—
9 мая 2023 г., 20:46
Солнце. Безжалостное. Испепеляющее… Его лучи обжигали кожу лица и кистей рук. Оно одно. Одно в океане голубого неба. Как и я среди нескончаемого песка мёртвой пустыни… Сухой ветер поднимал невыносимую жару ввысь, пропитывая ей мокрое от пота тело. Я – безумец, решивший уйти от преследования через Тотто́ри Сакю́… Ничего более не осталось. Совсем… Лишь моя отбрасываемая тень, как и моё чёрное кимоно. Каждый шаг в бесконечной поступи по дюнам проваливал гэта́ всё глубже в прожорливый песок… Закалённые духом и решимостью, мы жаждали быть сильнее… А после – таяние пылающих искр во тьме ночи. Мы дышали пеплом… Они пришли из ниоткуда…– по моему телу пробежались мурашки могильного холода, спасшего от жары на миг. – И повергли нас в трепет… Подобно ёка́и… Мерцающая раскалённая пыль попала в глаза, и я закрыл их, спасая взгляд от выжигающего света, желая лишь скорого освобождения от мук… Я – один, оставшийся на просторах чёрного сознания, всплывающего образами горящих домов, убитых друзей, моего даймё… Левая ладонь с силой ненависти сжала придерживаемые ножны. Их кровь должна быть откуплена или я уйду к ним. Сам… Веки медленно открылись и моим глазам вновь предстала застывшая во времени картина, разделённая на двое: жёлтый песок, словно образив точильного камня, выгрызал место под голубой краской неба. Солнце. Оно в зените. Если продолжить идти на юго-восток, то вскоре доберусь до побережья Сэто-На́йкай… Моё служение умерло вместе с господином, но мой долг – месть, запрещённая Сёгуном. Перед лицом смерти душа будет чиста не перед ним, а перед собой… Оставленные следы на песке выметались дующим ветром. В полном то́ккури булькала вода – ещё не пил, как шагнул на эти обречённые земли. Утерев со лба капли пота, я, наконец, взобрался на вершину крутого бархана и обернулся назад: тающий вдали песок растворялся в зелени леса. Спустившись с бархана, я более не увижу этих пейзажей, окончательно отрезав себе путь назад, предоставив себя самому и воле Богов. Ещё немного смотрел на цветущие дали, но зов сердца обернул голову вперёд. И я спустился. Песок забурился под одежду и пришлось отряхиваться. И я пошёл на юго-восток.
***
Солнце. Безжалостное. Испепеляющее… Красные лучи заката окрашивали песок в кровавый. Я смотрел на свои огрубевшие от песка руки и видел её, ощущал алые стекающие капли по моим огрубевшим пальцам, убегающими под чёрные рукава кимоно. Кровь врагов, пришедших в ту ночь. Они заслуживают. Я поднял голову с ладоней на вечерний горизонт: небо медленно сменяло краску на мягкий пурпурный. Этот цвет всегда напоминал о ней, о Мура́саки, о нежных прикосновениях к моей небритой щетине. Теперь это лишь воспоминания. Пока они живы, жива и она… Я шёл не останавливаясь, не сбиваясь с курса. В раздумьях день проходил намного быстрее. Изъедающие изнутри мысли о погоне сдували идею об отдыхе, как это делает здешний хлёсткий ветер, поднимая в воздух небольшие вихри песка, потроша локоны моих чёрных распущенных волос. Уверенность в действиях подавляла тлеющую в груди тревогу, что я потерялся на вечных дюнах отчаяния и сухости. В токкури осталась половина воды и она плещется не так задорно, как это было ранее. Моя левая ладонь будто прилипла к чёрному лакированному дереву, но я не хотел и на мгновение отпускать ножны. Держусь словно за свою жизнь… как в ту ночь… Я – оставшийся на пепелище. Капли крови убийцы стекали с моего лица. Рукав вытер лоб, но вместо окровавленной чёрной ткани увидел лишь мокрое место от пота. Нас разбили неожиданно – кто-то хотел покончить с кланом Тага́cи раз и навсегда. Враги. Кагэ́, побоявшиеся выйти на свет нашей доблести и чести. Они затмили тьмой наш свет. Почти… Их было больше и мне удалось уйти без серьёзных ран – собственные изрезанные доспехи теперь покоятся на дне. Символ нашего поражения. Нашего конца. И пусть отныне чёрный цвет кимоно и клинка символизирует, как его принятие… Через та́би ощущался раскалённый песок, но ступни давно привыкли к обжигающей боли. Вскоре солнце сядет и жар спадёт. Похолодает. Надеюсь не замёрзну. Постоянные перепады высот барханов старались выжимать из меня силы, заставляя взбираться то вверх, то спускаться вниз, но выносливость самурая не знает границ… Я – не самурай. Больше нет. Изгнанник и отшельник, потерявший цель… потерявший господина… “Ронин,” — проговорил я впервые за долгий срок безмолвия. Слово вонзилось в уши, разорвало барабанные перепонки в зловещей тишине пустыни, в завывании иссушающего ветра; укололо болью сердце и растерзало грудь в клочья. Я оглянулся на уходящее за высокий бархан алое солнце. Кровавый закат моего существования. А после рождение чёрной ночи принятия…***
Луна. Полная. Холодная. Она не одна – мерцающие звёзды сопровождают белый круг на чёрном небе. И я не один – со мной память о павших. Они дарят мне компанию и поддержку. Жёлтый песок превратился в белоснежное покрывало, подобно снегу, а надутые барханы остались сглаженными чёрными горами позади. Горизонт делился одной линией: не было изгибов. Лишь одна белая равнина и звёздное небо. Напряжённые ноги утопали в охладевшем песке, но я шёл. Воды осталось на донышке. Звёзды радостно подмигивали и указывали путь на юго-восток. Я не мог ошибаться. Я – правая рука даймё О́мо Тагаси, защищающая его сон, держащая рукоять катаны, карающая врагов… Но я ошибся – не сберёг господина… Теперь пожинаю плоды собственной ошибки, собственного промаха. И не будет покоя, пока я не исправлю её кровью врага. Либо своей… Вдалеке виднелись горы и зелёные леса. Скоро песок должен смениться твердью пустыря и высохших кустарников. Но ещё идти и идти. Чёрное кимоно смотрелось маленьким пятном на громадном поле побелевшего и остывшего песка. Ветер покорно стих и не метал ночной холод на белых просторах. Одеяния упорно пытались согреть тело и им это почти удавалось. Я уже не слышал, как под ногами шуршит песок. Я слышал лишь голоса тех, кто пал рядом со мной. Они взывали ко мне. Ночь вызволила их души в Мир живых. Вездесущие образы шли рядом, я видел их лица, но после они растворялись на глазах. Неужели я теряю контроль над рассудком? Нет. Пустыне не сломить закалённый дух воина. Им же хочу сказать, что буду биться до конца. Пусть знают, что я делаю это ради них. Ради себя. Пусть обретут покой в свершенной мести или в моей смерти. Боги – судьи… Я обернул голову назад и замер в оцепенении, узрев среди тающих образов то, что родило в моей груди тревогу: десять всадников, мчащих на лошадях по белоснежной равнине песка. “Кагэ,” — прошептал я в накатывающем волной, подобно цунами, страхе. Сердце болезненно кольнуло, не желая верить в происходящее. Они нагнали меня спустя две недели. Левая ладонь сжала ножны в приближающейся адреналиновой агонии. Кагэ скакали быстро, так, что песок поднимался за ними будто татцума́ки на водной глади океана. Я чувствовал, что не стоило доверять этому проходимцу Момо́то. Он и сдал меня… Мой взор посмотрел вперёд, в бесконечный простор – бежать некуда. Да и не надо. Бой сам настиг меня. Просил мести и вот она за спиной. Холодное дыхание смерти в затылок пробрало мурашками до пят. Вздохнув полную грудь воздуха, мои глаза обратились к небу, к миллионам бесчисленных звёзд. К белой луне. Веки закрылись сами собой, погрузив зрение во мрак. Я ощущал гулкое биение сердца по всему телу… Поднявшийся ветерок приласкал лицо, обросшее запущенной щетиной. Локоны длинных волос качнулись, тихо прошуршав. Внеземное спокойствие и хлад принятия неизбежного окатили меня гармонией с Миром живых. Поглощающий песок приятно укутывал ступни, развивающееся на ветру чёрное кимоно шелестело тканью. Напряжение в ногах растворилось блаженством. Я почувствовал, что пора. Пора дать бой. Медленно развернувшись всем телом к скачущим сино́би, левая рука приподняла ножны. Стоял ровно, не колеблясь, с гордо поднятым подбородком. От внезапных чувств в горле пересохло, будто влага испарилась вместе с теплом солнечной пустыни. Достав токкури, я открыл пробку и выпил оставшуюся на дне воду, после разжав пальцы, уронив сосуд на песок. Всадники приближались стремительно, до ушей начал доносится топот копыт. Я знал, что синоби – воины без чести, так что рассчитывать на дуэль не приходиться. В лучшем случае нападут все и сразу. В худшем – выстрелят из лука или дротика, не оставив и шанса. Утерев рукавом влажные от воды губы, я вновь вздохнул полной грудью и положил правую ладонь на чёрную рукоять катаны. Ждал их. Если мне уготовано пасть этой ночью, то я мирно склоню голову перед Судьбой. Но прежде обнажу свой клинок… Пальцы плотнее обхватили верёвочную рукоять, и рука очень мягко потянула за собой меч. Лезвие беззвучно вышло из деревянных ножен, и левая ладонь плавно присоединилась к правой, вместе уместившись на рукояти. Атаковать должен я. Руки плавно взвели меч к правому уху. Ласкающий звон металла убаюкивал. Сердце в груди звучало ровно и громко. Топот копыт становился громче, а силуэты больше. Кони белые, гнедые, чёрные. Всадники издали похожи на крестьян – это маскировка. Я стоял не колыхнувшись, словно статуя Великого Будды. Превратился в камень, чувствуя не только собственное тело, но и катану от рукояти до кончика лезвия. Спустя минуту синоби приблизились и начали замыкать меня в кольцо, поднимая песок столбом, будто хотели закрутить татцумаки. Они одеты просто: синие робы, кто-то в соломенной шляпе торговца, у кого-то за спиной рыбацкая корзина. Но одно их выдавало: каждый имел при себе трость, держа её наготове. Сикомидзу́э, скрытый клинок в полой трости. Кагэ кружились на своих лошадях вокруг меня, внимательно разглядывая без эмоций. Я знал, что это именно они, кто убил всех тех, кого мне довелось знать и любить. Но тогда они выглядели иначе. Мои глаза сосредоточенно бегали от одного лица к другому: бритая голова, узкие щёки; короткие волосы, толстые брови; бугристый нос и прищуренный взгляд. Все они выглядели просто и без запоминающихся признаков. — Раз я всё ещё жив, — крикнул я в грохочущей копытами тишине, — то выходите на честный бой! Кольцо начало потихоньку разрастаться, немного отдаляясь. Когда синоби остановили лошадей, я заметил, что они образовали круглую арену. Убийцы спрыгнули с коней, окружив меня со всех сторон. За спиной раздался спокойный, возрастной голос: — Ты забыл с кем имеешь дело… ронин. И вновь это слово отозвалось болью в сердце. Но нет. Я обернулся к говорившему, взглянув в его карие глаза. Бесшумные усмешки прозвучали в нависшей тишине. Кагэ спокойно обнажили свои клинки. Я вздохнул прохладным воздухом сказав ему металлическим спокойствием: — Это вы забыли. Я – самурай Хика́си Мадзумо́то, сын доблестного самурая Юки Мадзумото и правая рука Омо Тагаси… Мой долг – ваши смерти, — после этих слов ноги сорвали меня с места. Я полетел с мечом подобно разгульному горному ветру, подобно тому, как ястреб пикирует на добычу. Блеск луны отразился во взмахе катаны. Металлический лязг раздался в тишине и моё лезвие молниеносно ушло в следующий порыв. Рассекающий удар прорубил грудь говорившего. Кровь брызнула чёрным цветом на белый песок. Я мгновенно обернулся и парировал два сверкнувших луной клинка. Ловкий пируэт порезал их голени и Синоби упали на песок. Мои ноги сами шагнули вперёд, сохранив спину от рассекающего взмаха. Проворно развернувшись, я успел увидеть взгляд атаковавшего, прежде чем его голова полетела прочь. Кровь брызнула на моё лицо, и на мгновение я зажмурил глаза. Ладони чувствовали кончик меча, как часть единого тела, как стекали чёрные капли крови, как оно звенело. В этом движении моя катана отсекла голову, а после лязгнула о металл меча справа. Лезвие подвижно рассекло напавшему руку. Кагэ пережал артерию на предплечье и упал, стремительно окрашивая синие одеяния робы в багряный. Но вдруг пронзающая боль прошлась по всему моему телу. Глубокий вдох стал таким сладким, будто я и не дышал никогда. Пальцы в миг ослабели, всеми силами желая отпустить твёрдую хватку рукояти. В моих чёрных глазах отразилась вся небесная красота звёзд, луны и пурпурных туманностей… Мурасаки… Она такая красивая, ласковая, добрая… И вновь повторившаяся рассекающая боль взныла по всей моей груди. Подхвативший распущенные локоны волос ветер, так же растрепал разделённое надвое чёрное кимоно. Я чувствовал, что ноги подкашивались, но стоял. Выносливость самурая не знает границ… Из груди что-то вытащили и моё тело упало на колени, противясь всей моей воле. Это конец. Понимал это уходящим в небеса сознанием. Туда, где меня давно заждались, где мои друзья, господин, отец и любимая. Ощущал, что ладони чуть ли не выпустили меч. Под тяжестью я повалился на спину, представив закрывающимся незабываемый вид бесконечности мерцающего звёздами небосвода, уводящим разум к себе. Грубый песок стал мягче чем самая изысканная Императорская перина. На нём так и хотелось лежать и лежать… не вставая… наслаждаясь заслуженным отдыхом и покоем. Мой долг исчерпан, а душа свободна…
