Secrets of Wilson Taylor

Путь зла избрав и ненависти, злобы.

Не человек — лишь оболочка без души.

Нет радостей отныне, нет печалей,

Ходить отродьем по земле с одной лишь целью — жить.

Людей губить оголодавшим диким зверем.

И ведь не скажешь с ходу не поймёшь,

Нет человека пред тобою.

США. Штат Флорида. 1970 год. Холодный ветер, верный предвестник грозы, дул с севера. В этот день погода бушевала с особой, необыкновенно неукротимой силой. Словно сама природа, как всякий, кто имеет способность испытывать чувства, предчувствовала беду. Привычно ясный голубой небосвод затянули чёрные, опустившиеся под скопленной водной тяжестью к земле грозовые тучи. Обыкновенно яркое, нещадно пекущее плоть солнце скрылось за плотной непроглядной пеленой туч, оставляя после себя один лишь только мрак и скорбь в людских сердцах. Грозовой ветер обдувал старый, некогда величественно грациозный особняк с особой силой, такой необузданной и неукротимой, подобной вольному могучему орлу, со свистом рассекающего расстилающуюся гладь небосвода одним лишь взмахом своих огромных крыльев. Ветряные потоки просачивались через щели, сквозняком проникая внутрь сооружения, создавая своим давлением таинственный, вселяющий ужас скрежет, разносящийся, казалось, по всей округе. Старый особняк, обложенный гладким, почерневшим со временем от грязи камнем, стоял вблизи густого, зазеленевшего к летней поре леса. Кроны деревьев размеренно качались в такт потокам ветра, то с силой опускаясь к самой земле, то также неожиданно резко поднимались к небу, создавая громкое, странное шуршание. Здание было построено в 1897 году одним зажиточным иностранцем, перебравшимся в США из Франции. Особняк долгие годы служил домом семейству его основателя. Но в 1942 году, когда последний наследник трагично погиб на поле боя во время событий Второй мировой войны, так и не оставив после себя потомство, особняк лишился владельца. В 1946 году, уже в мирное время, когда тронутые кровавым безумием страны восстанавливались от последствий войны, особняк был продан на аукционе за неприлично малую сумму некому Вилсону Тейлору, урождённому гражданину Соединённых Штатов. И с тех времён здание ни разу более не меняло своего владельца. Грянул раскат грома, и холодные капли дождя потекли из небесных телес, устремляясь прямиком к земле. Застучали по дряхлой черепице в размеренном ритме своего тоскливого танца, набирая обороты с каждой пройденной секундой. Вода просачивалась сквозь небольшие щели в крыше особняка, проникая внутрь звонкими каплями. Мрачный лесной особняк пропитался прелой сыростью изнутри: порывы северного ветра обдували его стены, проходили насквозь, принося с собой влагу и леденящий душу холод. Маленький мальчик лет десяти отроду, чьё имя теперь уж числилось в новостных газетах как имя пропавшего без вести, открыл свои тяжёлые, налившиеся горячей кровью, усталые веки. Накаченный дозой снотворного ребёнок проспал, пожалуй, несколько часов, быть может, и целые сутки. Счёт времени потерялся в беспамятстве сладкой дрёмы. И вот сейчас мальчик открыл глаза, вырываясь из плена непроглядной мглы и бессознательности. Боль. Жгучая и неприятная, окутала собой голову ребёнка, отдавая вязкими тугими нитями в висках. Возвращение контроля над собственным обессиленным телом давало начало зверским мукам пытки. Впереди осознания, понимания всего произошедшего шли чувства — простые, первобытные, свойственные каждому человеку издавна инстинкты. Мальчика заполонил страх — самое запоминающееся своим неописуемым спектром ощущений человеческое чувство. Как у загнанного в ловушку зверя пред хищником оголодавшим, готового разорвать на части плоть не моргнув и глазом. Где же он? Лишь мрак и невзрачные призрачные силуэты мелькали перед опутанными сонной пеленой глазами. Силуэты, несомненно, являлись лишь плодом разбушевавшегося воображения ребёнка, оказавшегося во тьме неизведанного. Тело мальчика не поддавалось контролю. Оно было скованно крепкими узлами широких верёвок, какие использовались для крепления парусов на суднах XVIII века. Верёвки крепко обвивали маленькое тельце поперёк, удерживая мальчика на длинном продолговатом предмете, напоминающем необычную скамью, в зафиксированном положении лёжа. Руки и ноги верёвки перевязывали по отдельности, раздвигая их слегка в стороны, отчего поза застывшего ребёнка напоминала неполноценную, плохо раскрытую звезду. Отчаянные, бессмысленные попытки мальчика разорвать верёвки, выбраться из страшного плена забавляли стоящего, прислонившегося широкой спиной к самому дальнему углу стены мужчину, чью фигуру окутывал мрак, скрывая, пряча от лишних глаз. Вилсон Тейлор, несмотря на свой уже почти преклонный возраст, имел необычно крепкое и складное телосложение, а высокий рост лишь добавлял его образу статности. Волосы мужчины, некогда чёрные, словно само ночное небо, пробивала седина, что, несомненно, появлялась у каждого человека с годами. Злобный, почти животный оскал искажал черты его худого лица, придавая им нечто зловещее, необъяснимое, но такое пугающее и леденящее саму душу, что даже храбрецу было бы страшно заглянуть Вилсону Тейлору в глаза. Репутацию Тейлор имел отменную, непостижимо идеальную. Чистый лист, без грязных чернильных пятен, именуемых грехами. Порядочный, законопослушный гражданин Соединённых Штатов. Примерный человек, извечно вежливый, готовый выручить в трудной ситуации. Принимающий активное участие в благотворительности и волонтёрской деятельности. Вилсон Тейлор скрывал в своей душе грязные, сокровенные тайны. Глядя на страдания ребёнка холодным, бесчеловечным взглядом, Вилсон не испытывал сострадания. Сострадание всегда обходило Тейлора стороной. В нём не было ни малейшего намёка на чувство, что, казалось, должно быть присуще каждому с рождения, только сладостное, обволакивающее густой чёрной дымкой злорадное удовлетворение отзывалось в сердце гулким стуком. Удовлетворение средь злой садистской неги действовало на убийцу не хуже крепкого спирта. Оно опьяняло, дурманило голову, путало мысли хаотичным клубком из нитей восприятия. Все мысли, опутавшие Вилсона Тейлора стальными оковами, сходились на одном единственном желании — ощутить вкус нежной, почти тающей на языке, детской плоти, пропитанной великолепным первобытным ужасом. Детское мясо, ещё не тронутое горьким привкусом греха, такое чистое и светлое, невинное, легко впитывало в себя страх, заполнялось им целиком, создавая невероятный, не сравнимый ни с чем ныне существующем, вкус. Вкус самого ужаса, что так нравился Тейлору. Пропажи детей, впрочем, происходили в США постоянно. И ведь не поймёшь с ходу, кого следует в этом обвинять — безответственных родителей, не уследивших за своим играющим во дворе дитя, или плохую работу полиции. Вилсон Тейлор похищал детей начиная с весны 1946 года. Тогда, когда рассудок окончательно покинул его, оставив после себя лишь бельмо безумия, Вилсон и совершил своё первое убийство, окончательно ступив на скользкую дорожку. Нынешнюю жертву, десятилетнего мальчика, которому так и не представится возможности познать глубины тайн жизни, звали Джоном Флаером. Ему только предстояло умереть, несомненно, ужасной смертью мученика. Окутанный мраком, он слышал лишь шум звонких дождевых капель, встречающихся с гладкой поверхностью крыши и стекла, он доносился откуда-то сверху. Гром, такой величественный и пугающий, играл прощальную мелодию смерти, адресованную, казалось, одному лишь Джону. Стук его маленького сердца, бешеный и хаотичный, утопал в буйстве природной стихии. Джон боялся. Боялся так невероятно сильно, как, ему казалось, не боялся ещё ни один человек до него. Горячие струйки солёных слёз стекали по его раскрасневшимся щекам. Хотелось кричать так громко, что, вероятно, голосовые связки надорвались бы, не выдержав мольбы его души. Но он не мог. Горло издавало лишь предательские жалобные хрипы и ничего более. Ни слов, ни криков. Ничего. Мать Джона, Эмилия Флаер, была одинока и невероятно несчастна. Обделённая, самой судьбой, женщина была лишена понимания, простого внимания со стороны других людей. С самого детства все поголовно твердили, что она глупа, ничего в этой жизни не стоит, раз за разом оставляя на маленьком сердце шрамы. Первая любовь — чувство, отпечатывающееся в памяти на долгие годы, — казалось, должна была быть чем-то светлым и по-детски чистым, но первой любовью Эмилии оказался подлый предатель, трусливо сбежавший от ответственности, стоило новости о зреющем чаде в животе девушки достигнуть его слуха. Оставив мисс Флаер со свежими, сочащимися кровью ранами на искалеченном сердце да растущим с каждым днём младенцем в утробе. Неудивительно, что женщина подпустила Вилсона Тейлора, доброго и такого понимающего, к своему сердцу, доверив мужчине самое дорогое — своего сына, десятилетнего Джона, жизнерадостного, со светящимися от счастья глазами мальчишку, чей свет был обречён так рано померкнуть во век. Вилсон вглядывался сквозь полумрак помещения в лицо ребёнка, с сумасшедшим наслаждением наблюдая, как ручьи слёз непрерывно текли из покрасневших, опухших глаз его жертвы. Маленькое сердце Джона отстукивало бешеный ритм, ритм ужаса пред своей смертью. И этот стук, утопая в грозовых порывах, растворялся где-то далеко, за пределами досягаемости разумной цивилизации. Тейлор утомился от ожидания момента сладостной пытки. Он ждал, и ждал, пожалуй, слишком долго. Несколько месяцев подряд маньяк втирался в доверие к этой глупой женщине, Эмилии Флаер. И всё это ради того, чтобы отведать плоти её сына. Такова была стратегия Вилсона, отработанная до идеала. После, когда всё свершится, он скажет мисс Флаер, что её сын вышел прогуляться на задний двор, так и не вернувшись домой. Ему поверят. Всегда верили. Соседи лишь подтвердят действительность слов мистера Тейлора. А после, как и случилось с остальными делами похищения детей, Джона объявят пропавшим без вести и попросту замнут дело, не отыскав никаких доказательств. Полиция США выполняла свою работу слишком безответственно, но для таких, как Вилсон Тейлор, подобное стечение обстоятельств, несомненно, играло лишь на пользу. Одним лёгким, почти что невесомым движением руки, Тейлор коснулся старого, пожелтевшего со временем переключателя на стене, не отводя внимательного взора от жертвы, будто бы связанный тугими узлами беззащитный Джон в самом деле мог сбежать. Тихий щелчок разнёсся в томящей тишине четырёх подвальных стен, сливаясь со стуком дождевых капель о поверхность за пределами зловещего особняка. Погода бушевала, исполняя свою яростную природную песнь. Свет. Блёклый, отдающий желтизной, однако такой необыкновенно яркий в сравнении со тьмой, озарил мрак душного подвала. Джон прищурил отвыкшие от света глаза, подёрнувшиеся мутной пеленой слёз. Обычная, напоминающая своей формой грушу лампочка располагалась прямиком над головой несчастного ребёнка. Свет её лучей хорошо освещал тело жертвы, позволяя отчётливо разглядеть мельчайшие детали одежды. Но самое сосредоточение света приходилось на глаза пленённого — извращённая маленькая пытка, всякий раз вызывающая у Тейлора насмешливый оскал веселья. Вилсон никак не отреагировал на столь резкий перепад освещения — его зрачки оставались неестественно расширенными и заполняли собой всю радужку глаза целиком. Причиной этому вовсе не являлась наркота или другие разновидности запрещённых веществ. То состояние, в котором Тейлор находился, очень плотно граничило с экстазом или эффектом от спиртосодержащих напитков. Рассудок был окутан плотным непроглядным туманом. Мысли клубились, словно чёрные пары дыма, неизменно приводя к одному и тому же желанию. Пытать. Убить. Сожрать. Чёткая последовательность действий, отработанная Вилсоном до идеала за годы каннибализма. Тейлор внимательно оглядывал свою будущую пищу, временную игрушку для ублажения своих сумасшедших потребностей. Взгляд убийцы был пылок, разгорался жарким пламенем царящего в душе садиста безумия. И пусть теперь, при свете старой подвальной лампы, Джону стоило лишь повернуть голову влево, чтобы заметить у стены мужской силуэт, Вилсона не волновал риск быть обнаруженным раньше продуманного времени. Да и мог ли Джон, ослеплённый ярким бьющим в глаза светом, разглядеть хоть что-то? Металлическая ручка тесака приятно холодила ладонь. Обычный тесак, применяемый для расчленения животных туш в мясных лавках. Заточенное до идеала лезвие отлично справлялось со своей обязанностью. Разрезать плоть на части или, к примеру, отделять мясо от кости острым лезвием металлического тесака было более чем удобно. Предназначенное для трупов крупного скота оборудование идеально подходило для человеческих тел. Вилсон Тейлор предпочитал разделывать каждую свою жертву совершенно новым тесаком. Нужды в этом, конечно, не было. После каждого преступления металл разве что слегка тупился. Тейлор желал увековечить память о своих злодеяниях в орудии убийства, попросту коллекционируя тесаки, коих за всю долгую жизнь маньяка накопилось более десятка. Вальяжно оттолкнувшись от стены, убийца медленно, словно одичавший от голода хищник, стал подкрадываться к жалкой своей беспомощностью жертве. Ступал Вилсон аккурат в такт грозным раскатам грома в серых тучах. Тихие шаги его заглушались звонкими дождевыми каплями, отстукивающими по черепице полусгнившей крыши особняка сумасшедший ритм. Точно попадая в такт безумию Вилсона Тейлора. «Пора бы уже, наконец, починить эту грёбаную крышу», — проскакивает мимолётно такая совершенно обыденная мысль в затуманенном рассудке Тейлора, тут же утопая в адском водовороте предвкушения. Глядя на лицо Джона Флаера, Вилсон различил испытываемый жертвой спектр эмоций. Ужас, боль, непонимание в его чертах вызывали у Тейлора лишь насмешливую усмешку. Страх и отчаяние на детском лице маньяку видеть не впервые. Но каждый раз, как в первый, он испытывал самое невероятное и самое грязное по своей сути удовлетворение. Странное, недостижимое для простого человека удовольствие. Чувство такое непостижимо далёкое, но такое волнительное. И в этот момент Вилсон Тейлор сам, как ребёнок, испытывал счастье. Безумное тёмное счастье. — Дядя Тейлор? — слабым, осипшим от нервного перенапряжения, едва слышимым средь трели бушевавшего стихийного безумия голосом окликнул ребёнок с мнимой надеждой. Надеждой на столь заветное и такое желанное освобождение из злостного плена. Слегка повернув голову влево, вкладывая в этот простой, совершенно незамысловатый жест оставшиеся силы, Джон заметил стоящего в нескольких сантиметрах от него высокого мужчину. Того, кому он верил всем своим маленьким, пылающим наивной любовью сердцем. Надежды с грохотом обрушились каменной стеной, разбиваясь вдребезги об острые грани реальности, когда Вилсон Тейлор крепче сжал в левой ладони массивный металлический тесак. Улыбка, глумливая, с долей странного, неестественного озорства, не покидала бледных, сжатых от волнительного ожидания губ убийцы. Юный Флаер, не выдержав окружившего его в одно мгновение сюрреалистического сумасшествия, задрожал. Горячие ручьи слёз потекли из его красных глазниц с новой силой, неизменно превращаясь в водопады. Наблюдая за отчаянием, не скрытым в глубине мокрых глаз, ужасной мукой, исказившей слегка наивные черты лица малыша Джона, Вилсон Тейлор, неожиданно даже для самого себя, разразился смехом. Громким, заливистым хохотом, что, казалось, заглушал величественные вспышки зигзагообразных молний, сливался в грубом танце с водянистыми каплями дождя, разносясь гулким эхом за пределами подвальных стен. Приступ безумной истерии стих так же неожиданно, как и нахлынул. Оборвался на незавершённой ноте старого, потрёпанного временем фортепиано. Вилсон Тейлор резко замолк. Уголки его зафиксированных в широком оскале губ плавно опустились. Огоньки алого пламени в серой радужке глаз угасли, уступая своё место серебрящимся ледникам Антарктиды. Лишь задумчивое спокойствие отныне сопровождало Вилсона в его грязных делах. Достав заготовленные заранее длинные перчатки, сделанные из плотной кожи премиального качества, таившиеся до настоящего времени в наружном кармане длинного фартука, созданного, впрочем, из всё того же материала. Чёрного, словно само безграничное пространство таинственного космоса, цвета. Одежда из кожи всегда была у Тейлора в приоритете — красные пятна крови легко удалялись с гладкой текстуры, а тёмный тон неплохо маскировал их прискорбное существование. Взяв старый, пропитанный слоями пыли насквозь кусок грязной ткани, всё это время лежащий аккурат телу Джона на деревянной поверхности, маньяк с лёгкостью, превозмогая слабые попытки сопротивления жертвы, протолкнул ткань мальчику глубоко в рот, обвивая её концы вокруг некрупной головы крепким узлом. Пусть голос Джона и сильно ослаб, закричать, превращая гортань в кровавое месиво, войдя в состоянии предсмертной агонии, ребёнок сможет. Тейлор прекрасно знал, на что способен человек, ведомый мýкой боли. Вилсону никогда не приносили удовольствие истошные детские вопли. Этот мерзкий писклявый тембр резал барабанные перепонки получше всякого ножа. А эмоции, которые были так важны в представлении больного разума убийцы, всегда отражались на поверхности глаз, всплывая из глубин под гнётом скорой смерти. Вилсон Тейлор удовлетворённо оглядел мальчишку, опутанного тугими узлами толстых верёвок, остановив холодный взор своих глаз на побледневших костяшках маленьких пальцев, накрепко сжатых в кулаки. Руки ребёнка, подчиняясь движениям основного тела, по инерции подрагивали с каждым немым всхлипом своего владельца. Насильно разжав детскую ладонь, да так, что от этого едва не захрустели хрупкие фаланги костей, Тейлор вознёс свою левую руку с удобно уместившимся в грубой ладони металлическим тесаком, делая резкий и стремительный удар по правому мизинцу жертвы. Насилие над жертвой — лишь маленькая деталь перед предстоящей в скором времени трапезой каннибала. Наконец-то, спустя месяцы, проведённые в компании бестолковой Эмилии — раздражающей Тейлора одним своим присутствием женщиной, — маньяк отведает нежной, девственно чистой плоти. Хотя в пищу Тейлор употреблял многие части тел жертв, особое предпочтение каннибал отдавал детским сердцам, изъятым грубым металлом прямиком из-под рёбер грудной клетки. Их вкус, приправленный великолепным ужасом, был так невероятен для искажённого восприятия убийцы, что отпечатается в его памяти на все оставшиеся годы жизни, вызывая одержимость одновременно навязчивой, но такой притягательно безумной идеей. Тесак с глухим стуком, созданным резким ударом острия о деревянную поверхность, перерубил у основания слабую фалангу маленького пальца, отделяя сочащуюся горячей кровью плоть от ладони. Отрубленный палец отскочил чуть в сторону, оставляя после себя алую дорожку плазменной жидкости с примесью лейкоцитов, тромбоцитов и эритроцитов. Тело Джона свело судорогой от небывалого ранее в жизни мышечного напряжения. Боль от потери конечности достигла не сразу и была по своей сути не такой уж сильной, но для Джона Флаера она была самым невероятно ужасающим ощущением за весь его печально короткий период жизни. В груди Вилсона приятно обжигающим сердце теплом начал разливаться нездоровый трепет. Маниакальное удовлетворение, пробуждаемое в глубинах мозга. Отрубая пальцы на правой руке малыша Джона, убийца больше не растягивал губы в сумасшедшем оскале: поглощённый завораживающим кровавым процессом, Тейлор был утерян в прострации, петлял по временным линиям жизни своего сознания. Брызги крови группы B-III запятнали некогда девственно чистый кожаный фартук бордовыми подтёками. Заточенное остриё тесака отсекало плоть с омерзительно чавкающим звуком. Горячие капли стекали со скамья образной поверхности, звонким плюхом отскакивая от бетонной глади, сливаясь с дождевым плиé. Для Вилсона Тейлора пытки — это лишь игра, сумасшедшее развлечение для извращённого разума. Маньяк никогда не испытывал раскаяния за отнятые жизни, за покалеченные судьбы родных убитых. Ему было глубоко плевать на чувства других людей, лишь удовлетворение от вида чужих страданий разливалось в его чернеющем с годами сердце. Дети — существа по своей сути слабые, слишком доверчиво наивные, не познавшие жестокости настоящего мира за пределами их красочных фантазий. Им легко внушить сюрреалистичные страхи и опасения, запугать несуществующей опасностью. Дети верят в монстров, что скрываются за дверцей старинного шкафа, наблюдая во мраке ночи за их чутким сном, однако совершенно не задумываются о реальных чудовищах, ходящих с ними по одной земле. Люди — вот реальная опасность. Мясистые, сочащиеся горячей кровью обрубки виднелись на некогда полноценной правой ручке Джона Флаера. Они, словно гниющие пни старых, повалившихся к сырой земле деревьев, красовались на измазанной бордовой жидкостью маленькой ладони. Окинув оценивающим взглядом плоды своих стараний, Вилсон приподнял один из обрубленных пальцев, небрежно лежащих на холодном бетоне — самый длинный и, по мнению каннибала, аппетитный. Поднеся обрубок к ноздрям, Тейлор резко втянул в себя слегка отдающий металлом запах свежей плоти. Удовлетворённо ухмыльнувшись от правильности исходящего аромата, убийца откинул больше ненужную жертве конечность в сторону, медленно, с грацией хищника обходя беспомощного, накрепко связанного узлами пленника. После кровавой расправы, по уже ставшему обыкновению, Тейлору предстоит долгая и невероятно кропотливая уборка места преступления: обрётшие коричневатый оттенок высохшие пятна крови с гладкой поверхности бетонного пола сойдут без приложения особых усилий, но вот деревянные доски пыточной скамьи, впитавшие в себя алую жидкость, вынужденно придётся заменить новым материалом, предварительно изничтожив в пылком пламени все возможные доказательства совершённого злодеяния. Убийца, обойдя Джона со всех сторон, остановился справа, прямиком возле левой, нетронутой заточенным остриём металлического тесака руки. Мальчик дрожал, всхлипывая в немой беспомощности. Смутные догадки о его дальнейшей печальной судьбы зародились в головном мозге ребёнка, вселяя в сердце отчаянный ужас безысходности. Юный Флаер не имел возможности вымолвить хоть что-то, кроме бессвязного и бессмысленного мычания, проходящего сквозь пыльную грязную ткань. Ребёнок умолял своего мучителя взглядом заплаканных глаз, вкладывая в этот простой, но тем не менее такой красноречивый жест, все свои глубинные чувства, догорая глупой наивной надеждой, свойственной, пожалуй, всем людям в столь раннем возрасте. Но маньяка не трогали немые мольбы о пощаде, прекращении ужасной пытки, боли. Вилсону Тейлору, в действительности, всегда было плевать. Радужка глаз убийцы засверкала странным, неестественным для здорового человеческого организма блеском. Утопая в безумии маниакального разума, Вилсон Тейлор, занося металлический тесак над собственной головой, принялся грубо, резкими ударами лезвия, отрубать пальцы на левой руке своей жертвы. Одно за другим, действия повторялись с новой ипостасью жестокости сумасшедшего. Окончательно потеряв над собой контроль, Тейлор вонзал лезвие в мягкую детскую плоть, раз за разом приближая неизменный конец страданиям Джона. Горячие брызги крови запятнали лицо каннибала, искажённое устрашающе кривой ужасной гримасой. А гром средь чёрных плотных туч, пленивших голубой небосвод, разносился по округе всё сильней, всё оглушительней громче, предупреждая о кровавой расправе немым свидетелем. Джон Флаер умер слишком рано. В возрасте всего десяти лет, не познав даже и четверти из всех уготовленных для него судьбой радостей жизни. Тело ребёнка было расчленено с поражающей точностью. Внутренние органы были изъяты с искусностью профессионала. Особо сочные куски человеческого мяса были подрезаны у самой кости. На месте тела осталась почти пустая оболочка, наполненная разве что костями и сухожилиями. Неупотребляемые в пищу останки убитого малыша Джона каннибал сбросил в земляную расщелину, образованную одним из многочисленных землетрясений и располагающуюся вблизи небольшой реки, окружённой пышными кронами величественных деревьев. Полуразложившиеся детские останки — обглоданные кости, пропитавшиеся кровью по прошествии многих лет, разорванные клочья одежды; призраки разрушенных детских мечтаний, — теперь стали частью этого места, прекрасного своей природой. Место, давшее покой умертвлённым детям, испытавшим на себе по несчастливой случайности безумие Вилсона Тейлора. Вода медленно закипала в старой, покалеченной временем чугунной кастрюле. Бурлила, испуская рой маленьких пузырей, стремящихся всплыть на поверхность со дна ограниченных глубин. Клубы пара белёсой пеленой обволакивали крышку, просачивались через крохотные щели, вырываясь на поверхность тонкими столбами струй. Мужчина сидел на деревянном стуле за совершенно непрезентабельного вида столом: в некоторых местах змеились длинные разломы, небольшие трещины украшали весь периметр, — но Вилсону Тейлору не было до подобных казусов никакого дела. Каннибал смиренно ждал, наблюдал за кипящей водой в кастрюле, ожидая готовности своей нынешней, такой желанной трапезы. Сéрдца Джона Флаера. Гроза прошла, оставив после своего безумия лишь сырость размякшей от воды почвы и лёгкий вечерний холод, охвативший таинственный лес, для которого уготовлена участь вечного хранителя тёмных тайн. Без права выбора, без редкостных исключений. Вилсон Тейлор не мог существовать без потребления человеческого мяса. Это была дурная, сжимающая стальными оковами зависимость, охватившая мозг, повреждённый ужасами жизни. Больное пристрастие, зародившееся в ранние годы в сердце маленького мальчика, что станет спустя года одним из самых жестоких убийц двадцатого столетия, лишённого чести и законов нравственности. 1932 год выдался нелёгким. Голодное время, известное миру как голодомор. Впрочем, тогда несчастье охватило многие страны, и Соединённые Штаты Америки вовсе не были исключительным случаем. Даже несмотря на отчаянные попытки членов правительства скрыть сея прискорбные события, погубившие жизни многих среднестатистических граждан. Вилсону Тейлору на тот момент было не более десяти лет отроду, и обáче ничего удивительного в том, что большинство жертв маньяка принадлежало именно этой возрастной категории, нет. Семейству Тейлор, как и большинству простого люда, пришлось особенно тяжко. Запасы еды медленно, но верно подходили к концу. А отсутствие денежных ресурсов окончательно обрисовало трагичную картину приближающейся кончины. Прокормить своё семейство было необходимо. Тогда отец Вилсона пошёл на крайний, совершенно негуманный, рискованный шаг — похищение чужого дитя, чья плоть послужит мясом и пропитанием для его собственных детей. Восхитительно сочное, нежное мясо. Невероятный сладостный вкус, воздействие которого на неокрепший разум усилилось продолжительным голодом, отпечатался в памяти юного Тейлора до окончания жизни. В 1933 году преступное деяние, противоречащее общепринятым нормам, было раскрыто. Отца Тейлора приговорили к годам тюремного заключения, где мужчина, так и не дождавшись выхода на столь желанную свободу, скончался от рака в 1935 году. Правда, подобно цунами, захлестнула Вилсона Тейлора с головой, топя в пучине непонимания. Но самым странным, нездоровым открытием тех годов для юного каннибала стало собственное безразличие. Вопреки всем нормам праведности, Вилсону в самом деле понравился несравнимый ни с чем вкус человеческой плоти. Дальнейшая жизнь Вилсона Тейлора складывалась весьма неудачно, словно чьё-то проклятие заклеймило его гнусным бременем несчастий. В 1939 году началась Вторая мировая война. Нацистская Германия во главе с Адольфом Гитлером стремилась заполучить мировое господство, абсолютную власть над всеми нациями. США события кровавой бойни коснулись лишь косвенно, не принеся большого ущерба стране. Стране, но не Тейлору, — достигнув возраста независимости в 1940 году, он был вынужден отправиться служить в войска. С этого момента Вилсон раз от раза оказывался на тонкой грани между жизнью и неминуемой смертью посреди поля боя. В 1944 году, получив несколько опасных для здоровья ранений, Вилсона Тейлора депортировали со службы на родину. Повидав всю несопоставимую с законами морали жестокость холодной войны, Вилсон начал медленно, но очевидно верно сходить с ума. Здравый рассудок постепенно покидал его мозг. Только навязчивые желания сопровождали каннибала в дальнейшей жизни. Пытать. Убить. Сожрать. 1946 год ознаменовал собой начало долгих десятилетий детских страданий. В этот год Вилсон Тейлор окончательно сошёл с ума. США. 1971 год. Первая полоса новостной газеты. Недалеко от старого поместья, выполненного в стиле, популярном во Франции XIX столетия, и расположенного в штате Флорида, вблизи густого леса, простирающегося на десятки километров, одним из случайных путников были найдены многочисленные человеческие останки. Небрежно сброшенные в расщелину небольшого размера, они пролежали, предположительно, несколько лет. Куски разорванной детской одежды, вросшие со временем в земляную поверхность, фрагменты бёдер, уцелевшие осколки костей. Некоторые из найденных частей, относящихся, предположительно, разным телам, удалось опознать. Как было установлено, многие из человеческих останков принадлежали пропавшим без вести детям. В число которых входит юный Джон Флаер, бесследно исчезнувший 10 июля 1970 года со двора собственного дома. Следствие вышло на след возможного убийцы относительно недавно. Подозреваемым стал Вилсон Тейлор, пятидесятилетний бывший рядовой военный. Репутацию Тейлор имел отменную, непостижимо чистую. Следствию было, несомненно, тяжело поверить в то, что такой невероятно славный с виду человек может оказаться не тем, кем кажется на первый взгляд, но все улики обернулись против мистера Тейлора. Причастность Вилсона Тейлора к похищению, а после и убийству детей, окончательно подтвердилась в декабре 1970 года. Полиция, наконец, спустя несколько месяцев ожидания, получила ордер на обыск частной собственности подозреваемого. Члены правоохранительных органов обыскали квартиру предположительного маньяка, расположенную в Таллахасси, и старый особняк за пределами городской цивилизации, где и были обнаружены главные неопровержимые доказательства виновности Вилсона Тейлора в убийстве десятилетнего Джона Флаера и других пропавших несколько лет назад детей. В подвале загородного дома подозреваемого был обнаружен подозрительный инвентарь, а также ящик, наполненный использованными металлическими тесаками в количестве двадцати двух штук. Следствие обозначило находку орудиями убийств. Решающим фактом, подтверждающим виновность Тейлора, стала морозильная камера старого, пожелтевшего со временем холодильника, где и были обнаружены замороженные человеческие останки, принадлежащие Джону Флаеру. Подозреваемый был задержан до окончания следствия. В феврале 1971 года состоялся суд над осуждённым Вилсоном Тейлором, в результате которого убийцу-каннибала, жестоко расправившегося со многими детьми, приговорили к казни через электрический стул. От последних слов душегуб отказался, принимая неминуемую смерть как должное.