершеннолетия парня был только первым сюрпризом в этой череде событий. Бюрократическая ошибка, не дающая Антону поступить на ту специальность, к которой парень шел на протяжении всей своей осознанной жизни, только отягощало состояние, из которого он всеми силами старался выкарабкаться, в прямом смысле выгрызая путь на свободу от депрессивных оков. Не в его характере было утопать и разлагаться в апатии и самоуничижении. Он всегда стремился или изменить ситуацию, или отношение к ней. Третьего варианта просто не существовало в его системе ценностей. После неудачи, которая постигла парня в поступлении, он решил продолжить дело матери и довести до совершенства ее бизнес, которым в тот момент являлся лишь маленький цветочный магазинчик на окраине провинциального города. Антон решил во что бы то ни стало развивать флористику, доказывая и себе, и всем вокруг, что он еще на что-то способен, но самое главное, он хотел дать стимул маме выздороветь. Видя то, как будет расти ее дело, а любовь к маленьким созданиям природы с каждым месяцем набирать обороты в сердцах людей, мама начнет поправляться. Эта мысль набатом била в голове Антона. Целый год он потратил на то, чтобы поднять с колен убитый цветочный магазин, превратив его в цветущую галерею в самом центре города. Сюда стекались люди из всей области только для того, чтобы хотя бы на мгновение прикоснуться к чуду, рожденному руками простого восемнадцатилетнего мальчишки. В тот момент Антон был на вершине, как думали все окружающие, а местные бизнесмены завистливо мечтали получить долю в этом деле. Но только Антон с каждым днем становился темнее тучи, ведь успех в бизнесе ни на йоту не улучшил здоровье той, ради кого он выгрызал цветочный успех. Маме становилось хуже и все, что он мог – оставаться возле ее кровати, передав дела бизнеса в чужие руки. А чужие руки сродни Морре в муми-тролльной вселенной, ведь еще одна бюрократическая ошибка и Антон остался без бизнеса, без средств на лечение матери и теперь уже без надежды на светлое будущее и возможности все исправить. В тот момент что-то надломилось внутри Антона. Стержень, что не давал ему опустить руки, заставляя идти наперекор судьбе, не оглядываясь, почти бегом двигаться к поставленной цели, вдруг треснул, рассыпаясь на части. Этим стержнем в некоторой степени была его мама, и в момент, когда ее не стало, Антон сдался, впервые за свои девятнадцать лет позволяя соленой влаге тронуть изумрудные глаза.***
Начинать с чистого листа было несильно сложно. Если честно, он не был уверен, что цветочный бизнес ему так нужен, он вообще ни в чем не был уверен из-за разрывающей пустоты, образовавшейся на месте, где когда-то было сердце. Однако оставить дело мамы брошенным и забытым не позволяла совесть, тем более, Бургундская роза каждый день напоминала о непосильном долге, который парень сам возложил на свои хрупкие девятнадцатилетние плечи. Он обязан был хотя бы попробовать довести дело до логичного конца, где розы наконец-то бы прижились, а память о маме продолжила жить среди людей, распространяясь через королевские цветы. Он снова отключил свои чувства, истинные желания и принялся строить империю без единого камня под ногами, не говоря уже о фундаменте. Девятнадцатилетний парень, имеющий в арсенале только себя, небольшие сбережения, которых едва хватило, чтобы выкупить помещение в отдаленном южном городе, безграничную долю упорства и маленький росток Бургундской розы, едва уцелевший при переезде, жил только идеей, забывая иногда о сне. Все его силы уходили на построение цветочного будущего, а осознание, что он медленно сходит с ума пришло лишь через месяц усиленной работы, когда однажды утром он долго не мог вспомнить собственное имя. Да и зачем ему эта информация в мире, где нет ни одного близкого человека, из уст которого хотелось бы слышать чуть приглушенное «Антош». Он боялся снова услышать свое имя, но из чужих уст, не имеющих права на эту краткость и нежность, поэтому всем старавшимся проявить хотя бы малейший интерес он представлялся просто Шастом, даже горшки и вазы стал подписывать именно так. Это его успокаивало и дарило видимость безопасности. Только одному человеку он без малейших раздумий открыл свое настоящее имя - оно само сорвалось с уст, когда во вторую их встречу интеллигентный брюнет, поставив коробочку с булочками на стойку, протянул чуть смуглую от загара ладонь с парой родинок на тыльной стороне для знакомства. У Антона в моменте заискрило от чувств, что вызвал в нем этот мужчина, и он не смог удержать поток сознания, выговаривая каждую букву своего имени точно по паспорту. Часто он не поспевал за словами, что вылетали с дикой скоростью, создавая из Антона образ инфантильного придурка, как тому казалось. Однажды Арсений, как представился мужчина, так долго умилялся с наивного рассказа флориста, что в сердцах проговорил: «ну и барашкин же ты домик». Эти слова не задели Антона, но заставили тотчас стать под цвет розы, мирно покоившейся в углу магазина. И это было приятное смущение, дарившее расслабление вместе с покоем от осознания, что хоть кто-то все еще не сторонится его наивных детских бредней, а считает их милыми и забавными. Впервые за долгое время Антон кому-то понравился, и это чувство вселяло в него уверенность. Высокий брюнет в белоснежной рубашке, мятных брюках и белых конверсах так идеально вошел в интерьер магазинчика и в печально-рабочую рутину Антона, что парню почудилось, будто они знакомы всю жизнь, а это старый приятель заглядывает на чашку эрл грея. С такими чувствами он каждый день встречал своего десятиминутного гостя, позволяя проникать солнечным лучам, исходившим от молодого мужчины, глубоко под свою кожу, откуда те стремились к зияющей дыре, с каждым днем уменьшая ее сантиметр за сантиметром. Ему удалось излечить Антона даже не зная о спасательной силе своих шуток и бархатистого тембра, Арсений смог поставить точку в неукротимых порывах мальчишки разменять жизнь, пытаясь загладить мнимую вину. Мужчина даже не знал о ворохе существующих проблем юноши, но, сумев излечить его от одной болезни, он стал причиной появления куда более серьезной – Арсений оказался вирусом в мыслях и чувствах Антона, он поселился в его голове, и теперь только пуля могла избавить флориста от такого сильного сердечного недуга.***
Арсений увлеченно следовал зову своего писательского порыва и неустанно трудился над сценарием, срок сдачи которого уже маячил на горизонте. Около недели он ощущал стагнацию мысли – идеи были, но их реализация шла вразрез с той, что была задумана. Каждый написанный вариант он перечеркивал, рвал листы бумаги в мелкие клочья, превращая квартиру в тот самый сувенирный шар, что бабушки любят дарить внукам на рождество. Арсению не хватало искры, что зажгла бы душу в его героях, подарила бы им вторую жизнь, увековечив на страницах сценария. И этой искре суждено было появиться в тот самый момент, когда Арсений не смог устоять перед кудрявым мальчишкой, чьи губы на вкус были слаще любой конфеты. После той ночи Арсений многое осознал, во многом пришлось раскаяться пред самим собой, но почему-то не все открывшееся ему он взял за основу дальнейших действий, решив повременить с чувствами для скорейшего завершения сценария. Так это виделось ему, но факт оставался фактом – убегая от своих чувств, он ставил под сомнение не только свое счастье, и даже такие жертвы не смогли сдвинуть его с намеченного писательского пути. О том, что это был элементарный испуг, он не хотел признаваться даже самому себе, сидя в полночной тьме, окруженный только щебетанием сверчков. Он испугался внезапного порыва своих чувств, который менял абсолютно всю картину мира, к которой за долгое время так привык Арсений. Испугался, что оттолкнул парнишку своей настойчивостью, а то рвение, с каким юноша так страстно и сладко льнул к писателю, он пытался оправдать неопытностью и страхом дать отпор. Поэтому, вот уже две недели Арсений сидел в своей каморке, боясь даже подходить к зеркалу, чтобы ненароком не встретиться с отражением своих стыдливых глаз. Он вдохновенно писал, стараясь забыть о чувствах, что вот-вот выпрыгнут из груди прямо на проспект, заявляя всем о себе. Теперь он забыл, когда последний раз покидал квартиру, открывал окна, видел людей, а не бежевые стены квартиры, дышал свежим воздухом, а не затхлой пылью вперемешку с кофейными зернами, которые заменили Арсению все приемы пищи. Он был погружен в работу, не давая никому нарушить сплоченную с пустотой вокруг идиллию. Работа мастера не терпит вмешательств со стороны, даже от того, кто задел его сердце и продолжал надеяться на скорую встречу, которой, увы, не случилось из-за бескомпромиссности и упрямости писателя. Через неделю беспрерывной работы, Арсений заметил, что состояние его вдохновения ухудшается с каждым часом. Спасительная доза эндорфинов стремительно неслась к нулю, а идеи становились все несуразнее. Стратегический запас писательского наркотика иссяк, оставляя после себя лишь пустоту и пульсирующее чувство вины. Он впервые ощутил зависимость от человеческого тепла, без которого раньше спокойно справлялся, заменяя его гармонично спланированной системой ценностей, куда входили только прогулки, кофе и булочки с корицей в цветочном магазине... Знал же ведь, что во время работы нельзя допускать никаких человеческих взаимодействий, но все равно пошел на этот шаг, ставя на кон все и теряя при этом в тысячу раз больше, оставаясь должником абсолютно всем. Впервые Арсений узнал чувство, когда тебя ломает от необходимости прикоснуться к человеку, снова попробовать на вкус его кожу, вдохнуть его запах ванили и молочного сахара. Арсений заскулил и зарылся руками в смоляные волосы, скинув с колен последние недописанные листы сценария. Это был крах. Через пару часов человеческое восприятие мира стало перемещаться на передний план чувств писателя, и, выйдя на балкон, он замер, ожидая ощутить запах лимонной меренги и шиповника, что так радовал его все то время, пока он жил над цветочным магазином. Но в воздухе проносился лишь теплый воздух мая вперемешку с нотами дорогого парфюма различных брендов, заполнявшими пространство бессонного проспекта. Писатель зажмурил глаза и втянул воздух еще раз, пытаясь окончательно убедиться, что Бургундская роза больше не соседствует с ним, одаривая своим прекрасным ароматом ближайшие кварталы. Это могло значить только одно – хозяин розы также бесследно исчез, забрав с собой последние крохи вдохновения Арсения и оставив лишь жуткую зависимость от человеческого, нет, антоновского тепла. Придя в себя после часового стояния под дверью магазинчика в попытках разглядеть в окнах хотя бы малейший признак живого, Арсений окончательно и бесповоротно убедился в двух вещах: а) в своей беспросветной тупости, вызванной упрямством и нежеланием уступать собственным идеалам; б) во влюбленности в человека, который пропал,***
Спустя две недели после осознания своей ошибки, Арсений в пять утра стоял на балконе, пытаясь сквозь туман в голове вычленить крохи разумного сознания, которое никак не хотело отвечать на зов и оставалось в тени его боли. Хотелось ужасно спать, бессонные ночи стали пыткой для писателя - они не приносили плодов творчества, как это было ранее, а только отнимали драгоценное время и силы, постепенно разрушая установленный порядок в жизни. Хотелось кричать, заявляя всем о своем безграничном горе, но о горе непоэтичном - о нем нельзя было красиво написать, создав очередную новеллу или сценическую зарисовку – это горе пожирало изнутри, как бушующий шторм поглощает одинокие затерявшиеся в море корабли; о таком можно только остервенело кричать, рассыпаясь на части. Хотя куда еще больше - Арсений чувствовал, что состоит из огромного количества частей, которые никак не могут собраться воедино, в полноценного человека, умеющего чувствовать и жить. Вместо него отражение его души представляло собой разрозненный шум отчаяния и боли по человеку и человеческим радостям, коих писатель был лишен после пропажи флориста. Он только нашел свой маленький островок тишины и покоя, как сам же неловким движением выронил его, разбивая на кусочки. За все приходится платить, особенно за свою трусость. Арсений потер сухие красные от недосыпа и сигаретного дыма глаза, провел рукой по темным волосам и положил горячий лоб поверх сложенных рук на чуть прохладном чугунном поручне. Раннее утро прекрасно своей тишиной в отсутствии транспорта, прерывающейся лишь отдаленными возгласами затерявшихся гуляк и щебетанием птиц. Идеальное время, чтобы жить и радоваться новому июньскому дню, если бы не ужасная головная боль, возникшая на фоне водоворота событий, в который угодил Арсений. Он прикрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на пении птиц, надеясь, что хоть так боль начнет утихать. В какой-то момент писатель стал ощущать облегчение, а пульсирующая вена на правом виске больше не отдавала азбукой Морзе прямиком в мозг. Выйти из нирваны Арсения заставил громкий всхлип, за которым раздался еще один, постепенно перетекший в судорожные рыдания. На улице было тихо, поэтому любой шорох отчетливо отдавался набатом в болящей голове Арсения, а чья-то истерика не могла стать исключением. Не отрывая головы от сложенных на перегородке рук, мужчина опустил безразличный взгляд сквозь чугунную решетку балкона, пытаясь найти источник звука, чтобы попросить его перенести рыдания чуть дальше от резонирующего эхом проспекта, от чего головная боль писателя только усиливалась. Но отыскав источник звука, Арсений подскочил на месте, оторвав руки от перегородки. Он протер глаза, пытаясь согнать бессонную пелену и вернуть четкость зрения, но ничего не поменялось – его мальчик сидел на лавочке возле цветочного магазина и безутешно лил слезы, одиноко обнимая себя, пытаясь то ли найти спасение от утренней июньской прохлады, то ли создать видимость человеческого присутствия. Арсений, в желании решить оба вопроса, сорвался с места и поспешил вниз, едва не спотыкаясь о собственные ноги, старясь не думать, что сам и являлся причиной проблем юноши.***
Антон никуда не уезжал. Насколько бы сильным ни было это желание, позволить себе его он не мог. Парень просто не знал – куда ехать, ведь везде он бы встретил одиночество, пустоту и себя с одиночеством и пустотой внутри, этим он был научен и в первый раз. Снова привыкать к городу, людям, даже бездомным котам было для него непосильным трудом, поэтому, распродав последние цветы и захватив горшок с Бургундской розой, он отправился к морю. Первые часы своего побега он так и сидел - на голых камнях, обнимая розу и вглядываясь в яркое солнышко, что медленно растворялось в морской пене. Так закончился его май. Не слишком воодушевляющая картина, но весьма поэтичная, хотя сам Антон этой поэтики не находил, только больше убеждался, что юмор у судьбы весьма плоский и однообразный. Думать об Арсении не хотелось, но мозг, всячески сопротивляясь этому желанию, то и дело подкидывал новые воспоминания о его запахе, смоляных волосах и морщинках возле небесно-голубых глаз. В голове то и дело мелькали картинки, где Арсений искренне и по-доброму смеется с неловкой фразы Антона, где мужчина, облокотившись о стойку, настойчиво флиртует с флористом, где ярко-синие глаза писателя темнеют от желания и страсти, пока тот прижимается всем телом к юноше. Антон ненавидел себя за мазохистские флэшбеки, но больше за то, что не мог даже позвонить или написать мужчине, так как они не обменялись контактами, считая, что в этом нет необходимости, если видишься каждый день хоть и на десять минут. Пару раз Антону приходили мысли, что с мужчиной могло что-то случиться, но он их тут же отмел, считая, что о произошедшем тут же донесли бы местные новости. Поэтому убежденность в том, что его действительно оставили, не удостоив даже прощальным письмом, устойчиво сидела в голове, даже не думая исчезнуть. Он не знал, что еще может сделать в этой ситуации, кроме как отпустить ее, но нужно было время и смена обстановки, поэтому парень и ушел к морю искать пути отступления. Так он просидел всю ночь, всматриваясь в даль и наслаждаясь ароматом розы, которая уже начинала сбрасывать свои лепестки, давая понять, что скоро Антон и правда останется в полнейшем одиночестве. Ранним утром юноша все же решил найти себе пристанище получше одинокого пляжа, и, сняв комнату в первом попавшемся хостеле, он закрылся там от всего живого до того момента, пока не станет окончательно легче. Через несколько дней Антон смог выйти снова к воде, вдохнуть полной грудью морской воздух и осознать, что, когда мертвеешь изнутри - все самые роскошные радости жизни перестают дарить хоть какие-то чувства. Гуляя среди счастливых людей, окруженных ярким солнцем и ароматом цветущего лета с нотками соленой воды, Антон ощущал себя никак и никем, снова потерянным мальчишкой, которого никто уже не сможет найти. Легче не становилось, но и сидеть в душном номере желания не было, поэтому каждый день юноша совершал вылазки к людям, чтобы хоть немного почувствовать себя живым среди беззаботно снующих по набережной туристов. Каждый раз, совершая вылазки, он уходил в богом забытые дебри и огромными усилиями возвращал себя обратно в номер, где неизменно его ждала Бургундская роза, почти скинувшая все лепестки. Особого смысла в возвращении сюда не было – Антон, мучаясь нервной бессонницей, не мог сомкнуть глаз даже на пять минут, но тот факт, что у него есть хотя бы такое подобие дома, где можно укрыться от всего, очень грел душу. Последняя подобная вылазка привела его на проспект, где опущенные ставни магазинчика всем давали знать о безвременном отсутствии хозяина. Эта мысль почему-то очень больно коснулась сердца, заставляя глаза наполниться влагой. Антон не хотел плакать, все еще считая, что подобная слабость чувств ничего продуктивного не даст, а только усугубит ситуацию, лишь принося возможность расслабиться и добить себя прочим ворохом печали. Он зло стер первые слезы с щек и, усевшись на ближнюю лавочку, обхватил себя руками в желании почувствовать тепло и защищенность. От этого действия стало еще паршивее на душе, а осознание, что никто не придет и не спасет его от одиночества в пять утра сдавило горло. Антон не смог подавить всхлип, оповещая всю улицу о своем несчастье. «Никто не придет и после рассвета». Мальчишка продолжал добивать себя мыслями, разрывая сердце на кусочки и не давая уже приблизившейся истерике путей отступления. Его начинало трясти, поэтому пришлось обнять себя крепче, и от этого движения сердце пропустило удар, а Антон издал судорожный не то стон, не то всхлип, жмурясь сильнее от слез. Ему хотелось кричать, бить кулаками стены, но он все еще старался держать себя в руках, даже здесь не разрешая чувствам проявиться в полном обличие. Покачиваясь, словно в кресле качалке, он продолжал сидеть на лавочке. Опершись локтями в бедра, мальчишка закрыл лицо ладонями, заглушая всхлипы и крик, на который то и дело срывались рыдания. В какой-то момент истерика взяла верх над разумом, и Антон уже не мог остановиться, начиная бить кулаками бедра, чтобы хоть немного заглушить душевную боль физической. Иногда удары приходились на дерево лавочки, от чего на руках стали появляться первые ссадины. Вид крови не пугал, а приносил странное садистское наслаждение, дарившее стерильную пустоту внутри. В моменте его руку перехватили, помешав осуществить очередной удар по деревянной перекладине и всадить еще одну дозу заноз под кожу. Как в замедленной съемке Антон повернулся к той самой помехе, коей оказался его десятиминутный гость. Перед глазами было мутно, но он узнал запах мускатного ореха и очертания стоявшей перед ним фигуры того самого человека, что стал одной из причин первой в жизни полноценной истерики мальчишки. От увиденного Антона затрясло сильнее, а слезы покатились с бешенной скоростью из изумрудно-зеленых глаз. В попытке выхватить руку из цепких лап брюнета, Антон вскочил с лавочки, но тут же был прижат к голому торсу мужчины. Арсений настолько спешил, что выбежал босиком, в пижамных штанах и длинном темном халате, который сейчас только мешал, заставляя в нем путаться. Мужчина не казался очень сильным, однако Антону не удавалось выбраться из цепкой хватки, и он продолжал брыкаться, нанося несильные удары по груди и плечам мужчины. Арсений крепко стоял на ногах и терпеливо ждал, когда силы окончательно покинут слабое юношеское тело, он даже забыл про головную боль, что мучила его несколько дней. Увидев своего вечно смеющегося мальчика одиноко сидящим на лавочке в подступающей истерике, из головы вылетели все мысли, а тело перестало ощущать малейшую боль, хотелось одного – прижать к себе юношу и никогда больше не отпускать. Арсений не заметил, как перешел на шепот, проговаривая успокаивающие фразы, пока одной рукой крепко держал обессилевшего Антона, а второй зарывался в его кудряшки, мерно поглаживая парня по голове. -Ты больше не один, - Арсений прикоснулся губами к затылку мальчишки, вдыхая аромат карамели и сам получая дозу успокоительного прямо в легкие. Антон медленно поднял заплаканные, но все еще самые красивые во вселенной, глаза на мужчину в настороженности. Сил сопротивляться и спорить уже не оставалось, но во взгляде читалась крупица недоверия, которая пожирала юношу изнутри. -Я тебе обещаю, - брюнет в порыве нежности потянулся к соленым губам мальчишки, отмечая про себя, что сейчас он по вкусу как самая лучшая соленая карамель во всем мире. Антон медленно отвечал на поцелуй, все еще не веря в происходящее. Долгожданная встреча не приносила легкости исцеления, юноше казалось, сейчас он откроет глаза, и Арсений растворится в лучах рассветного солнца, оставляя флориста в одиночестве обнимать себя на остывшей за ночь плитке проспекта. Он разорвал мучительно сладкий поцелуй, немного отстранился от мужчины и заглянул в его аквамариновые глаза, где тут же появились тревожные зайчики. Писатель никуда не исчез, только сильнее прижал к себе Антона, боясь снова упустить свой шанс на счастье. -Ты не исчезнешь после рассвета? – чуть хриплым от истерики голосом проговорил юноша, всматриваясь в лицо мужчины, подобно коту из Шрека. Арсений чуть улыбнулся, обхватил ладонями антоновское лицо и прошептал прямо в губы: -Не исчезну, барашкин ты домик, - после чего оставил невесомый поцелуй на ставших снова карамельными губах. Антону почему-то захотелось верить в слова ставшего уже родным и близким человека, чьи ярко-голубые глаза и чуть хриплый тембр были дороже всего на свете. Ему не хотелось думать о том, что случилось раньше, наконец-то по телу разлилась приятная усталость, а из головы ушла пульсирующая боль, оставляя вместо себя кристальную чистоту, стирающую все, что было до. Антон стоял здесь и сейчас, обнимая своего человека, который обязательно станет его самой главной опорой в жизни, а флорист будет ему вдохновением и личной музой, дарящей свет даже в самые тяжелые времена. Они будут друг у друга и это – единственная вещь, в которую хотел верить и верил Антон. -Я верю тебе, - наконец-то смог проговорить юноша, щекоча своим дыханием кожу Арсения. -Ты – моя тихая гавань, - подытожил писатель, утыкаясь лбом в лоб парня и чувствуя, как лучи счастья проникают прямиком под кожу, даря спокойствие и умиротворенность, что приносят с собой непреодолимое и уже позабывшееся желание уснуть, прижимая к груди своего кудрявого мальчишку.***
В тишине утреннего рассвета одиноко стоящая Бургундская роза в терракотовом горшке смиренно сбросила последний свой лепесток, одаривая едва слышным запахом лимонной меренги закрытый номер хостела на берегу еще спящего моря. Она чувствовала логичную завершенность данного этапа своей маленькой жизни и была нескрываемо горда творением, что ей удалось создать в этом небольшом южном городке. Начиналась новая ступень, и настоящая закономерность жизни удручающе прекрасна – что-то умирает, а что-то возрождается из пепла, подобно фениксу, продолжая бороться за право на счастье. Счастье, хоть и подобно шутнику в своей манере расправляться с пренебрегающими им, но всегда оставляет пути для возвращения и возможности подарить второй шанс даже самым отпетым гордецам и упрямцам. Отныне они - заключенные в оковах объятий друг друга и этого золотого, солнечного хитреца.
