Ты можешь идти на

Опять у Нестерова в комнате. Шатаю за горлышко бутылку теплого сидра, который берут на девчонок — и на меня. «Дёмка, водку будешь?» — каждый раз спрашивает Нестеров. Специально погромче, чтобы все в комнате услышали и подавили улыбки. «Буду», — отвечаю, ни на что особо не надеясь. Это Нестерова веселит еще больше, чем ярые протесты. Он ржет — снова погромче, — выходит за порог и возвращается с крепким для пацанов и сидром для девчонок и меня. Когда Нестеров не видит, бухаю я как тварь. Но если бы я и при нем надрался, он бы повернулся к Голубеву и спросил удивленно: «Дёмка? Крепкое? Голубь, ты попух?» Я для Нестерова крепкое не пью, сиги не курю, матом не ругаюсь и сексом не трахаюсь. Я, может, и книжки умные читаю, и классическую музыку слушаю перед сном. Я же Дёмка, младший Юлькин брат, и похуй, что Юльке двадцать, а я лишь на год ее младше. Нестеров с Юлькой встречается с их первого курса: везет же кому-то с первого поцелуя взасос на посвяте найти губы, которые захочется целовать еще три года после. Поправка: везет кому-то найти взаимные губы. Но сейчас не о губах. С Нестеровым мы встретились летом перед моим поступлением, когда он приехал знакомиться с нашими предками, страшно удивившись при этом, как это Юльку заселили в общагу, если мы живем в полутора часах езды электричкой и получасе — тряски в автобусе. «Это Дёма, мой брат младший, тоже в нашу шарагу документы подает», — представила меня Юлька, и я автоматически, как руку Нестерову пожал, стал и его младшим. Теперь что ни вписка, то в одиннадцать ровно Нестеров расправляет плечи, деловито смотрит на часы и говорит: «Дёме завтра к первой паре, пора его провожать». Провожать в соседнюю комнату общаги, откуда я слушаю еще часа по три, как они там ржут, пьют, хлопают дверью балкона, гоняя курить, и крутят мои любимые песни. В такие моменты мне мстительно и мелочно хочется, чтобы дежурная вахтерша однажды воплотила в жизнь пустые пока угрозы разогнать их шалман. И вот я снова на вписке, с которой меня погонят минут через десять, судя по участившимся взглядам Нестерова на часы на стенке над Голубевой кроватью. Идет на рекорд: собирается вытурить меня в половину одиннадцатого. Я у Нестерова как надежный бесплатный понт. Ведь сегодня у него в гостях нечастые ходоки в общагу — городские, туса тухнет постепенно, сливаясь в вялые обсуждения курсовых, а значит, самое время показать, что вечер может стать серьезнее и «взрослее», если отправить меня в кровать. Я бы выбесился и уперся бы рогом ради разнообразия. Если бы не теплый сидр, окончательно мне остоебенивший, и не дымовая завеса, режущая глаза — Голубев позавчера сломал мизинец на ноге, ходить ему пока лишний раз не рекомендуется, а потому курит он прямо в своей кровати, развалившись на ней в цветастом халате, как турецкий паша, и не спасает ситуацию даже приоткрытая балконная дверь. Я бы упирался, но стремно привлекать к себе много внимания. Ведь на кровати Нестерова через тощую Юльку и самого же тощего Нестерова от меня невзаимные губы, которые мне не повезло, как этим двоим, целовать все два года после пьяного раза взасос на посвяте. Здорово по стопам сестры сходил. Так сходил, что месяц потом разрыдаться мог, как сука, под грустный плейлист в наушнике посреди семинарского. И до сих пор, когда сосусь с кем-то, вспоминаю, как было с теми губами. Которыми прямо сейчас, сидя за Юльку и Нестерова от меня, он прикладывается к горлышку бутылки с холодным пивом. Думал, когда меня отбрили, что он отрицает и палиться не хочет, что нас ждет какая-то история принятия своих чувств, встреч как бы невзначай, взглядов, пойманных в толпе, и признаний дрожащим голосом — а потом любовь, выстраданная, крепкая. Через три месяца застукал его в одном из универских толчков. Он крепко прижал Митрофанова к раковине, пока тот руки мыл и, смеясь, просил отвалить. А когда я зашел, уставившись на обоих, поймав мой ошалевший взгляд в отражении зеркала, он даже не потрудился вытащить ладонь из заднего кармана Митрофановских джинсов. И ничего не сказал. Ни слова вообще. Только взгляд карих глаз, раздраженный и нетерпеливый, подсказал, что я здесь лишний. Несложно догадаться, что после этого меня ждало еще два месяца рыданий в подушку ночами. С Митрофановым я его еще долго вместе заставал на выходе с универской территории, в столовке и в курилке за углом. Правда, уже не в компрометирующих позах. Потом они с Митрофановым, судя по всему, расстались. Через полгода он уже с Гордеевой ходил за ручку. Позже и Гордеева отвалилась, сменившись кем-то другим, кого он не палил общественности, но кому увлеченно писал каждую свободную минуту — или мне так везло встречать его в универских коридорах с телефоном в руке, сосредоточенно выстукивающего по экрану. К каждому и к каждой я продолжал его до мерзкой боли в груди позорно ревновать, как будто он чем-то мне был обязан, как будто с одного пьяного поцелуя на посвяте он вдруг стал моим. Попустило меня только через год, но не отпустило, кажется, до сих пор. Я уже пару раз сходил налево от своей воображаемой любви. Один раз сдуру потрахался с Митрофановым, почему-то решив, что нам обоим это поможет забыться. И мне так мерзко от самого себя стало, что меня на фоне нервяка накрыло дикой ангиной, и две недели прямехонько перед сессией вылетели в трубу. Еще один раз у меня были почти что настоящие отношения с парнем из приложения для знакомств. Ходил с ним на свидания, целовался несколько раз, тянул резину как мог, а как зашла речь про секс, я вспомнил грязное ощущение после Митрофанова, который, кончая, называл меня его именем… и дал. Дал из какой-то тупорылой вежливости к потраченному на меня времени, но расплакался в процессе, и на этом наш первый секс закончился. Мне заказали такси до общаги, на пороге которой мне влетело от вахтерши и от потерявшей меня Юльки, которой я напиздел про поздний сеанс кино, и больше мы с тем парнем не виделись. Все думаю теперь — ну не бывает так, что ты влюбляешься в человека с одного поцелуя, а после не можешь его забыть два года, хоть ты тресни. Когда-то же наступает момент осознания, что тебе не светит. Когда-то же ты начинаешь видеть в других их самих, а не призрак несбывшейся наивной надежды. Но всякий ебаный раз, как он оказывается в одном со мной помещении, мой жалкий крошечный мир сосредотачивается на нем. Сквозь дым сигарет мимо Юльки и Нестерова я смотрю, будто в жизни интереснее ничего не видел, на его поднявшуюся руку с бутылкой пива, выцветшие плетеные браслеты и зигзаг выступающей голубоватой вены на его запястье. Я слышу сквозь шум фонящей колонки его глоток. Как он хмыкает пресно на шутку Голубева. Чувствую, как матрас Нестеровской кровати ходит ходуном, когда приподнимается, чтобы достать телефон из заднего кармана, и снова плюхается на место. — Дрон, ты практическую часть начинал? — спрашивает, продолжая мусолить тему учебы, Рита из их параллели — тут кроме меня все сплошь третьекурсники, — и меня выкручивает до зубовного скрежета дебильное искажение его имени. Его зовут Андрей. Нечего тут сокращать. — Нет, — отвечает и, судя по тому, как Рита на краешке Голубевой кровати рдеет, Андрей держит ее долгим взглядом, а может, и долгой улыбкой, чего я не вижу за Юлькой и Нестеровым, но могу представить. И добавляет, как спецом, в тихой паузе между песнями и разговорами: — Хочешь помочь? Дергаюсь невольно, чуть не выпуская горлышко бутылки, которую качаю, устроив в джинсовой дырке на коленке. Он сейчас, насколько знаю, свободен. И это знание мешает мне спокойно дышать, а ему — дает полный карт-бланш на неспокойное дыхание в сторону всего, что движется. Кроме меня, конечно. Чувствую на своем лбу клеймо неебабельного девственника, который спит с томиком Пушкина. Злюсь неимоверно. Снова ревную и не понимаю, что с собой делать. Подрываюсь с кровати, сую Юльке виновато нагретую бутылку и прежде, чем Нестеров погонит спать, говорю сам: — Мне завтра к первой. Всем пока. — Спокойной ночи. — Юлька прищуривается. — Пока, — отзываются девчонки не глядя. Пацаны кивают невыразительно. — Покедова, Дём! — только Голубев меня любит до глубины падкой на халяву души и машет на прощание полой цветастого халата. — Спасибо за сиги! — Ты его заставил сигареты покупать? — слышу полный хмурого осуждения вопрос Нестерова уже на пороге комнаты, толкая дверь плечом. Хочу обернуться и огрызнуться «Себе я их покупал! Себе», но тогда стану свидетелем переглядок Андрея и Риты, чего моя нервная система не выдержит. Да и Нестеров заржет лишь, списав на шутку. Что Голубев отвечает, уже не слушаю. Выхожу и, не думая долго, иду мимо своей королевской и одноместной по причине отчисления Гоши комнаты в конец коридора. Окно здесь не открывается: рама намертво залита шпаклевкой и краской. Но в левом углу, если отклеить квадратик строительного скотча, которым залепили круглое отверстие неизвестного происхождения в стекле, можно курнуть. Балкона у меня, как у Нестерова с Голубевым, в комнате нет. Приходится изворачиваться. Достаю из пачки сигарету и пару раз щелкаю зажигалкой. Отклеиваю скотч, пропихиваю сигарету в отверстие в стекле тлеющим концом наружу. Высоко, сука. Но не курил я почти с обеда, поэтому мне ничего не жмет. Задираю голову, на цыпочках поднявшись, ловлю фильтр губами и жмурюсь блаженно, делая первую тягу. В голову дает моментально. Цепляюсь за оконную раму обеими руками и пытаюсь выпустить дым, прижав сигарету к краю, целиком через узкое отверстие. Почти получается. Еще тягу успеваю сделать, прежде чем накатывает гулким эхом шум Нестеровской комнаты и снова стихает: кто-то выходит в коридор, прикрывая за собой дверь. Сейчас мне катастрофически похуй, что меня поймают с поличным — хоть Юлька, которой я обещал бросить, хоть Нестеров, который подумает грешным делом, что сигарету мне в рот сунул самый настоящий голубь, скрывшись в темноте ночи с коварным «Курлык!», а я из вежливости выпустить не могу, пока не дотлеет. На остальных похуй уж точно. Поэтому я молча и невозмутимо продолжаю тянуться на цыпочках и ловить фильтр болтающейся в отверстии сигареты. И какое-то стремное, недоброе подозрение, что кто угодно другой бы меня окликнул, подползает к поплывшей от никотина башке слишком поздно — он уже у меня за спиной. — Удобно? — спрашивает, будто спецом дождавшись, когда наберу полные легкие дыма. Носок кеда опасно соскальзывает, и я чуть не здороваюсь носом с оконным стеклом. Держу дым в себе что есть мочи, хотя кашель душит за горло, а глаза режут слезы. Выпускаю дым в три захода косой струйкой через отверстие, упрямо делая вид, что меня не волнует. Ни присутствие его, ни голос, ни сам вопрос. Покашливаю тихонько в себя, не размыкая губ, чтобы сбить першение в горле, и осторожно опускаюсь на пятки. — Норм, — звучу сипло. Скрючиваю указательный палец и потираю ямку между ключиц кольцом в виде хомута с гайкой. — Дашь? «Если ты думаешь, что я потерял самоуважение, — уныло шучу у себя в голове, — то да, потерял. Конечно дам!» Но и моих куриных мозгов хватает, чтобы догнать, не давая фантазии разбежаться, к чему вопрос. Молча двигаюсь в правый угол, освобождая место. Думаю было, глядя ниже его лица, куда-то в вырез растянутой футболки приятного линяло-серого цвета, что он мою докурит. Но Андрей достает старую из отверстия, о него же аккуратно забычковав. Кладет на узкий подоконник, достает из появившейся из кармана пачки новую. Щелкает зажигалка. Поднимается рука с зигзагом вены на запястье. Тягу Андрей делает шумно, как будто тоже с обеда терпел. Ему роста хватает, чтобы на цыпочки не вставать. Курит молча, как будто меня здесь не было и нет. Поясницей жмусь к подоконнику и не понимаю, хули я тут делаю вообще. Место стерегу? Разговоров жду? А он тут что забыл? Неужели у Нестерова на балконе, а то и в комнате на пару с Голубевым не курилось, что он решил покуситься на мою дырку в стекле? — У тебя зрение, что ли, село? — спрашивает вдруг, когда его бесконечная сигарета заканчивается. Вопрос меня настолько с толку сбивает, что избегать и дальше встречи с его взглядом я не могу. Не то чтобы карие глаза Андрея мне дают какие-то подсказки. Смотрит он все равно за мутное оконное стекло, пытаясь, наверное, угадать в темном силуэте угол соседнего корпуса. — Нет, — отзываюсь глухо. — Давно уже минусовое… Откуда он узнал? С чего этот вопрос прямо сейчас, в пустом общажном коридоре? С чего бы ему вообще со мной заговаривать вне общих тусовок у Нестерова, где он появляется редко, и мы оба чаще молчим, чем включаемся в общие беседы? — Юля, — говорит Андрей, стирая вопросительный знак одним махом, — просила передать. И из его кармана появляется мой контейнер для линз. Видно, выпал, когда я вскочил. А Андрей с краю кровати сидел, кого еще просить? Все логично. — Спасибо. — Беру контейнер осторожно, будто прикосновение к его пальцам ебнет сильнее розетки. И кажется, сейчас в воздухе витает жирный намек, что мне пора уйти, но я и шагу не успеваю сделать, как Андрей достает еще одну сигарету, положив бычок старой рядом с моим, и тянет меня обратно в неклеящийся разговор, зажав фильтр в зубах: — А в универе в очках иногда. Свет огонька, вспыхивающего на зажигалке, мажет по его худым острым скулам и путается в темно-каштановых волосах. Ему явно не Юлька сказала. Мы с разных курсов, а потому в аудиториях не пересекаемся — максимум, когда переходим с пары на пару. В коридорах, в столовке. Он где-то меня видел в очках, и от этого соображения и дурно, и хорошо вдруг становится, будто то, что он меня заметил пару раз в толпе, что-то значит. — Глаза иногда болят, чередую, — отвечаю, и у меня не получается напустить в голос небрежности. Ответ мой звучит как радостный вопль брошенного щенка, которого вдруг ласково потрепали по холке неравнодушные руки. И от этой отчаянной ноты ни черта не забывшего влюбленыша, которому отсыпали внимания, у меня ком в горле встает. Дёма, ты ему неинтересен. Ему компания для второй сигареты нужна, а ты это, Рита или кто-то еще, его вряд ли колышет. Ноги меня сами тянут прочь от новых ожогов на плешивой душонке. Буркаю: — Поздно уже, я пошел. Иду и иду, не оборачиваясь на него до самой двери. Не оборачиваюсь, не дождавшись оклика, и там. Ключ в замке проворачиваю и как есть, в джинсах и толстовке, плюхаюсь на кровать. Похлопываю себя ладонями по ушам, пытаясь избавиться от давящего перезвона в башке, пока он наконец не затихает. А вдруг он реально поболтать хотел? Вот прямо со мной. Подрываюсь с кровати, делаю несколько шагов к двери. Поворачиваю ручку, заранее придумывая, что бычок свой выкинуть хочу — или покурить надумал еще одну перед сном. Но когда выхожу за порог, Андрея и след простывает. Дырка в стекле аккуратно заклеена тем же кусочком строительного скотча, и на подоконнике нет наших бычков.

***

Время катит к концу февраля, сессия закрыта, а вот дедлайны рабочих заказов, которые я откладывал, пока готовился к экзам, горят синим пламенем. Мне надо накатать минимум пять хороших рекламных текстов для трех разных по профилю сайтов до конца недели. Обычно у меня с фантазией проблем не наблюдается. Пишу тексты с тех пор, как в первом классе нам дали среди прочих задание составить предложение со словом «везде». Пыхтел я долго, оставив на кончике шариковой ручки полный слепок челюсти, пока ждал проблеска вдохновения. Наконец придумал. Мое первое предложение собственного производства: «Везде тараканы». Училка, как сейчас помню, меня еще три урока попрекала тараканами, ставя в пример уже забывшуюся со временем одноклассницу, сочинившую длинное и красивое «Мы гуляли по парку летним вечером, и везде нам встречались душистые полевые цветы». Даже тогда закрадывались подозрения, что предложение хитрожопой отличнице написала мама, и она же поставила запятую, этот неведомый знак силы. Но обида за тараканов была так сильна, что я… втихаря ото всех взял и продолжил писать. Сначала это были наивные детские миниатюры. Потом целые рассказы. Рассказы сливались в циклы, и классу к шестому, когда зрение от писанины даже под подушкой с фонариком начало проседать, у меня набралось с десяток пухлых тетрадей, исписанных до последней клетки. Писал много, увлеченно — и сначала про обиженных жизнью тараканов. Они у меня выступали в бродячем цирке для насекомых и спасались бегством от опасной группировки воробьев, пережили десятки приключений в канализации и за ее пределами, а один раз я отправил их за границу, куда они добрались в чемодане одного не очень чистоплотного господина. Родились новые герои. Я перешел с бумаги на ноут, зрение послало меня куда подальше, появились очки, а позже, классу к десятому, и линзы. Но писать я никогда не переставал. Для себя, для Юльки, которой неожиданно вкатили мои попытки в романтические истории. На первом курсе я просек, что писанина может приносить мне деньги — правда, в рекламных текстах и курсачах на заказ творчества находилось меньше, а с тусами и любовными болями отошли в долгий ящик и рассказы, которые я когда-то писал для души. Но на легкость пера я по-прежнему не жалуюсь. За исключением, походу, сегодняшнего дня. Черт знает, что со мной творится. Сижу с открытым ноутом в бесхозной аудитории, негласно отведенной под самостоятельные занятия. Здесь только две парты, племя стульев, вечно кочующее туда-обратно по аудиториям, и старая меловая доска. Сижу, пялюсь на пустую строку набора, силясь выдавить из себя что-то приличное для рекламы ортопедических матрасов, а в голову лезет либо «Знаете ли вы, что слово “ортопедический” восходит к греческому “ортос”, что означает “прямой, правильный”...», либо «Устал чувствовать себя сутулой псиной? Бегом на распродажу наших матрасов!» — Блядь, — шиплю, устав гипнотизировать белую страницу ворда. Тру глаза под очками и жмурюсь до цветных пятен на обратной стороне век. — Блядь! — повторяю злее через полчаса, удаляя триста пятьдесят шесть знаков словесного высера, за который мне не то что не заплатят — самого платить заставят за моральный ущерб, нанесенный тому, кто это прочтет. — Бля-а-адь… — тяну опустошенно еще спустя минут двадцать бестолкового шатания на скрипучем стуле, так и не родив ничего дальше заголовка. Двигаюсь ближе к парте, закатываю рукава рубашки в клетку и решаю во что бы то ни стало набросать черновик. Редактировать готовое всяко легче. Успеваю написать одно предложение. Ныряю в русло нужных мыслей, но только ставлю точку и заношу палец над шифтом, собираясь поставить заглавную, как открывается за спиной дверь аудитории. Настроение — истерика. Студенты дневного отделения должны были уже свалить из учебного корпуса, вечерники — сидеть на парах в другом крыле. И кого, спрашивается, принесло? Стучу по клавишам жестче, спиной и затылком стараясь излучать как можно больше пассивной агрессии. Кто бы ты ни был, свали, вокруг полно свободных аудиторий. Сквозь удары клавиш слышу приближающиеся шаги. — Я здесь, блядь, работаю! — рычу, оборачиваясь резко. Накатывает облегчение, что я облаял не препода, и одновременно — тихая паника. Потому что это Андрей Медунцов. Мой кошмар ночной и моя ночная греза в одном флаконе. Мы целую неделю с той дурацкой вписки не пересекались. И вот, когда я наконец перестал гонять в голове мысль о не сложившемся, быть может, по моей вине разговоре, он опять лезет на глаза. Его рука застывает на полпути, готовясь бросить сумку на вторую парту. Он буравит меня долгим нечитаемым взглядом. Сумку на парту все же опускает. Садится на стул, достает тетрадь, шариковую ручку и кейс с беспроводными наушниками. — А я здесь, блядь, учусь, — замечает он прохладно, откинувшись на спинку стула, и сует капельку наушника в левое ухо. — Нельзя? — Можно… — выдавливаю за отсутствием аргументов. А что я еще могу, кроме как язык в жопу засунуть и отвернуться обратно к ноуту? Прогнать его, напирая тем, что мне нужно одиночество и, в идеале, нормальное освещение, а в моей общажной комнате единственная тусклая-тусклая лампочка за толстенным мутным плафоном в потолке? Что мне именно здесь лучше думается? Смешное самое, что впервые за два года мне реально хотелось бы его прогнать. Потому что он живет в личной однушке в городе. У него и стол, и нормальная лампа имеются, наверное. Захуя задерживаться в учебном корпусе ради домашки? Мне же в его присутствии в три раза тяжелее сосредоточиться на работе. Сидит он прямо за мной. Поддеваю ногтем клавишу пробела и держу спину ровно на зависть продавцам ортопедических матрасов, гадая, что он делает. Палит мне в затылок? Бред. Пишет? Реально вроде пишет, судя по шелесту страницы под рукой. Слышу, как в наушнике у него играет что-то, но не различаю ни слов, ни языка, ни мотива. И снова — он буднично занимается своими делами, будто меня здесь не было и нет. И я пустое место, не мешающее ему настроиться. Время течет неумолимо. Еще немного, и мое бездействие за ноутом будет попахивать глупой неловкостью. Либо я напишу текст здесь, либо мне пора встать, собрать вещи и найти другую пустую аудиторию. Но что ни говори, а у меня тупо духа не хватит сбежать от его общества снова. Пальцы скользят по клавишам. Злость — мое главное топливо. Я от злости и из упрямства что угодно сделать могу, и подтверждение тому — мои тараканы. Не всегда это приводит к хорошему, но сейчас, взбесившись на собственную бесхребетность, я наконец начинаю печатать. Пишу предложение за предложением, пока стук клавиш не увлекает меня, и я ничего не замечаю больше — лишь экран, по которому бежит впереди слов курсор текстового ввода. Проносится в забвении пойманного за хвост вдохновения около часа. Я добиваю черновик одного текста и перехожу ко второму. Поздно уже. Зеваю и все чаще прерываюсь, чтобы потереть глаза под очками, но желание добить текст держит меня, как гвоздями прибитого, на месте. И я настолько погружаюсь в процесс, что вспоминаю о том, что не один, лишь когда скрипят ножки отодвинутого стула за спиной. Дергаюсь испуганно. Делаю вид, что потянулся на зевке. Скрючиваюсь над партой, уже полчаса как на осанку забив. В голове проскальзывает шальная мысль, что Андрей пошел покурить, и я мог бы, смелости набравшись, напроситься с ним. Но шаги — не от меня, в сторону двери, а ко мне. Напрягаюсь невольно. И дергаюсь сильнее, когда его ледяные, что чувствую даже сквозь рубашку, ладони тяжело опускаются мне на плечи и рывком тянут назад. Сажает меня ровно. Какого… — Глаза закрой, — звучит над головой приказным тоном, и я почему-то слушаюсь. Пальцы касаются переносицы, заставляя вздрогнуть в третий раз. Он снимает с меня очки и откладывает, наклонившись и на секунду-другую грудью упираясь мне в затылок, на парту. Выпрямляется и возвращает левую ладонь мне на плечо. Не шевелюсь. Боюсь нарушить странный до одури момент. Какие же ледяные руки. Он в толстовке, в корпусе неплохо топят, но его это не спасает. Прикусываю нижнюю губу с внутренней стороны. Зачем это все? Почему я сижу, глаз не открывая, и не задаю ни единого вопроса? — У тебя повтор в третьем предложении, — замечает Андрей, похоже, вчитываясь в текст на экране. И тут же, безошибочно предугадав, добавляет: — Глаза не открывай. — А в остальном? — спрашиваю, сглотнув, вместо того, чтобы спросить, в чем прикол. — Нормально? — Для мехматовца прям-таки охуенно. Он убирает руки и наклоняется, грудью снова упираясь мне в затылок. Слышу, как его пальцы с шорохом скользят по тачпаду и тотчас быстро пробегают по клавишам. — «Отмечают» на «обращают внимание» — пойдет? — спрашивает, не спеша отстраняться. Меня натурально колотит от давления его близости. Он пахнет сигаретами и простеньким дезиком, а еще костром почему-то. — Пойдет. — Пора бы уже глаза открыть. Только и открытые помогают слабо. Все мутное, ноут далековато, чтобы различить слова и заценить изменение в тексте. На парте больше нет ничего: уж не совсем слепой, вижу. — Где мои очки? — Тебе кто-то глаза разрешал открывать? — Андрей отлипает, становясь ровно. А я закипаю. Захуя он меня мучает? Этим тоном насмешливым, присутствием своим. Что ему надо? Именно сейчас, когда я почти успокоился после прошлой встречи? — Хорош, а? — Встаю из-за парты. Шарю рукой возле ноута и позади. Поворачиваюсь резко и выражения в его взгляде не вижу, но улыбку различаю вполне. Мне не по себе становится. Неуютно, боязно без очков. Требую серьезнее: — Отдай. — Ноут закрой сначала, — требует в ответ, отступив на шаг и присев на край своей парты. — С тебя на сегодня хватит. — А пососать не завернуть? — огрызаюсь, окончательно выходя из себя. Для него это чем угодно быть может. Веселенькой игрой — чисто скуку развеять вечером буднего дня. Попыткой на эмоции вывести при понимании, которое, уверен, в нем присутствует, что не хотят его только фонарные столбы. Но я лично в этом слышу то, чего слышать боюсь. Я слышу: «У тебя глаза болят, дурень, прекращай работать и иди спать». Я слышу то, что хочу услышать. Цепляюсь за несуществующую заботу, чтобы заболеть ею еще на пару недель, а потом застать Андрея в обнимку с кем-то другим, таким же наивным и падким, и разбиться вдребезги. Андрей задирает подбородок. Вроде щурится. Не вижу — нихуя не вижу без своих очков! Стою как придурок и щурюсь в ответ, пытаясь что-то вычитать на его размытом расстоянием лице. — Когда просят, — замечает Андрей, — добавляют обычно «пожалуйста». — Нахуй иди! — говорил же, от злости и из упрямства что угодно сделать могу. Даже послать его. Спиздил мои очки и пытается меня воспитывать. — Как грубо, — тянет он изменившимся вслед за моим, чуть более раздраженным тоном. — Напрашиваешься, чтобы тебя отшлепали по губам? По спине прокатывается волной холодок, я цепенею весь, ожидав чего угодно, но не угрозы меня отшлепать за мат. В висках напряженно пульсирует. Что он только что сказал? Андрей молча слезает с парты и сгребает свои вещи в сумку. Проходит мимо, потеснив меня плечом, закрывает ноут и сует в раскрытый рюкзак. Вжикает молния. Рюкзак вешают, пропустив лямку под моей безвольно повисшей рукой, мне на плечо. — Пошли. У меня и выбора-то нет. Очки по-прежнему у него, без них я доползу, конечно, по универским коридорам и лестницам, да и по темной территории найду по памяти дорогу до общажного корпуса. Но я давно уже не гонял со своей минусовой семеркой без линз или очков. — Пожалуйста, отдай, — прогнувшись, говорю уже на первом этаже, стараясь не отставать от его широких быстрых шагов. — В следующий раз с этого и начнешь. И он не тормозит. Идет себе дальше, позволяя мне волочиться следом и цепляться за лямку его сумки. Коридоры пустые, лампы в половине не горят. Мы то ныряем в темноту, то попадаем в редкие полоски света, слушая эхо собственных шагов и мое тяжелое дыхание. Выходим в холл, и Андрей вырывает лямку из моих пальцев, скрываясь в неизвестном направлении. Меня бросают у дверей учебного корпуса одного в компании охранника, который, судя по тому, что различаю, и головы не поднимает от телефона. Андрея нет около пяти минут. Я успеваю смириться с тем, что мне предлагают в наказание плестись по темноте вслепую, проклиная его на чем свет стоит и не скупясь на маты. Но Андрей возвращается, одетый в черную парку. В руках его различаю кулек, в котором признаю свой бежевый пуховик. Значит, в раздевалку ходил. — Это не мой, — буркаю из желания его позлить. — Не пизди. Не работает. Знает точно, в чем я по улице хожу. И что-то мне подсказывает — меня не посвятят, откуда. Хочется, чтобы этот ебанутый день поскорее кончился, поэтому снимаю на время рюкзак и одеваюсь, застегивая пуховик под горло. Выхожу за Андреем на улицу. На покрытых коркой льда ступенях снова приходится скрепя сердце вцепиться в лямку его сумки. Андрей ведет меня влево от крыльца, под неработающий фонарь. Лучше бы отвел в общагу, вернул очки и отъебался со своими воспитательными приколами. Ты мне нравился куда больше, когда был недосягаемым плодом моего воображения. Злорадно размышляю, а он ли мне нужен был все это время? Может, мне вкатывали именно страдания по нему, желательно без близкого знакомства, что оставляло возможность нарисовать его себе любым? Может, я тупо извращенец. Андрей подталкивает меня в плечо и заставляет опуститься на край скамейки. Достает сигарету из раскрытой в кармане пачки, щелкает зажигалкой и закуривает. Хочу последовать его примеру, но Андрей вдруг отнимает фильтр от губ и протягивает зажженную сигарету мне. Пиздец. Полный ебаный пиздец. Я был так зол на него до наступившей секунды. Но предложенная сигарета мою злость сбивает на полном ходу, опрокидывая в кювет. Беру ее дрожащими пальцами и прикладываю фильтр к губам. Фильтр холодный. И губы у него холодные, сухие и жесткие — я помню. Не слюнявые и противно жаркие, как у моего первого парня. Не мягкие, неудобные для поцелуев взасос губы Митрофанова. Какие надо губы. Я, кажется, все могу, гордость засунув в жопу, оправдать за тот единственный поцелуй. — Передумал грубить? — спрашивает Андрей, когда докуриваю почти до конца. — Угу… А что еще сказать? Мне стекла нужны позарез. Бычкую сигарету о край скамейки. Среди окружающих меня мутных теней различаю движение навстречу. На переносицу мне наконец садятся очки. Андрей закладывает дужки мне за уши, выправляет из-под них волосы и жалит холодом пальцев по мочкам. — Хуево Нестеров свою зайку знает, — доносится до слуха насмешливое. Деревенею. Глаз на него не поднимаю, нервно чиркая бычком о край скамейки. Да что на него, сука, нашло? Он перетрахал все верхние позиции своего списка и решил докопаться до дна? Он ко мне яйца катит или просто издевается в паузе между «занят» и «занят снова», чувствуя, что я покусаюсь, но отзовусь? Андрей уходит. Его тень, выделенная слабо-слабо далеким светом корпуса, утекает из-под моих ног, и вскоре скрип снега под подошвами его ботинок тает тоже.

***

Записываю под диктовку препода на полном автомате. Ручка выводит формулы на страницах, копируя их с доски, и я чую, что отключение от сути сыграет со мной злую шутку, когда сяду с конспектом и попытаюсь разобраться в нем самостоятельно. Ненавижу математический анализ. И мехмат родной ненавижу. Никто не требовал от меня этих жертв. И все же мне не хватило смелости отказаться от «мужицкого» направления в пользу творческого. Родители и слова бы, уверен, мне не сказали. Но в том, пожалуй, и заключается основная проблема. Мы с ними никогда не обсуждаем, чего я хочу. Зуб даю, они не просто догадываются, а знают наверняка уже очень давно, что я по мальчикам, просто не говорят со мной об этой маленькой проблемке. Может, надеются втихаря, что это временно и однажды отвалится от меня, как от Юльки отвалились ее подростковые истерики, окрашенные во все цвета радуги волосы, мини-юбки и поздние гулянки без спроса. Может, забили и понимают, что ничего не изменится. Я не знаю и не знал никогда, как они относятся ко мне, моим увлечениям и предпочтениям. И тогда, в одиннадцатом, сидя с профориентационным тестом и прикидывая сильные свои стороны, я испугался, что родители поставили на мне жирный крест. И выбрал то, что, по моему мнению, должно было реабилитировать меня в их глазах. Вы помните, наверное, что от злости я могу что угодно сделать. Даже угробить несколько лет на направлении, на которое мне глубоко плевать. По крайней мере, без профессии не останусь. Если, конечно, перестану отключаться от лекции и пойму из нее хоть что-то сам, а не поползу потом унижаться перед Нестеровым и тешить его братский инстинкт просьбами о помощи. Машинально тянусь поправить очки, забывая на мгновение, что в линзах. И этот жест меня опрокидывает обратно в позавчера, к скамейке, где мне вернули зрение и выдернули из меня с корнем с трудом восстановленное спокойствие. Какой уж тут математический анализ! Сижу и смакую злорадно мысль — хоть никто и не пытается, — что линзы спиздить с меня не получится. Препод бубнит лекцию настойчивее и громче, пытаясь перебить второго — на самой галерке поточной аудитории, где устроилась группа третьекурсников. Вообще-то, так делать нельзя. Сталкивать в одной, пусть и большой, аудитории два разных учебных процесса, два разных курса, да еще и мехмат с журналистикой. Но кого ебут правила? Никого же не ебет, что два капитально разных факультета сосуществуют под крышей одного корпуса. Значит, не ебут и наши неудобства из-за развернувшегося в большинстве аудиторий ремонта. Телефон вибрирует в заднем кармане джинсов. Сто процентов Нестеров в общажный чат кинул клич о намечающейся вписке. Телефон вибрирует еще раз, и мне таки приходится его достать, чтобы отключить вибрацию: сейчас ведь каждый своим долгом посчитает написать, придет он или нет. Сообщение Нестерова действительно светится в шторке уведомлений. Но под ним — короткое от незнакомого номера: «Спину выпрями». Оборачиваюсь прежде, чем подумать успеваю. Прищурившись от света, бьющего сквозь узкие окна под потолком, пробегаюсь взглядом по рядам, ступенями поднимающимся вверх, и вижу группу журналистов. На галерке самой, прикрытый ослепительным дневным светом, сидит в окружении сокурсников Андрей и крутит в руках телефон. Не могу толком его лица различить — солнце бьет в глаза. Но догадываюсь, что это он. И математический анализ теряет шансы проникнуть в мой больной разум. Отворачиваюсь резко, так и не выключая вибрацию на телефоне. Смотрю на формулы на влажной меловой доске, успевшие полностью смениться с легкой руки препода, как будто они подскажут. Откуда у него мой номер? Юлька? Нестеров?.. Причем тут, сука, осанка моя? Слушать своего препода пытаюсь, но как назло слышу лектора журналистов с его задорным тоном и смех, который эхом прокатывается по верхним рядам. Завидую. У нас над формулами не поржешь — расплакаться по большей части охота. Горблюсь сильнее назло Андрею. Потому что нехуй отвлекать меня от учебы, в которую я и так силком себя тяну. Телефон вибрирует снова. Опускаю глаза, читая свежее сообщение: «Непослушная зайка». В аудитории прохладно, но меня тотчас накрывает волной густого жара. Пульс бьется в висках, будто я накатил пару шотов водки с энергетиком, в горле пересыхает. Кошусь осторожно на однокашников по бокам от себя, но все, в отличие от меня, увлеченно строчат в тетрадях. Откуда Андрей достал это пошлое «зайка»? «Что тебе надо?» — печатаю на пристроенном в дырке в джинсах телефоне, опустив руку под крышку парты. «Говорю же, спину выпрями, — приходит ответ спустя десять секунд. — Будет болеть». «И? Что у меня болеть будет, — печатаю, хмурясь, — тебя ебать не должно». «Ты снова напрашиваешься. Давай так, — прилетает ответ, мешая мне и на короткое мгновение взгляд оторвать от телефона и вернуть к доске. — За каждый мат ты получишь по заду, м?» От возмущения у меня чуть пар не идет через уши. Я все понимаю. Я понимаю даже то, что вымаливал у вселенной шанс на его внимание. Но если бы вселенная показала мне раньше, каково его внимание на вкус, я бы, может, триста раз подумал. «Давай так — НАХУЙ ИДИ СО СВОИМИ ПРИКОЛАМИ!» — печатаю яростно и нажимаю не глядя кнопку отправки. «:) А спину все же выпрями. Пусть болит что-то одно». Выключаю вибрацию. Зависнув немного, выключаю и телефон, убирая его в рюкзак. Берусь за ручку, горблюсь так, что реально спину ломит, и принимаюсь ожесточенно выводить формулы на тетрадном листе. Когда лекция заканчивается, скидываю все в рюкзак и в числе первых рвусь на выход. Выскакиваю в коридор, сворачиваю налево и шустро топаю мимо открывающихся дверей, лавируя в мгновенно образующейся на пути толпе. Торможу в хвосте очереди, тянущейся к лестницам. Никуда больше не тороплюсь, уверенный, что затерялся в шумном море вываливших на перерыв студентов. Да и не будет же он меня догонять? Вздрагиваю как припадочный, когда ледяные пальцы смыкаются на моем запястье и меня дергают в сторону, утягивая за собой, к туалету. Дверь за нами с грохотом захлопывается, отрезая от коридорного гама. Ничегошеньки сделать не успеваю, даже взбрыкнуть. Потому что меня толкают, одной рукой надавив между лопаток, к двери ближайшей кабинки, а второй — так лихо и хлестко шлепают два раза по заднице, что меня с головы до пят прошибает дрожью шока, не боли, и из горла вырывается удивленный хрип. — Какого… — выдаю на низкой ноте, но Андрей жмет меня теснее к двери всем телом, буквально парализуя этим выпадом, и произносит прямо над ухом: — Уверен, что хочешь повторения? Низ живота непривычно тянет. Не уверен. Уверен вроде, что не хочу. Но от моей дрожи дверь кабинки дребезжит на петлях, и не сказал бы, что колотить меня продолжает от боли. Я бы с удовольствием окатил его трехэтажным. И черт, с каким же трудом я собираю цензурные мысли, чтобы произнести: — Тебе заняться нечем? — Как видишь, есть чем, — откликается невозмутимо. — Чего ты ко мне прицепился? — цежу, предпринимая неудачную попытку вырваться. Ладонь, которой отталкиваюсь было от двери, он тотчас припечатывает обратно своей ледяной ладонью. — Спина твоя сутулая бесит, — и козел же смеется хрипло. — Спин, что ли, мало сутулых вокруг? — огрызаюсь, ерзая, как уж на сковородке. Андрей устает, походу, давить мое сопротивление, потому что отстраняется, разворачивает меня и толкает спиной к двери, удерживая за плечи. Теперь уж точно ровная. — А я вот твоей, — говорит, пронзая насквозь взглядом темных глаз, — заняться решил. — Больной? — спрашиваю слабо. Смотрю на его губы, уголок которых дергается, изображая сдержанную полуулыбку. На растрепавшиеся надо лбом каштановые волосы. На бьющуюся на шее жилку над воротом толстовки. Какая же красивая… сука. — Понимаю теперь, — выговариваю, не фильтруя то, что из меня вырывается в приступе бешенства, — почему тебя никто дольше пары-тройки месяцев не терпит. — Какой наблюдательный. — Не могу понять, что-то в глазах незримо меняется или в тоне. Андрея вроде бы мои слова задевают, а вроде и веселят, но, по крайней мере, его ебанутая улыбка не гаснет. Он наклоняется ближе, и я едва дышу, боясь, что вдохну его воздуха. Что он заразит меня воздушно-капельным своей шизой. Он говорит: — На вписку не приходи, отвалю. Посиди у себя, сделай выводы. Андрей отступает на шаг, и я захлебываюсь на вдохе. Чуть на пол не стекаю без его взгляда и крепко державших рук. Он уходит, хлопнув дверью, сливаясь с гамом коридора. А я остаюсь один на один со сбитым дыханием и полным раздраем в башке.

***

Мне, кажется, четко дали понять. Не приду — от меня отъебутся. Выводы я вроде сделал тоже: там, за классными поцелуями и, в теории, классным сексом, здорового не выдают. Здорового хуйца в панамку моего воображения, когда-то решившего, что Андрей Медунцов — идеальный парень мечты. В глубине души ранимый, нежный, только моей большой и чистой любви жаждущий. Понял, черновик в топку, CTRL+A+DELETE. Но я злюсь. На наивного себя и него. И от злости снова делаю то, о чем пожалею. Сижу на кровати Нестерова впритирку к Юльке и держу в руке термос, в который на панике, задней мыслью догоняя как бы, что зря притащился, налил водяры, смешанной с апельсиновым соком в пропорции пятьдесят на пятьдесят. Сегодня для Нестерова и Юльки, которая пока еще не учуяла в силу трех лишь сделанных глотков, как от меня несет спиртом, пью чай, потому что у меня разболелось горло. Голубев уже вовсю бегает и курит на балконе, так что в комнате не дымно. Вышкин притащил гитару и, сев на освобожденный письменный стол, дергает струны, собираясь сбацать нам живой музыки. Рита и девчонки на застеленной Голубевой кровати делятся последними сплетнями, пацаны накатывают одну за другой, блуждая с балкона в комнату и обратно, жалуются на ремонт аудиторий и заколебавшие правки в расписании. Нестеров с Юлькой целуются. Пока Вышкин настраивается, играет в колонке Jerk горячо любимого Оливера Три. Из-за песни, быть может, а может, по той простой причине, что сегодня я пью, и по глотку меня забирает пьяная расслабленность, тусовка не кажется тухлой. — О-о-о! — тянет Нестеров, бережно отстраняя Юльку, и вскакивает. — Какие люди! С подарками! Если и успел захмелеть, трезвею, когда дверь открывается, в момент. Один, без Паши, которого берет обычно за компанию, Андрей переступает порог и жмет Нестерову руку, в нее же вкладывая пузырь вискаря. Снова линяло-серая футболка и черные джинсы. На вписках он всегда в одном и том же. Нестеров садится обратно к Юльке. Андрей нарушает традицию и, заметив, что Рита спихнула подружку на стул, как бы невзначай освободив место, садится с ней рядом на Голубеву кровать. Опирается рукой в матрас у нее за спиной. Вроде руку ему и некуда больше пристроить. Но у меня все равно жмет под ребрами оттого, что Андрей к Рите наклоняется ближе, а она дарит ему улыбку и что-то спрашивает на ухо шепотом, приглашая ниже нагнуться. Андрей слушает молча и улыбается тоже, а я, дурак дураком, как ни напрягаю слух, за смехом девчонок и резкими позывными струн под щипками Вышкина ничего не различаю. В мою сторону Андрей не смотрит. Он меня вообще не замечает, походу. Не слишком ли много я надумал себе? Ну и чего я ждал? Что он сядет напротив и будет буравить меня взглядом? Достанет телефон и напишет, что непослушные зайки должны сидеть в норках? Телефон Андрей действительно достает. Вскользь продолжая Рите улыбаться, набирает что-то на экране. С заходящимся от предчувствия сердцем хватаюсь за свой телефон, открываю вкладку диалога. Вижу, что он в сети, но не вижу заветного «печатает». Поднимаю взгляд к его пальцам, выстукивающим по экрану. Морщусь и поднимаю глаза выше, тут же обжигаясь на пересечении наших взглядов. Андрей печатает, но смотрит не в экран, а на меня. Не улыбается, но мне что-то в выражении его лица подсказывает: от души забавляется моей реакцией. Видел, как я выдернул телефон вслед за ним, с какой надеждой уставился в диалоговое окно. «Да пошел ты! — думаю распаленно, пряча пристыженно глаза. — Вот прям нахуй. Трижды». Делаю глоток побольше из термоса. — Сильно болит? — спрашивает Юлька с беспокойством. В ответ на полный недоумения взгляд она подсказывает: — Горло. — Жить буду, — стараюсь не дышать в ее сторону лишний раз, выговаривая все в сторону. — Не парься. — Температуры нет? — Да нет у меня никакой температуры. Юлька хмыкает, но разыграться ее подозрительности в полную силу мешает Нестеров, целующий ее в шею. Блин, хоть бы постеснялся. Юлька хихикает и отворачивается, наконец позволяя мне присосаться к термосу. Андрей больше на меня не смотрит. Общается с Ритой под заигравшую гитару Вышкина. Берет ее с собой на балкон курить, откуда оба возвращаются, посмеиваясь, и никого вокруг не замечают. В термосе ни капли не остается за жалких полчаса. Мне уже и отлить хочется, и покурить, и потанцевать. Сижу из идиотского упрямства, считая минуты в пустом ожидании одного громадного «ничего». В клуб, что ли, лыжи намылить? Охота выкинуть из башки глупые надежды, будто мой злобный протест воспринят всерьез. Что кому-то есть до меня дело. Я уже достаточно пьян и зол, чтобы натворить новых дел. Терпения хватает еще на пять минут. Встаю ровно в десять, как самый послушный на свете мальчик, говорю Юльке: — Горло болит, я спать. Юлька предлагает градусник. Нестеров — пастилки сосательные. Пизжу, что у меня и то, и другое есть, и мне просто нужен покой, и, не попрощавшись ни с кем больше, выхожу в коридор. Заруливаю к себе, чтобы отлить и налить в термос еще водки и сока. Беру пачку сигарет и чапаю обратно, по пути к окну и заклеенной кусочком строительного скотча дырке открывая в телефоне приложение для знакомств. Позавчера, после того, как меня в туалете по заду отшлепали и оставили делать выводы, переписывался, бессонницей мучаясь, с каким-то парнем из художественного вуза. Он предлагал зависнуть в клубе сегодня, познакомиться, но я слился, а теперь вот алкоголь мне шепчет — не зря ли? Пишу ему: «Слушай, планы поменялись. Ты еще не нашел компанию? Или уже поздно?» Откладываю телефон, не блокируя, на подоконник. Отклеиваю скотч, щелкаю зажигалкой и выставляю сигарету в отверстие. Курю, половину дыма неосторожно пуская в коридор, потому что стоять на цыпочках в подпитии уже тяжеловато. К концу сигареты приходит ответ: «О! Круто) Я все еще свободен;) Скучаю тут один)» «Так пиши адрес, — печатаю, уже держа в зубах вторую сигарету, — поскучаем вместе)» Мне скидывают геолокацию. Тяну зажигалку к сигарете, но не доношу: сигарету у меня из губ выдергивают, зажигалку выбивают из руки, и она падает с глухим звуком на пол. Не услышал, как он подкрался. От неожиданности и заторможенности реакции и звука не издаю. Стою ни жив ни мертв с телефоном, крепко зажатым в руке, и в нос бьет запах чужих сигарет, простенького дезика и костра. Почему-то вся моя бравада и желание натворить хуйни резко кидают меня одного в свете фар полицейской тачки. Вот повернуться бы сейчас. Сказать, куда он может идти — и куда имею полное право идти я, пока он развлекается с Ритой и смеется над ее шутками. — Выводы, — говорит он мне на ухо вкрадчиво, — у тебя неправильные. — Что хочу, то и делаю, — вот и язык зашевелился. Правда, коленки у меня трясутся. И на вопрос «Едешь?)», появляющийся на экране, а следом и «У тебя резинки есть?», я пялюсь так, будто мне это подкинули. И телефон, и сигареты, и меня самого на вписку нечаянно подкинули. — И чего же зайка хочет? — это не вопрос. В своих выводах он, как ему, наверное, думается, не ошибается. Андрей прижимается грудью к моей спине, его ледяные пальцы касаются моего локтя под закатанным рукавом рубашки и скользят выше, пуская дрожь с коленок по всему телу. Телефон забирают из моей разжавшейся покорно руки. Андрей жмет на значок скрепки, чтобы отправить парню из приложения файл, а следом — значок камеры. Вижу себя на экране. Свои ошалевшие глаза, приоткрытые губы. Телефон Андрей опускает чуть ниже, и в объективе фронталки оказываются мои шея и плечи. Свободной рукой он хватает меня за подбородок, заставляя задрать голову. Сердце колотится прямо туда, ему под пальцы. Его холодные губы касаются моей шеи, заставляя затаить дыхание. В глазах, устремленных на верхний угол окна, мутнеет, из горла вырывается вскрик, когда Андрей, подыскав место, кусает меня в шею больно и тут же жжет по коже тяжелым прерывистым выдохом. Он ослабляет хватку, и я безвольно опускаю голову. Трясусь как от озноба. Пялюсь на снимок на экране телефона. Его пальцы, впившиеся в мой подбородок. Изгиб моей шеи, сбившийся ворот… Лица его не видно, только взлохмаченную макушку. Но по фотке все ясно и без деталей. Андрей прикрепляет файл и печатает: «Он никуда не едет». Отправляет, не успеваю я возразить. Обнимая меня со спины и сцепляя руки с зажатым в них телефоном у меня на животе, Андрей наклоняет голову и влажно чертит кончиком языка по пульсирующему укусу. Горячее, чем было бы, касайся он там губами. Приятнее. — Зайка, — произносит он ровно, подняв голову выше и прижавшись губами к моему уху. Его голос во мне и без того шаткий контроль подбивает под самое основание: — Мне придется выпороть тебя, спустив трусики. Будет больнее. Низ живота тянет. В горле сохнет, и я рвусь прочь, надеясь отчаянно, что он не заметит. — Да пошел ты… — шиплю испуганно. Хватка у Андрея железная. Бестолково кручусь в его руках, а в джинсах так тесно становится из-за этого гада, что на глаза накатывают слезы. — Я тебе никакая не… — запинаюсь и задыхаюсь. Правой рукой он хватает меня между ног и крепко сжимает. Палит, чего я на самом деле боюсь. Чего ради я притащился к Нестерову в комнату. Андрей шумно дышит мне в ухо. И я уверен отчего-то, хоть этого вслух не звучит, что наказывать меня будут не за мои ебанутые выводы, а за парня, к которому я чуть было не укатил. — Андрей… Он разжимает руку. Отпускает меня, сует мой телефон в мой задний карман и говорит холодно: — Иди к себе. — Андрей… — «А ты?» — Ты плохо расслышал? Разворачиваюсь, трусливо пряча глаза, и иду на непослушных ногах обратно. Слышу шорох позади. Кажется, он забирает с подоконника термос и пачку моих сигарет. Сердце бьется чаще. Толкаю дверь, захожу в темную комнату. И ничего не понимаю. Конкретно сейчас — когда стал таким? Сегодня вечером? Или в среду, получив в туалете? Когда мое идеальное, воздушное и сладкое превратилось в нахуй не нужное? Когда у меня крыша поехала-то? Настолько, что я расстегиваю ширинку и стягиваю джинсы, оставляя их на полу. Ложусь на кровать на живот, прижимаясь щекой к подушке. За стенкой приглушенно бренчит гитара. Гудят голоса и хлопает балконная дверь. А в моей комнате, дверь в которую со скрипом открывается, чтобы тотчас захлопнуться, отчетливо звучат его неспешные шаги. К столу — на него он ставит термос и кладет рядом пачку, что еле-еле различаю в темноте. К туалету — где он, судя по шелесту воды, моет руки. Он возвращается, делает несколько шагов к кровати, и все внутри меня бьется в ожидании. Матрас прогибается в его сторону, когда садится рядом. Ледяные пальцы касаются поясницы. Тянут резинку моих трусов ниже, спуская под ягодицы. Ладонь, холодом обжигая, с нажимом гладит. Сжимаюсь и прячу лицо в подушке, едва рука его поднимается и тут же, без предупреждения, со звонким шлепком хлестко бьет по моей заднице. Вздрагиваю, глушу вскрик в подушке. Кожу в месте удара покалывает, как от единовременного укола десятка мелких иголок. Он заносит руку и быстро шлепает меня еще два раза — ощутимее, с оттяжкой, заставляя взвиться и всхлипнуть в подушку, зажмурившись до цветных пятен на обратной стороне век. Боль искрами разбегается по коже. Порка продолжается до десятого шлепка, а мокро подо мной уже к шестому, и весь я, дрожащий, сипло постанывающий в подушку, не понимаю, звенят в ушах к концу позывные гитары за стеной или гулкие раскаты сердцебиения. Ладонь, по-прежнему ледяная, как бы интенсивно он ею меня ни шлепал, касается мягко пульсирующей задницы. Андрей поглаживает левую ягодицу, слегка сминая пальцами, потом растирает правую. Он подтягивает на мне трусы, осторожно поднимая резинку и пронося выше, чтобы опустить на пояснице. — Зайка… — наклоняется, и шеи в том месте, где горит его недавний укус, поверхностно касаются холодные сухие губы. — Ты кончил? Киваю еле-еле. Не знаю почему. Почему не вру. Потому что глупо? Он не мог не почувствовать в моей дрожи. Не услышать в надломившемся стоне. Андрей отстраняется. Мне чудится немая задумчивость в том, как долго он сидит рядом на краю матраса, вслушиваясь вместе со мной в гул неразличимых голосов за стеной. Блядь. Если бы только за стеной знали, что творится со мной. Как тяжело мне было каких-то полчаса назад — и отчего-то именно сейчас стало чудовищно легко. Он поднимается. Не останавливаю его. Жду, когда за ним захлопнется дверь, чтобы свеситься с кровати и достать телефон из заднего кармана брошенных на полу джинсов. Опускаюсь медленно на спину, ежась от боли в заднице. Открываю вкладку нашего диалога и пишу ему короткое: «Постараюсь не вести себя плохо больше». Блокирую телефон. Как будто меня кто-то увидит при свете экрана. Как будто сам себя боюсь спалить на улыбке.

***

Тру кольцом в виде хомута с гайкой поверх воротника рубашки. Высокий, он скрывает засос, с вечера пятницы сменивший устрашающий темно-лиловый цвет на просто лиловый. В субботу утром, когда Юлька пришла и таки сунула с боем градусник мне под мышку, пришлось проявить чудеса ловкости, чтобы скрыть от нее покусанную шею. Вот и сейчас, в понедельник утром, хожу по учебному корпусу с маленькой тайной под воротником. Уже не болит, но напоминает о себе точно так же, как в выходные напоминала о себе задница, стоило только присесть. Боюсь наткнуться на Андрея. И в то же время жду нечаянной встречи, высматривая каждого под метр девяносто из-за поворотов и на порогах аудиторий. Но у него то ли пары в другом крыле, то ли вообще нет сегодня занятий. Весь день шатаюсь как неприкаянный. Порываюсь написать ему, но передумываю. Что я напишу? «Привет, как дела»? Или кину ему гифку с сутулой собакой? Он всего лишь выпорол меня за то, что я чуть было не поехал трахаться с незнакомым парнем. Считаю, слова тут излишни. Дёма, ты ебанутый. И желания у тебя ебанутые, если собрался повторить. В столовке, взяв себе убогий салат, подыскиваю свободное место и принимаюсь методично выковыривать из пластикового контейнера всю кинзу. Взгляд невольно падает в противоположную сторону длинного стола, где устроилась Рита с двумя подружками. Веки у нее опухшие и тяжелые, ресницы слиплись елочками от накатывающих слез. Ковыряю кинзу усерднее и бессовестно зачем-то уши грею. — Он козел, — говорит подруга Риты убежденно. — Тоже мне новость! — Это тут причем? — отзывается Рита убитым тоном, подпирая щеку кулаком. — Он мне ничего не обещал. Сказал же, мы друзья. — Раньше, — хмыкает вторая Ритина подруга, — его дружба сексу не мешала. — Может, у него кто-то появился? — предполагает первая задумчиво. — И это, — ехидно отвечает вторая, — ему не мешало тоже. — Да пиздишь, — осаждает ее первая. — Вот чего не было, того не было. — А ты откуда знаешь? — не унимается вторая, ухмыляясь. — Свечку держала? — Дём. Вздрагиваю, от размышлений очнувшись, и поднимаю голову. Все три смотрят на меня выжидающе, как будто я ключ к разгадке великой тайны, и я невольно двигаю плечом, выше задирая воротник над и без того надежно спрятанным засосом. — Чего? — спрашиваю, делая вид, что меня отвлекли от чудовищно важного занятия. Кинза сама себя из салата не вытащит. — Не видел, куда Медунцов в пятницу слился? — спрашивает Рита, смахивая пальцем комочки туши из-под левого глаза. — Неа, — вру, надеясь, что не краснею при этом. А сам думаю: «Выходит, на вписку он не вернулся». — Я же спать пошел. Рита и ее подружки моментально теряют ко мне интерес. Их беседа становится тише, да и не думаю, что обсуждают они что-то новое. Пары заканчиваются, но я остаюсь в корпусе. Сначала Голубев просит помочь в лаборантской, обещая подогнать за это две пачки сигарет. Потом меня ждут домашка и правки по заказу. Все пять текстов я добил на прошлой неделе, но последний, самый объемный и важный, заказчик прислал обратно с размытыми правками в духе «Сделай то, не знаю что, но чтобы мне понравилось». Срок — один вечер. Впрочем, как и срок домашки по теоретической механике. Поэтому я тащусь в привычную свободную аудиторию, достаю ноут, учебник, конспекты и, решив, что я Цезарь, пытаюсь одновременно воткнуть в обе задачи. Час, проведенный в муках, показывает, что я Цезарь, но с креветками. С домашкой по теормеху дело еще хоть как-то идет, потому что на все воскресенье, спасаясь от преследовавших меня мыслей о случившемся после вписки, я сдался в лапы Нестерова и внимал его мудрости. Но ебаные правки по заказу в моей голове рождают сплошные вопросительные знаки. Не понимаю, что от меня требуют. Переписываю обороты и переделываю выделенные желтым предложения, но результат кажется еще более убогим, чем был оригинал. «Без внятного ТЗ и результат — хз», как сказала бы Юлька, но мне сейчас не до выяснения отношений с заказчиком. Деньги нужны. Если сигареты и выпивку я могу выклянчить у Голубева или заработать у него же за помощь в лаборантской, то глаза на перебирание бумажек не обменяешь. Второй месяц донашиваю линзы, предназначенные на месяц. Просить у родителей на откровенную роскошь, учитывая наличие очков, не стану. Да и мамина днюха не за горами. Порадовать ее хотя бы букетом любимых пионов, раз ничем другим больше не получается. Открываю параллельно файл с правками и чистую страницу и начинаю от отчаяния писать новый текст. Дверь аудитории позади меня распахивается со скрипом. Из-за ремонта, наверное, часть вечерников решили переселить сюда? Оборачиваюсь, вижу Андрея с сумкой через плечо на пороге. Смотрим друг на друга каких-то пять секунд, а потом я молча, в ступоре тупом, отворачиваюсь обратно к ноуту… и продолжаю печатать. Автоматически отбиваю слово за словом уже продуманное предложение, перехожу к следующему, дивясь собственному хладнокровию. Только спину, как по сработавшей команде, держу ровно. Слышу, как Андрей, тоже молча, устраивается за партой позади меня. Шелестит его пухлая тетрадь для конспектов. Клацает крышка кейса с беспроводными наушниками. Спустя еще несколько минут, когда торможу, задумавшись над кривым речевым оборотом, улавливаю знакомый мотив. У него в наушниках Jerk играет. Меня вдруг накрывает с отсрочкой, будто я все мог стерпеть, но не свою любимую песню в его наушниках, горячей мешаниной противоречивых чувств. Чего хочу, сам не знаю. Но сосредоточиться я больше не в силах. И мне требуется около десяти минут, чтобы наконец произнести тихо: — Андрей? — М? — откликается моментально. Клацает крышка кейса, в который он убирает наушник. — Посмотришь? — прошу и качаю головой в сторону ноута. Он поднимается едва слышно из-за парты. Подходит, и я не дергаюсь, когда на плечи ложатся его ледяные ладони. Прикусываю нижнюю губу с внутренней стороны, до мурашек прочувствовав движение его большого пальца под воротником: он безошибочно находит место, где оставил засос. — Вниз проскролль, — бормочет, не отвлекаясь при этом от чтения. Касаюсь тачпада и отматываю в конец свежего варианта текста. Андрей вздыхает, дочитав. — Тебе честно? — Да, — ну а хули я спрашивал? Ради комплимента? — В тот раз лучше было. В этот — вымученно, — отвечает Андрей. Знаю вроде бы и без него. Но с его профессиональным почти взглядом мое фиаско оборачивается не догадкой, а фактом. — Сколько до сдачи? — Час. У меня час до конца рабочего дня заказчика. И я рискую не только без бабок остаться, но и без шанса на дальнейшее сотрудничество. Андрей вздыхает еще раз. И говорит внезапно: — Двигайся. — Чего? — удивляюсь, поднимая на него голову. — Двигайся, — повторяет и отходит за еще одним стулом. Возвращается и добавляет, когда отползаю послушно к краю парты: — Домашкой пока займись. Он ставит свой стул рядом с моим и садится напротив ноута. Не догоняю сперва, что делать собрался. Доходит до меня только на середине последнего задания по теормеху, когда стук клавиш под его пальцами набирает в непринужденности темпа. Андрей не отрывает взгляда от экрана, на лице — ни одной лишней эмоции, и ведь он не отрывается даже затем, чтобы машинально волосы, сбившиеся на лоб, поправить, или на стуле покачаться, как люблю делать я. Такая чуждая выспренности, будничная сосредоточенность на деле. Он, блядь, переписывает за меня рекламный текст, сверяясь, судя по тому, что разворачивает и вновь сворачивает файл, с правками заказчика. — На, пробегись. — Андрей укладывается в минут двадцать, когда у меня уже кончается домашка. Поворачивает ноут. Читаю новый текст и не могу не признать, что вышло у него куда лучше. Учился бы на его направлении, наверное, и у меня бы получалось так же запросто нырять в незнакомый текст и с полпинка делать из него конфетку. — Спасибо, — говорю, подтягивая ноут ближе, чтобы сохранить файл и отправить заказчику. Поднимаю глаза и встречаюсь с долгим, сложно читаемым взглядом его карих глаз. О чем он думает? — Спасибо, правда, у меня бы так классно не… — Хуйни не неси, — просит Андрей прохладно, и выражение его взгляда меняется. Он смотрит на меня другими совершенно, полными откровенного удивления глазами. Слышу горечь странного разочарования в его голосе: — Ты зачем на мехмат поступил? — В смысле? — признаю, переспрашивать было лишним. Но он так спонтанно и бестактно, как будто ему и разрешения не надо, полез в тот темный угол моей души, в который я даже Юльку не пускаю, что мне не по себе становится. Хочется защититься. Оправдаться за то, как уперто калечу себе жизнь. Всего несколько лет учебы — так я себя обычно успокаиваю. А что потом? Пойду на нелюбимую работу, потому что мне чудится в молчании родителей, что они взорвутся вот-вот и скажут «Мы так и знали. Путного из тебя не выйдет. Это был вопрос времени». — Дём, — он предельно серьезен. Не поддевает и не ударяется в сарказм. Он простой вопрос задает: — Мехмат — это твое? И меня прорывает. Пропускаю ладони под очками, глаза закрывая, и начинаю рыдать, будто во мне рубильник переключили. Громко, позорно всхлипывая и сотрясаясь всем телом. Очки с меня снимают. Громко отскакивает его стул, когда Андрей поднимается на ноги, и меня накрывает запах сигарет и костра: не знаю, в какой момент утыкаюсь носом в его живот, размазывая слезы по его толстовке. Ледяные пальцы ложатся на мой затылок, перебирая волосы. Думаю было, все, попустило, еще немножко осталось, но он говорит тихо: — Плачь, — и меня вторым валом кроет. Рыдаю с большим надрывом. Там еще осталось. Там много еще невыплаканного, которое рвется из меня со страшным воем. Голова гудит, в глаза будто песка насыпали, а на душе одновременно погано и легко. Не знаю, сколько я плачу, показывая кому-то впервые, как может рвануть, если давить все внутрь себя ото дня в день, надеясь, что места хватит до старости. Когда успокаиваюсь наконец и отлипаю от Андрея, вытирая глаза рукавом рубашки, различаю и без очков: у него весь перед толстовки мокрый от моих слез. — Пойдем. Андрей закрывает крышку моего ноута и убирает его в рюкзак. Туда же отправляет учебник и тетрадь, а потом отходит собрать свои вещи в сумку. Меня снова ведут, не возвращая очков, сквозь чередование света и темени пустых универских коридоров, но на этот раз — сомкнув ледяные пальцы на моей ладони. Снова приносят мне пуховик из раздевалки и выводят на улицу, поддерживая под локоть на ступеньках, с которых стаял весь лед от ударившего плюса. Тащат к той же скамейке под неработающим фонарем. Сажают и прикуривают для меня сигарету. Молчим. Думаем — каждый, наверное, о своем. Я вот думаю и под последнюю тягу, и когда идем вместе к общажному корпусу — а что дальше? Что с Андреем? Который обо мне знает уже и то, чего я сам не знал до недавнего времени, и то, что я прятал? Сейчас, успокоившись от забравшей меня истерики, я искренне не понимаю, почему он меня до сих пор не послал с очками, рюкзаком и страданиями нахуй? Зачем ему это нужно — вокруг столько желающих, не обремененных тараканами в башке. Вежливость? Жалость? — Брось меня, — произношу гнусаво из-за пролитых слез у крыльца корпуса, надев предложенные очки. Смешно. «Брось». Как будто у нас отношения, и я ему предлагаю от сердца себя оторвать. Андрей смотрит в сторону, сунув руки глубоко в карманы черной парки. По его губам пробегает тень улыбки. Вот. Ему тоже смешно. — Неа, зайка, — тянет он тихо, и сердце удар пропускает. Мне кажется, у меня крыша поехала после рыданий. Мне это мерещится. Слуховая галлюцинация просто. Но я же вижу по губам, что произносит он ровно то, что я слышу: — Ты свой шанс просрал, помнишь? Теперь не отъебусь. — Он качает подбородком в сторону двери: — Спать давай иди. — Но… — Ты плохо расслышал? — этим тоном, от которого у меня все внутри плавится. И я же, сука, разворачиваюсь и иду.

***

«В лаборантскую кафедры медиалингвистики спустись». Пялюсь на его сообщение десять секунд, опустив телефон под парту. «У меня, — печатаю неуверенно, — пара идет». «Ваш препод заболел», — прилетает незамедлительно, будто ответ он набрал заранее. И следом: «Инсайдерская инфа». Смотрю на часы над дверью. Пятнадцать минут с начала прошло. Походу, не врет, да и зачем бы? Ехидный голосок в голове подсказывает, что я бы в отсутствие препода поверил, даже если бы он передо мной сидел, и мне тупо жилы от любопытства выкручивает сильнее, чем впустую на паре торчать охота. Андрей в первый раз меня куда-то зовет. Я после вчерашнего весь извелся, гадая, как именно от меня не отъебутся, и вот он — шанс выведать подробности из первых рук. Хватаю неразобранный рюкзак, бормочу соседу по парте: — Препод заболел, мне написали… — встречаю скептический взгляд, отмахиваюсь ядовито: — Ну или кинь клич, если объявится, — и на глазах возмущенных однокашников, которые смерть от меча скорее примут, чем покинут аудиторию до назначенной расписанием минуты, вылетаю в коридор и вприпрыжку бегу направо, к лестницам. Настроение почему-то отвратительно прекрасное. То ли меня так вштырило от исповедального плача накануне вечером, то ли солнце и столбик термометра, пообещавшие утром, что весна не за горами, пообещали заодно, что не все в моей жизни хуево. Заказчик оплатил вчерашний Андреев текст, а заодно и все остальные. Я заказал маме букет пионов, заказал новые линзы, а еще — меня зовут в святая святых, на кафедру журфака. Не сказал бы, конечно, что лаборантская, дверь которой передо мной гостеприимно распахивается, когда стучусь, представляет собой нечто охуенно интересное. Крохотный стол в окружении трех стульев с электрическим чайником, подключенным к розетке, и одинокой пачкой печенья. Высокие, в потолок, стеллажи, доверху набитые пузатыми папками. Диван с шаткой стопкой документов и раскрытым ноутом. Обыкновенная такая каморка. Но пахнет здесь по-другому. Бумагой и любовью к слову, как бы претенциозно это ни звучало. Андрей, в джинсах и свежей толстовке, оттесняет меня плечом вглубь лаборантской, захлопывает дверь и поворачивает в замке ключ с кучей плетеных брелоков, похожих на браслеты выцветшие, болтающиеся на его запястье. Знаю, он тут подрабатывает. И ключ — его личный, наверное. Принтер на полке одного из стеллажей тарахтит, выплевывая лист за листом из переполненного лотка прямо на пол, но Андрей в ту сторону не смотрит. Разобравшись с замком, он делает шаг и прежде, чем хотя бы «Привет» успеваю промямлить, берет мое лицо в ладони и внимательно осматривает под светом лампы. Ага. Я опухший, как мразь, так он меня еще и разглядывает. Избегаю столкновения со взглядом карих глаз как могу, но они магнетической силой тянут мои подняться навстречу. — Насморк есть? — спрашивает. Трясу отрицательно головой, а Андрей сощуривается и требует: — Ну-ка скажи что-нибудь. — Да пош… — начинаю было, вскипая за секунду буквально, но Андрей резко прикладывает ледяной палец к моим губам и медленно качает головой. В груди екает от его ухмылки. Мне намекают без слов, что будет за нехорошие слова. Буркаю недовольно: — Все у меня нормально с носом. — Верю. — Андрей меня наконец отпускает. Отходит к принтеру, и я замечаю, как он достает из кармана джинсов и кидает за стопку документов на диване спрей от насморка. — Чай будешь? — Ты чай меня пить позвал? — уточняю, и тут же понимаю, что голос мой прозвучал на ноте нихуевой обиды, и Андрей не мог этого не расслышать. Прекрасно. Сука, блядь. Настроение же только что было на высоте. И хули я опять злой, как собака? Как будто, не дай он мне ответов сию же секунду, я ему заебеню истерику на ровном месте. — Ху… — за доли секунд до штрафного, в повороте его головы уловив, поправляюсь: — И что я тут делаю? — На вот, посмотри. — Андрей с крышки принтера подбирает распечатку из четырех листов, крепит степлером в уголке и протягивает мне. Бросив рюкзак у порога, подхожу, недоверчиво уставившись на листы. Беру, пробегаюсь взглядом по строчкам, и злость сменяется как по щелчку тихой паникой от нахлестом идущих мыслей. Я-родители-мечта-потеря-года-родители-разочарование… Поднимаю на него охуевшие глаза и спрашиваю сипло с участившимся биением сердца: — Какой еще перевод с потерей курса?.. — Тихо. — Андрей как-то смягчается. Но в решительности его действия не теряют. Он выдергивает листы из моих ослабевших пальцев и кидает обратно на принтер. — Потом почитаешь. Если захочешь. Сейчас — не думай. — Легко сказать, — откликаюсь, из головы не выпуская теперь эту мысль. Так можно? Потеряв всего лишь курс? В распечатке четыре листа, там со второго по четвертый наверняка контракт на продажу души. — А… — Мысль переваришь, почитаешь. Не сейчас. — Да я же не!.. — возмутиться пытаюсь, но он меня, вздохнув со смесью усталости и раздражения, резко разворачивает лицом в стеллаж и жмет к нему всем телом. Ясно. Наша любимая поза. Все слова разом в глотке застревают. Под губами оказывается корешок папки. — Не думаешь? — опаляя ухо дыханием, спрашивает насмешливо. — Думаю, — слово слетает с языка не само собой. Я же определенно на что-то надеюсь, провоцируя его. Но это не спасает меня от крупной дрожи и удивленного вздоха, когда он впивается холодными пальцами в мой подбородок, заставляя задрать голову, и касается сухими губами прямо под челюстью. А он ведь… он тоже дрожит, и в этом столько предвкушения, что у меня реально ни единой мысли. Кроме него в башке нет ничего. Там все им занято. — Здесь тяжелее спрятать будет, чем прошлый, — замечает хрипло. Запах костра режет ноздри на вдохе. — Уверен, что еще думаешь? Губы плотнее прижимаются под челюстью, обозначая место. Не спрячу. Я с этим ходить буду с неделю, это Юлька увидит, Нестеров. Дёма, не дури. — Думаю… — шепчу, зажмурившись. Вскрикиваю, когда он впивается губами там, где только что целовал невесомо, с такой силой, что я это чувствую всей шеей. — Бл-л-ль… ль-и-ин… Хватаю воздух ртом, вцепившись в полку стеллажа. Андрей зацеловывает свежий засос под челюстью лениво, никуда не торопясь. А у меня в джинсах теснее становится. — Хочешь узнать, — предлагает, кончиком носа водя вниз-вверх по моей шее от болючего свежего засоса к старому, под воротником, и обратно, — что зайке будет, если послушается? Хочу. Все, что он на мне испытывает, я хочу. Прямо сейчас, когда одну руку он просовывает между моих ног и дразнит, гладя недостаточно высоко. — Больше, — выдавливаю честно, — не думаю. — Ты меня не обманываешь? — Нет… — тяну с откровенной мольбой, едва убирает, помедлив, руку. — Андрей, не думаю… Покажи!.. Пожалуйста… Он разворачивает меня, толкая спиной в стеллаж. Пряжка его ремня давит мне на живот. Каждый его выдох чувствую острее собственного. Он осторожно касается моей переносицы, стягивает очки и откладывает на свободное место на полке. Но стоит Андрей так близко, что я вижу четко все в его лице вплоть до крохотного пореза от бритвенного станка на челюсти и гуляющих под кожей желваков. — Последний шанс, — произносит он на грани слышимости, убирая волосы с моего лба, — на выводы. Беги или проси. — Он пробегается подушечками пальцев по моей щеке. Едва дышу под его взглядом, блуждающим по моему лицу. — Но назад дороги не дам. Последний шанс. Мне нужно? Вот так. С тем Андреем, какой он на самом деле, а не тем, которого нарисовало воображение когда-то. И это решение — не от злости или упрямства. Это решение — чистая жажда, которой я не противлюсь. — Пожалуйста, — шепотом, положив руку ему на шею. Горячая. Пульс бьется мне прямо в ладонь. Андрей не отстраняется от прикосновения и не спускает с меня потемневших карих глаз, когда веду рукой выше и зарываюсь пальцами в теплых волосах. Мне нужно. — Покажи… что мне будет… — Больше никогда, — хрипло говорит Андрей, наклоняясь низко к моему лицу и обхватывая его руками, — не проси тебя бросить. Сухие жесткие губы настойчиво прижимаются к моим. Его язык оказывается у меня во рту, стоит, зажмурившись и вытянувшись на цыпочках, позволить ему. Не похоже на прошлый раз. Никакой плавности и ленцы, попыток выпендриться и показать высший поцелуйный пилотаж, как тогда, на первом курсе. Я целуюсь как придется, от восторга хер забив на то, что по-французски, если помедленнее и вдумчивее — мой конек. Сердце выскакивает из груди, по телу раскатами следует бесконтрольная дрожь. Руки Андрея оказываются у меня на заднице. Он рывком тянет меня под бедра, отрывая от пола, заставляя обхватить его ногами, и жмет к стеллажу. Целует жадно, будто берет, толкая меня в стеллажную полку в такт тому, что его язык вытворяет с моим. Так настойчиво трется пряжкой ремня между моих ног, что горло душит похабный стон. Хочу отдаться ему. Чтобы спустил мои джинсы с трусами и трахнул по-быстрому, отыгравшись на мне со всей силой возбуждения, которое чувствую в несдержанности его движений. Но я не готовился. Черт, черт, черт, ну почему я не могу дать ему прямо здесь и сейчас? — Нет, — отказывает резко. Пытаюсь, руку между нами просунув, подцепить язычок его ремня, но Андрей, прекратив целовать, резко опускает меня на ноги. Держит, всем телом припирая к стеллажу, потому что коленки у меня подкашиваются. Андрей хватает меня за запястье и отводит руку. Наклоняет голову, касаясь губами уголка моего рта, с трудом выравнивает дыхание и повторяет хрипло: — Нет, зайка. Не сейчас. — Почему? — спрашиваю на рваном выдохе. Понимаю, что глупо. Оба понимаем. — У тебя пары еще, — говорит он со смешком, так ловко обходя тему моей неготовности, будто бережет, сука, мои чувства. — Чай будешь? — Буду, — буркаю недовольно, упираясь затылком в полку, и пялюсь в мутное пятно, в которое превращается его лицо без очков, когда отступает к столу и принимается копаться в коробке с заварочными пакетиками как ни в чем не бывало. Давление в джинсах ослабевает под шипение включенного чайника. Пульс все еще бьет с напором по вискам, и от неудовлетворенного, сбитого на полпути, жесть как неприятно. Завел, не понимая будто, на какую реакцию выведет, и чаем собирается поить. Классно. Но я, как ни странно, рад и предложенному эрл грею из пакетика. Надеваю очки и сажусь с чашкой за стол, пока Андрей наконец подбирает выпавшие из принтера листы и складывает в аккуратную стопку. Замечаю, что распечатку с информацией про перевод он сует попутно мне в рюкзак. В воздухе, только что искрившем электричеством, устаканивается блаженный штиль. Не понимаю, как могу, десять минут назад чуть не сдохнув от переломленного желания, сидеть теперь и прихлебывать спокойно свой чай, покачиваясь на стуле и разглядывая информационный стенд. В левом нижнем углу прикреплена на канцелярскую кнопку фотка выпускников журфака прошлого года. Счастливые лица и гордо вскинутые вверх руки с дипломами — интересно, что с ними стало сейчас? Любят ли они дело, которому посвящают себя? Много ли из них работает по специальности? Вздрагиваю, едва чашку успевая, не опрокинув, поставить на стол: Андрей, бесшумно подкравшись со спины, наклоняется, пристроив ледяные ладони у меня на плечах, и нежно целует в засос под челюстью. — Я тебя ненавижу, — вдруг признаюсь сдавленным шепотом, все вглядываясь назад, в ту наклонную, по которой свернуло прошлое. — Почему… не тогда? Почему сейчас? — Не знаю, — тяжело произносит Андрей после паузы. Чего я ждал? Что у него отыщется ответ на этот вопрос? Что во всем должно быть четкое и логичное объяснение, как в теормехе? Он обнимает меня крепче за плечи, и мне кажется, он ненавидит меня тоже. Что и я у него не по плану. — Ты чего-то другого как будто ждал. И не переставал ждать. Я хотел, чтобы ты отъебался наконец. — Меня трясет. Колотит в его руках, но хватку он не ослабляет, продолжая раздраженно выговаривать мне в ухо: — Все сливаются, когда догоняют, что ждали не этого. Всем нужны смазливая морда и ласковый член. А ты не слился. — Он сглатывает шумно. — Знаешь, как я теперь боюсь… что все-таки сольешься? Не уверен, что знал до настоящего момента, что Андрей умеет чего-то бояться. Сердце мячиком подскакивает к горлу. Я не знаю, что сказать ему. Что от его ответа — точнее, оттого, что ответа у него нет и не было — мне почему-то становится легче. Что тогда, на первом курсе, я бы разбился о него и слился. Но сейчас не могу и не хочу. Это время со мной сделало? Или только показало, какой я? Дверная ручка дергается, заставляя Андрея резко отпрянуть. Выпрямляюсь и хватаю чашку, усердно делая вид, что увлечен разглядыванием стенда. Андрей отходит к двери и проворачивает ключ. В лаборантскую заглядывает розовощекая миниатюрная женщина, в которой признаю Аллу Михайловну, одну из преподов журфака. — Здравствуй, Цветков, — говорит она бодро, заметив меня за столом. — Здравствуйте, — отвечаю тихо, удивившись несказанно тому, что она меня знает по фамилии. У Аллы Михайловны, кажется, мое присутствие в чужой лаборантской не вызывает вопросов. Всякий раз, как пересекаюсь с ней в стенах корпуса, она вечно в спешке и, даже останавливаясь вынужденно, смешно притоптывает ножкой, будто на ней мокасины-скороходы, постоянно зовущие в путь. Вот и сейчас она стоит на пороге, а ощущение, будто находится на низком старте. — Андрюш, — спрашивает она, на часы поглядывая, — ты мне распечатал, что просила? — Ага. — Андрей отдает ей стопку, которую собрал из выплюнутых принтером листов. — Извините, они тут немного… — Ты чудо! Чайник не забудь из розетки выключить! — Аллы Михайловны, сцапавшей не самую чистую стопку, и след простывает, а последнее она кричит уже из коридора: — До свидания, Цветков! Андрей остается у распахнутой двери. Мы оба слышим, как нарастает в коридоре шум голосов — кого-то на перерыв раньше времени отпустили. Без слов понимаю, что конкретно сейчас мне пора. Встаю, забираю рюкзак свой и прохожу мимо Андрея, не оглядываясь до поворота к лестницам. А там, через плечо взгляд бросив, вижу только закрытую дверь лаборантской.

***

Юлька замечает засос. Даже я при минус семи в зеркале вижу здоровую припухшую отметину под челюстью, и нужно при встрече со мной глаза закрывать, чтобы этого не заметить. Но Юлька, конечно же, ничего не говорит. Она может заметить несуществующую температуру или выесть мне мозг чайной ложкой за темные круги под глазами из-за недосыпа, а вот моя личная жизнь и мои предпочтения для нее, как и для предков, — вопрос решенный, но все еще необсуждаемый. Она знает прекрасно, уверен, с кем я трахался. Знает, с кем целовался. Может, она и про мою двухлетнюю невзаимную влюбленность в Андрея Медунцова знает. Но мы с ней не говорим об этом. И про засос она не спрашивает тоже. Иногда Юлька меня бесит хуже Нестерова с его твердолобым упрямством. Два сапога пара. Только один ничего не видит, а вторая видит и молчит. У Голубева днюха, он сегодня проставляется, но я, сунув ему блок сигарет в подарок, сливаюсь к себе в комнату. Нет никакого желания светить кислой мордой на публику. У меня недоеб. И общий недостаток внимания. Мы с Андреем играем в терпил и друг другу не пишем уже неделю, равно как и проходим мимо друг друга в коридорах учебного корпуса, будто знать друг друга не знаем. Злюсь, что он не пишет первым. Ревную его со страшной силой к каждому столбу и накручиваю себя на пустом месте, что он уже, небось, нашел кого-то, кто тоже не прочь побыть послушной зайкой. Написать первым? Нет, не пробовали. Сидеть и вспоминать, как он, Пашу приобняв рукой, что-то шептал ему с улыбкой в столовке накануне днем? Заверните два. Кручу телефон в руке. С выключенным светом сижу на полностью заправленной кровати в том, в чем из универа пришел, и жду у моря погоды, слушая позывные гитары за стеной. Андрея там нет. Андрей, быть может, самозабвенно трахается у себя дома. И в тот ровно момент, когда я сдаюсь, набирая пароль, как почувствовав, он пишет мне. «Ну что, зайка? Соскучился?» Вена на виске пульсирует. Охота заорать что есть мочи и запустить телефоном в стену. Так вот, что я, по-твоему, делаю? Скучаю? Сижу и жду, когда ты соблаговолишь вспомнить, что мне задолжал? Отбиваю пальцем злобный ответ: «Вот нахер иди, а?» «Как грубо. Я тебя давно не наказывал, кажется». Жар стекает на глотке в легкие, мешая ровно дышать. Как он это делает? Как он злость оборачивает в слепое желание? Нарваться, получить. «Тебе заняться больше нечем?» — пишу, прикусывая нижнюю губу с внутренней стороны. «Есть. Но хочу заняться тобой)». «Думаешь, МНЕ заняться больше нечем?» — продолжаю тянуть резину, хотя мы оба, кажется, понимаем ясно, куда заведет этот разговор. «Есть. Но ты хочешь, чтобы я занялся тобой)». Мудила. Самонадеянный, считающий, что, помариновав меня неделю, может лишь пальцем поманить, и я прибегу. «Нахуй иди с такими выводами)», — пишу, судьбу испытывая. Еще рано спрашивать адрес? «Ты прекрасно знаешь, на что идешь, Дём)», — нечестный прием. Напоминать мне, как меня зовут. Ловить на крючок невозможностью не уточнить: «И на что же, по-твоему?)» «Выпорю тебя, пока попка красной не станет и не начнешь скулить, что вел себя плохо. А после будешь прилежно сосать, вымаливая, чтобы я трахнул твою готовую дырочку». Телефон падает из рук, отскакивая по покрывалу. Откидываюсь спиной к стене и прячу пылающее лицо в ладонях, будто в пустой комнате с выключенным светом меня кто-то может увидеть. Сердце бьется слишком громко: мне кажется, его в соседней комнате слышно. На обещание Андрея у меня встает так, что боюсь шевельнуться лишний раз и тут же спустить. Звук уведомления заставляет очнуться. Смотрю на экран, вижу, что мне скинули геолокацию. Колотит, как перед экзаменом. Сползаю к краю кровати и неуклюже поднимаюсь на ноги. Вообще ни о чем не думая, кроме последнего сообщения, выдвигаю верхний ящик стола и достаю спизженную у Юльки косметичку. Лучше ей не знать, что я в ней храню. Опыт подготовки в общаге у меня присутствует, хоть и делать все приходится как на измене, прислушиваясь сквозь шелест воды по кафелю, не приперло ли кому-то в соседней кабинке помыться прямо сейчас. И все равно мысль проскальзывает, что мог бы и у него в квартире уже. Я его не стесняюсь. Помучил бы заодно за неделю игнора. Только, боюсь, это бы и для меня мучением стало, а потому куда проще в общаге, когда ждет он меня за пятнадцать минут дороги, а не за стенкой. Пиздецки накручиваю себя, в душ перебравшись. Приходится прерваться и подрочить, догнавшись в процессе соображением, что Андрей поймет по количеству спермы, и мне влетит еще хлеще, чем уже заработал. Кончаю как назло так обильно и ярко, будто не делал этого месяцами, и выползаю из душа с ощущением, что совершил преступление. В комнату вернувшись, натягиваю джинсы и футболку. Думаю, уже в кеды влезая и вбивая адрес в приложении такси, а нужно вообще предупреждать, что я еду? Андрею я до сих пор, час почти спустя, ничего не написал. И он мне не написал ничего. Знает, гадина, чем я занят. Вызываю такси прямо к корпусу, хватаю пуховик и закрываю дверь на ключ. Прохожу мимо комнаты Голубева и Нестерова, в которой гремит веселье, спускаюсь на первый этаж, проплываю мимо безучастной вахтерши… И напряг меня как-то отпускает, стоит в такси сесть. Юлька же, догадавшись, куда я ездил, ни о чем не спросит. На меня тут всем плевать, а там — меня ждут. Я тут быть не хочу, а там — да. И о чем же париться? Захрена оправдываться? Живет Андрей в новом спальнике на окраине города. Из звуков, встречающих меня на улице у его подъезда, лишь ветер да далекий гул дороги за длинным многоквартирным домом. Забавно. В окнах чуть ли не в шахматном порядке свет горит. То ли микрорайон не заселен еще под завязку, то ли заселяли ради эстетики по принципу: жаворонки — совы — жаворонки — совы… И так от этажа к этажу. Кстати про этаж. «Код домофона, этаж, номер квартиры?» — пишу, вдруг глупо пугаясь, что ответит мне тишина, а то и раздраженное: «А еще позже можно было? Я уже сплю». Но проходит не больше десяти секунд, как прилетает: «206, 15, 206. Не кури. У меня покуришь». Естественно, я лезу в карман за пачкой, хотя и мысли не было до его сообщения. Затягиваюсь, отсчитываю пятнадцатый и всматриваюсь в окна, но и контактные линзы такую даль не берут. Интересно, он сейчас палит? Докурив, бросаю бычок в урну и набираю код домофона. По крайней мере, открывают мне молча. В лифте, отражению в зеркале усмехнувшись, сую в рот пластинку ментоловой жвачки, как будто спасет от сигаретного запаха. Седьмой… Заправляю волосы за уши и приглаживаю торчащую прядь на макушке. Девятый… Лохмачу волосы растопыренными пальцами и встряхиваю пару раз головой. Пусть не думает, что я прихорашивался. Перебьется. Одиннадцатый… Расстегиваю пуховик. Тринадцатый… Вжикаю молнией обратно — сам пусть разденет. Пятнадцатый… Створки лифта открываются. Выползаю на пустую лестничную клетку, нервно покусывая комочек жвачки. Дверь двести шестой приоткрыта, в коридоре свет горит. Створки лифта закрываются, подбадривая меня сделать несколько шагов. Захожу в квартиру, глаза в пол опустив, и не глядя тяну дверную ручку за собой, дожидаясь щелчка. Чую на шумном вдохе, что сигаретами от меня несет, как от пепельницы. Поднимаю, с духом собравшись, взгляд и встречаюсь с его темными глазами. Андрей стоит посреди узкого короткого коридора, сложив руки на груди и привалившись плечом к зеркальной створке шкафа. Босиком, в одних домашних штанах. Уверен, не я первый слюну чуть с жвачкой вместе не глотаю, увидев его без футболки. Кажется, на его жестком прессе не так-то просто оставить засос. Андрей ни слова не говорит. Ни «Привет», ни «Заждался», но его взгляду достаточно опуститься на мой пуховик, и я его снимаю немедленно, прямо на пол бросая. Пытаюсь сбросить кеды, но зашнуровал слишком туго, а потому приходится нагнуться и разобраться вручную. Как-то неуклюже выходит. Под его пристальным взглядом — вдвойне. Выпрямляюсь, кеды сняв на пороге, делаю шаг навстречу и замираю. И что дальше? Позовешь меня или мне самому тебе на шею броситься?.. Все-таки подхожу ближе. Так близко становлюсь, что слышу его тихий протяжный выдох и, поднимая голову, вижу то, что не раз замечал до этого: левый глаз у Андрея темнее правого, каким бы ни было освещение. — Я покурил, — сознаюсь виноватым шепотом. — Я заметил, — произносит Андрей прохладно, и движения в мою сторону не делая. Пытаюсь привстать на цыпочках сам, но он отстраняется. Протягивает ладонь к моему рту, и я, догадавшись не сразу, осторожно выплевываю жвачку. Андрей уходит на кухню. Слышу шорох мусорного пакета, в который падает жвачка. Мучаясь нетерпением, весь становлюсь как провод, по которому бесперебойно бежит ток. Он возвращается. Не предлагает пройти в единственную комнату. К разобранной двуспальной кровати или стулу напротив письменного стола. — Снимай джинсы, — велит он. Дрожащими пальцами поддеваю пуговицу. Расстегиваю молнию. На глазах у него стягиваю узкие джинсы с бедер и переступаю через них, оставаясь в носках и трусах. — Трусики тоже. — Андрей смотрит мне в глаза. Ни один мускул на его лице не дергается. Скатываю резинку. Трусы падают к ногам. Андрей задирает мою футболку и разглядывает мой мягкий член. Спрашивает вкрадчиво с намеком на недоброе веселье: — Уже развлекся? Ну не мог же он догадаться тупо потому, что у меня не встал на него с порога. — Нет! — кипячусь, понимая, что скотина прав, и у меня стоял бы еще в лифте. Щеки пылают от вранья, сорванный голос выдает его и тем очевиднее: — Нет, я не… Андрей меня толкает к порогу между коридором и спальней. Заставляет, руки вытянув вверх, схватиться за притолоку с обеих сторон. Стою в проеме, грудью прижавшись к дверному косяку. Пальцы на ногах поджимаются, я еле дышу в ожидании и покусываю губы. Ну же. Накажи. Андрей придерживает меня одной рукой за плечо, а другой три раза, не жалея и вырывая из меня вскрик за вскриком, шлепает ладонью по голой заднице. Больно до дрожи в коленках. Стыдно, сладко. Кожу в месте ударов покалывает. — Врать нехорошо, зайка, — выговаривает хрипло, приближается и поглаживает меня по напряженным плечам. Стою, цепляясь за притолоку, и хнычу тихо сквозь зубы. — Пойдем. — Он касается губами вскользь моего затылка. — Отшлепаем тебя как следует. Андрей отступает в комнату. Садится на край кровати, расставив ноги, и похлопывает приглашающе по колену. Сглатываю острый ком в горле. Подхожу неуверенно, комкая край футболки в кулаке. Подсказок не требуется вроде. Но когда он, глядя на меня снизу вверх с легкими искорками в глазах, поглаживает меня по заднице ледяными пальцами, я откликаюсь незамедлительно. Поперек его коленей ложусь, одной рукой за край кровати цепляясь, чтобы не завалиться вперед и не поцеловаться с полом, а другой — в его ногу, на которую навалился грудью. Поза не охренеть какая приятная. Ерзаю, пытаясь подыскать положение, трусь мошонкой о его бедро, и теперь, отхватив этого нечаянно, балансирую на грани между неудобством и мягко накатывающим желанием. При мысли, какой вид ему открывается на мою оттопыренную задницу, в горле немеет. Андрей не спешит никуда. Проводит холодной ладонью по ягодицам, еще зудящим от недавних ударов. — Кто вел себя плохо? — спрашивает лениво, мимолетно касаясь бедер и поверх сжавшейся в предвкушении задницы возвращаясь к пояснице, чтобы задрать на мне футболку. Прикусываю нижнюю губу с внутренней стороны. Левое его колено под ребра давит, мешая вдохнуть как следует, о правое я трусь невольно на каждом неосторожном движении. Мычу что-то неразборчивое, в чем вроде можно угадать при желании «Я». — Не слушался, зная, что получит за это по попке. Нравится ходить выпоротым? — Нет, — вру шепотом, принимая правила игры. — Нравится ходить наказанным? — Нет, я больше не… От бедер и до загривка пробивает интенсивно жаром, когда Андрей замахивается и два раза шлепает меня: по левой сперва ягодице, потом — по правой. Дергаюсь и верчусь у него на коленях беспомощно. На глаза накатывают слезы. Вскрикиваю, когда его ладонь хлестко опускается еще несколько раз подряд на сжавшуюся задницу. Громко, звонко. Втягиваю живот и жмурюсь до цветных пятен на обратной стороне век. Из горла вместо крика вырывается задушенный между неплотно сомкнутых губ стон, переходящий в скулеж, и когда Андрей принимается пороть меня быстрее, разогревая кожу шлепок за шлепком, у меня встает. Дыхание Андрея становится поверхностным и резким. Чувствую в том, как напрягаются подо мной его бедра, что его происходящее возбудило не меньше. Не знаю, как он делает это. Как чередует больные удары с легкими, наискось, почти поглаживающими, именно так, как надо, что я на грани просто потому, что он меня охаживает ладонью, не позволяя увернуться ни от одного удара. У меня все в теле бьется в унисон с этой пульсацией. Вздрагиваю и обессиленно расслабляю задницу, когда ладонь Андрея наконец опускается в последний раз и мягко, вознаградив за принятое от и до наказание, растирает полыхающую кожу. — Тебе стыдно, зайка? — спрашивает он еле слышно срывающимся голосом. Киваю, прикусив губу. — Будешь просить прощения? — киваю снова, резво, и сердце ускоряет темп. Хочу. Безумно хочу сделать это. Андрей помогает мне слезть с его коленей. Не перестаю подрагивать, устраиваясь на кровати между его ног. Обнимаю его за пояс, ловя, как часто он дышит. Накрывает вязким маревом кайфа, когда он перебирает мои волосы, прижимая меня щекой к своему жесткому животу, позволяя поласкаться о него немного и переждать приступ головокружения. Чувствую, как остро его жалит ожидание. Как дико он хочет, чтобы я опустился ниже. Но Андрей не торопит меня. Гладит по волосам и лицу, не пуская нетерпение в слова. Опускаюсь, осторожно присев на пятки, сам, мучительно переживая его желание. Распутываю негнущимися пальцами шнурок домашних штанов, оттягиваю резинку и достаю его твердый член, чтобы тотчас обхватить крупную розовую головку губами. Андрей стонет низко, вцепляясь пальцами мне в волосы. Не до игр и дразнящих касаний языком. Он тянет меня ближе, заставляя взять глубже. Сосу ему прилежно, как самый послушный на свете мальчик. Позволяю потрахивать себя в рот в напористом, жестком темпе, от которого немеет челюсть и часть слюны, которую не успеваю сглатывать, течет по подбородку. Поднимаю робко глаза, и меня кроет снова. От того, какими глазами он смотрит в ответ. Бешеными просто, полными восхищения. Он становится больше у меня во рту, когда мы пересекаемся взглядами. — Ты пиздец красивый. Всегда… — тянет Андрей шепотом, поглаживая меня костяшками пальцев по плотно втянутым щекам, — но особенно… когда сосешь мой хуй. Хочу, чтобы он кончил мне в рот с этими словами. Но Андрей, вздрогнув крупно, тянет меня за волосы на затылке, заставляя отстраниться и выпустить член. Закрывает глаза на мгновение, запрокидывая голову, и в два глубоких вдоха, свободной рукой пережав стояк у основания, сбивает возбуждение, не позволяя ему достигнуть пика. — Андрей… — в горле мокро, под ребрами сердце заходится, как у марафонца. Задница гудит, и я чувствую, как из расслабленной после порки дырки подтекает смазка, с которой я растягивал себя в душе. Ловлю взгляд карих глаз, лениво устремленный вниз, и из меня вырывается просительное: — Пожалуйста… Он подхватывает меня под локоть и поднимает, затягивая к себе на колени. Обхватываю Андрея за шею руками и жадно целую в жесткие холодные губы, сталкивая наши языки в долгой борьбе. Вылизываю его рот, чувствую его улыбку и то, как позволяет мне верховодить поцелуем. То нежничать, то действовать жадно, приподнимаясь и стояком обтираясь о его живот. — Ты просто шелковый… — тянет Андрей мне в губы, — когда выпрашиваешь… Он обнимает меня за талию и рывком, повернувшись, опрокидывает на кровать. Распластанный на спине, лежу, не в силах пошевелиться без его помощи. Перед глазами в мутной пелене отрывистыми кадрами проносится, как Андрей снимает штаны. Как тянется к тумбочке. В его руке появляется флакон со смазкой, между указательным и средним он сжимает упаковку с презиком. Безбожно притягательный, когда растрепанный и мокрый от пота. Когда у него стоит, и когда взгляд его, как ни силится оторваться от изучения моего голого тела, не может вильнуть в сторону. Отползаю, ногой с трудом от матраса оттолкнувшись, выше к изголовью. Смотрю на тумбочку снова, чтобы убедиться, что резинок у нас достаточно, и вдруг вижу то, от чего у меня почему-то ребра щемит. У него на тумбочке нераспечатанный контейнер и жидкость для линз. Я не думал о том, что останусь. Не думал о том, как уломаю вахтершу пустить обратно. Я просто ехал потрахаться, просто побыть с ним — и неважно, на час, два или пять. Но я не думал, что мне разрешат до утра. — Зачем? — спрашиваю сдавленно, дождавшись, когда перехватит направление моего взгляда. — В них вроде вредно спать, нет? — Андрей надрывает упаковку и достает презик. Раскатывает по члену и, наклоняясь, взбивает подушку под моей головой. Упирается в матрас по обе стороны от нее, нависает надо мной и усмехается напряженно. — Уже надумал съебаться? — Нет… — шелестом, когда наклоняется, поцеловав под челюстью, где от засоса осталось только еле видное пятно. — Правильно, зайка, — говорит Андрей без прежнего напряжения, целуя настойчивее в шею и заставляя меня всего мурашками покрыться. Он разводит мои бедра, тяжело накрывает меня всем телом и прижимается стояком к моему сквозь латекс. — Неделю без моего члена прожил. Пора наверстать упущенное. Щелкает крышка флакона. Его влажные от смазки пальцы гладят меня липко по внутренней стороне бедер. Его губы выцеловывают мои плечи, ключицы и шею. Надломленное дыхание жжет по коже. Он так чертовски нежен, когда, растерев смазку, прижимает головку и водит неторопливо вверх-вниз по моей дырке. Сухой глоток режет по горлу. Сжимаю губы и морщусь слабо, когда пытается войти. Не могу. Расслабиться, принять. Мечтаю — и не могу. У меня давно не было. И никогда не было с ним. Я хочу, чтобы все прошло идеально, и нервничаю куда сильнее, чем с теми, под кого ложился, не собираясь их впечатлять. Андрей шепчет: — Пугливая дырочка… — прикусывает мою нижнюю губу и проводит по ней языком. Вспыхиваю смущенно, закрывая глаза, но его голос не позволяет забыться ни на секунду от крепнущего возбуждения: — Хочет, но не дается… — он гладит меня там пальцами. Целует в зажмуренные веки, в щеки и в губы. — Дём, расслабься… — в его голосе столько подавленной дрожи, что звучит он еще ниже обычного. В его голосе столько гребаного понимания, от чего меня жмет, — ты просто права морального… не имеешь думать, что не охуенен… Издаю короткий стон в поцелуе, который дарит. Мне так горячо. В груди, под его раскаленным телом, там, где он вновь прижимает головку и входит в меня, не встречая больше сопротивления. — Послушная зайка, — на выдохе произносит и замирает, оперевшись на локоть. Привыкает и дает привыкнуть мне. Смотрит темными глазами, наблюдая жадно, как хрипло дышу через рот, умирая от чувства наполненности. От того, что он во мне почти весь, и каждый его выдох, каждое крохотное движение навстречу меня уносит далеко от мыслей о том, насколько я под ним хорош. — Дём… — свободной рукой подхватывает мое бедро, задирая выше, и у меня сердце чуть из груди не выпрыгивает, когда он входит на всю длину, яйцами притираясь к моей заднице. — Можно? — Д-да… — вымаливаю, бездумно водя ладонями по его плечам. То вниз глядя, где тесно соприкасаются наши тела, то в его глаза. — Андрей, выеби… меня… Ноги судорогой сводит. Из меня вырывается гортанный стон, когда он наконец начинает двигаться. Впиваясь пальцами мне в бедро, он держит меня в открытой похабной позе, вынимая до самой головки и тотчас вставляя снова. Ритм, в котором он берет, становится жестче. Тяжелые яйца шлепают меня по заднице, я вспоминаю, как он порол меня, уложив к себе на колени, и теку, как сука, раскрываясь для него еще больше. — Ты у меня совсем мокрый, — шепчет Андрей жарко. Отпускает мое бедро, чтобы сжать, не сбиваясь с бешеного темпа, с которым долбит меня, мой член и провести большим пальцем по чувствительной головке. У меня в глазах столько слез от желания тотчас кончить ему в руку, что я чуть не смаргиваю их вместе с линзами. Мой отчаянный скулеж, когда Андрей не позволяет, пальцами надавив у основания, слышат, наверное, все жители соседних квартир. — Тише, зайка. Не так быстро. Он вытаскивает, чтобы развернуть меня и уложить на живот. Наваливается сверху и вставляет мне, покусывая в плечо, с таким нетерпением, будто крадет меня у самого себя. Подмахиваю ему, лицом уткнувшись в подушку, вскидываю задницу, послушно даваясь под член, и Андрей, вздрогнув крупно, будто не ожидал, что сожму его в себе, срывается на рокочущий стон. Он вбивает меня в матрас размашистыми тяжелыми толчками еще немного, а после, за плечо схватив, укладывает на бок и прижимается раскаленной грудью со спины. Трахает с откровенным наслаждением, задрав мою ногу и подглядывая за тем, как мой член шлепает меня по животу под полой насквозь мокрой футболки. От каждого моего стона и случайного вскрика его будто все крепче разматывает. Чувствую, как во мне вновь становится узко оттого, каким большим становится он. Андрей замедляется, позволяя мне перевести дыхание, откинув голову ему на плечо, и когда я прошу шепотом сделать со мной что-нибудь или убить, целует в край челюсти и быстро, грубо, до звезд в глазах и жара, полощущего легкие, доводит до новой порции слез. Кончаю на футболку, ему на руку, которой он накрывает мой член за секунду буквально до финиша. Он спускает чуть позже, прижимая меня крепко к груди, на сытом и плавном движении все до капли сливая в резинку. Мне кажется, у меня никогда больше не восстановится сердечный ритм. Андрей вынимает осторожно и укладывает меня на живот, а сам еще какое-то время сидит, отдышаться пытаясь, рядом, с полным презиком спермы. Не могу пошевелиться. Даже языком минут десять пошевелить не могу, чтобы что-то сказать. Только в голове бьется что-то едва оформленное, глупое и радостное, отчего губы тянутся в улыбку. Андрей снимает использованную резинку. Слышу, что он уходит, что вода шелестит в раковине. Когда возвращается, мне на задницу ложится теплое мокрое полотенце. Андрей обтирает меня между ног. Пытается стянуть с меня футболку, но забивает, когда мямлю, что мне и так неплохо. Матрас прогибается в его сторону, когда опускается рядом на спину. Смотрю на него из-за вздыбленной подушки, в которую упал щекой. На волосы, растрепавшиеся надо лбом. Красивый профиль. Вечно холодные губы. Какие надо губы. — А как я, — спрашиваю, после вечности тишины удивляясь звуку собственного сорванного в нулину хриплого голоса, — к первой паре без учебников попрусь?.. — Зайдем утром в общагу за твоим рюкзаком, — предлагает Андрей. И ухмыляется. Чему это? Не понял. — Чего? — спрашиваю с подозрением. — Дём, какая, нахуй, первая пара? — спрашивает он в свою очередь со смешком, повернув ко мне голову. — Ты покурить-то хоть сам дойдешь? — Так это сейчас, — бурчу, но думаю не о первой паре. А о том, что покурить он может меня и отнести, не обломится. — Угу. — фыркает Андрей, не переставая улыбаться. — Поднимайся. В душ и курить. А утром я поговорю с твоей менее сознательной версией. — Утром я скотина страшная, — обещаю мстительно. — Не терпится познакомиться. — Андрей шлепает меня слегка по заду. — Давай. Помоги мне тебя поднять.