освобождение.

из глазниц что-то лилось. обильно, солено, больно. разъедало щеки и заставляло голову кружиться. из глазниц лилась ярость. зубы сводило от желания сомкнуть их на чьей-то шее. импульсивность током била в пальцы, тремором дергала нижние веки. настик раз за разом опускала рыжую биту на квадратный, жирный мусорный бак. он проминался, скрипел жалостливыми воплями, тем еще больше напоминая лизу. из бака сигмавидной кишкой вывалилась мертвая собака, замученная каким-то живодером. может, лизой. она вполне способна на такую мерзость. на плечо легла холодная узкая ладонь. дашик. изящная, как перелом с разрывом связок у фигуристов. такая же недоступная, как четверной риттбергер. — что ты делаешь? — голос у нее дрожал от холода и пережитой истерики. — успокаиваюсь, — выдохнула настик сквозь зубы, через боль в мышцах замахиваясь битой. зубы вбитых в нее гвоздей зашипели что-то невыносимое. дашик отошла. сейчас лучше было не мешать. она бы присоединилась, зная, кого настик воображала на месте почти вбитого в землю бака. но сейчас не время. хотя очень хотелось. настик с усталым вздохом отошла от мусорного бака. вгляделась в свежий труп собаки рядом с ним. все-таки он выглядел как дело рук лизы. собака была выпотрошенная, со вскрытым прямо пальцами и зубами животом. один глаз явно вырвали. пасть была неестесственно раскрыта, порваны челюстные мышцы, вырваны височно-нижнечелюстные суставы. от языка был отрезан кусок. оставшийся в вспененной слюне обрубок болезненно красный. видимо, собаку отравили, чтобы измучить еще живой, брыкающейся, задыхающейся в пене. это явно была лиза. внутри закопошилось мерзкое чувство. они пытались. они пытались быть с ней добрее, чтобы исправить рефлексы, приобретенные в закулисье, но это существо не желало становиться лучше. сука, лучше бы она навсегда сдохла, когда травилась сотней таблеток в июле девяносто третьего. в воздухе редкими слезами и внутренней силой возник запах фиалок. настя утерла глаза. пока в мозге возникали бензиновые пятна от сильного трения, она думала об убитой собаке. как же это отвратительно. беспомощное животное стало жертвой челюстей свиного цепня, выбравшегося из закулисья благодаря им. — я ее ненавижу, — прохрипела настик, не в силах остановить крупные капли гипертонического раствора. — я ее ненавижу, сука, ненавижу! — крикнула она. — мы все ее ненавидим, — тихо ответила дашик, протягивая молчаливому никите ледяную руку. — ее нельзя не ненавидеть, — резко, скрипом половицы, под которой притаился светлячок, сбежавший из страны чудес в ад, выдохнул никита. внутричерепное давление возросло от сдерживаемой агрессии. разболелась голова, затряслась хищная бита. никита достал пакетик мефедрона. высыпал немного на руку, втер наркотик прямо в бледные десны. ощутился терпкий запах формалина. настик сжалась, села прямо на грязный асфальт, из легких вырывались хрипы и всхлипы. дашик мягко подошла, роняя жемчуг слез из грустных глаз. — мне очень жаль, — сказала она, положив невесомую ладонь на дрожащую спину настика. ее тихий голос нежным эхом разбился о труп. — мне пришел запрос, — вымученно остро никита втыкает ножи слов в ткань вселенной. переплетения одному ему видных энергий разъезжались под уже все осознавшим интуитивным взором дашика. настик втянула носом воздух. да. пахло тем, чего так желали все. не только они трое. каждое создание на планете ощутило мерзость этого существа. оно отравило жизнь всем, кого встретила. и в прошлой жизни, и в этой — вялой и эфемерной. пахло казнью. в темных глазах насти, покрасневших от пролитых слез, взвилось неконтролируемое, живое, пылкое. оно рыжим потоком прокатилось по плетению энергий и заставило хладнокровного никиту вздрогнуть. впрочем, его ржавое и яростное тоже уже охватило. достигло пульсирующего сердца и, соединившись с гемоглобином, стало циркулировать по организму. воздух шипел и пенился. пахло горелым и токсичными химикатами. дашику подумалось, что если принести лакмусовую бумажку, она станет похожа на магнит. хрипела ядом кислота и заливалась гомерическим хохотом щелочь. в нос дало лимоном, горьким миндалем и почему-то колой. настик поднялась на ноги. даже несмотря на ее небольшой рост, сейчас она казалась могущественнее, чем статуя иисуса на вершине корковаду. пальцы сжали рукоять ржавой биты до побелевших костяшек. холодной змеей тонкий скальпель скользнул в легкую ладонь никиты. в глазах алюминием и гидроксидом меди-два смешалась холодная ненависть. парадокс отросшего сплита будто намекал на эффект гроссмейстера. у дашика, казалось, снова открылся рубиновый третий глаз где-то на уровне избитого солнечного сплетения. прирученный пистолет правильным изгибом лег в руку. добычу даже не нужно догонять. сидящая на полу в заброшенном мясокомбинате туша медленно повернула голову на скрипучей жирной шее. зубы у нее в крови. переломанные очки висели на одной дужке, затерявшейся в складках щек. — знаешь, мне кажется, ты заслуживаешь больших мучений, — скальпелем спокойный голос никиты разрезал плотный воздух, в котором укоренился запах гнили и крови. — знаю. заслуживаю, — скрипом хиреющей струны раздался мерзкий голос. гора чего-то непонятного поднялась на нечто, напоминающее ноги. вспоротые руки. из-под лохмотьев кожи выглядывала жировая клетчатка. тек густой гной. цвет лица у нее — что-то близкое к зеленовато-серому. лиза. убийца в прошлой жизни и убийца в этой. ни жалости, ни сочувствия. ничего. в ней не было ничего. она никогда не была человеком. всегда была паразитом, выедающим чужие внутренности, заставляя корчиться от невыносимой боли. это была пустая оболочка. ни пищеварительной системи, ни сформированного мозга. только слюнявые челюсти и тяга к бессмысленным, жестоким убийствам. никита скривился от унылой, гнилостной энергетики, расползшейся заразой, облигатным паразитом по территории. дашик отшатнулась от омерзения. — за что ты ее убила? — тихо прочеканила настя, монетами роняя слова в густой атомный строй воздуха. лиза задумалась. по огромному кругу лица пробежала судорога. — просто так? — неуверенно скаля беззубые челюсти выдала она. и дашик выстрелила первой. резко, рвано, громко латунная пуля кашлем продралась сквозь легкие существа напротив. грудой иссохших костей, гнили и жира лиза обрушилась в лужу собственной блевотины, в которой ранее сидела. никита лаской приблизился к существу и, брезгуя прикоснуться, скальпелем взрезал чужое горло, верно задев вздутую яремную вену. захлебываясь от залитых гноем органов дыхания, лиза булькала и урчала. хохотала. настик опустила биту на череп урода под ногами. слезы залили обзор кровавой пеленой. раз. еще раз. пока хохот наконец не прекратится. пожалуйта, заткнись. сука, завали ебло. пожалуйста, пожалуйста. хотя бы умри, никого не измучив. наконец планета избавится от гнили в лице чего-то, отдаленно напоминавшего человека. настя закричала. лишь бы заглушить булькающий смех. даже с разможженной битой головой она умудряется смеяться. мозга у нее не было. только болотного цвета гной. наконец тело затихло. бесполезным, жалким мессивом расползлось по бетонному полу мясокомбината. — жаль, что она умерла без мучений, — выдохнул никита. — это слишком легкая участь для нее, — согласилась дашик. настик утерла капли гноя рукавом собственного свитера и брезгливо оглядела испачканную в липком болотном, ранее ярко-рыжую биту. безвольное тело лизы впиталось в бетон мерзостью, которую редуценты будут перерабатывать долгие сотни лет. на полу остался лишь небольшой мертвый сухоцвет, вскоре рассыпавшийся сереющим пеплом праха. наконец-то. — спасибо, что она умерла, — выдохнули все трое, и, вероятно, литосферные плиты, мягко двигаясь, подхватили эти слова своим шелестом. в этот день они убили лизу. хотя можно ли говорить, что «убили», если на самом деле она была мертва еще не родившись? в июле двадцать третьего они наконец избавились от свиного цепня.