О намеках и незабудках

       Красные чёрточки на календаре, неумолимо перекрывающие собой последние деньки мая, предзнаменовали скорый июнь и долгожданную отправку в деревню к дедушке с бабушкой. Буквально - отправку. К концу тяжёлого учебного года родители так выматывались из-за его нежелания учиться, так уставали бороться с тем, что их сын пропадал, и находить его в танцевальной студии на другом конце города, что, складывалось ощущение, готовы были отправить его к родителям отца даже почтой. И он, честно говоря, сложил бы себя в четыре раза, поехал бы посылкой, в любое время года, лишь бы не ждать очередного лета. Квартира казалась ему ничуть не лучше картонной коробки, со всех сторон обмотанной скотчем. Он был заточен в эту маленькую бетонную клетку с сотнями серых, как стены подвала, людей. Каждое помещение многоэтажки было для него ему отдельной камерой, в которую, почему-то, вечерами добровольно возвращался человек, собственноручно закрывая себя в ней на несколько оборотов ключа (а кто-то еще и на цепочку, чтобы наверняка).        Все это, конечно, было утрированно, но Минхо буквально сходил с ума. Всё время в городе ему было не так — не комфортно, не уютно. Его душа рвалась в деревню.       Там и небо будто бесконечно высокое, с легкими, тающе-сахарными облаками. По утрам на рассветах жёлтое, как цветочная пыльца. Днём – глубокое, голубое, будто весь небесный простор –огромная масса чистейшей воды, помещённой в стеклянный резервуар, не дающий всему этому мокрому великолепию в одночасье обрушиться на землю. А после, небо становилось полотном пьяного, но безумно талантливого художника-модерниста, который каждый вечер норовил открыть новую бутылку вина, разливая половину на холст, чтобы снова изобразить неповторимый, потрясающий воображение и разум закат, на снимки которого людям хотелось бы убивать стопки полароидов. И Минхо убивал.        Там и воздух был лёгким, чистым настолько, что складывалось ощущение, что им можно умыться. Ли часто задумывался о том, что ветер, рано утром проникающий в комнату через форточку, скорее лез обнимать его прозрачными руками, чем желал заморозить.       Там, в деревне, вообще всё воспринималось не таким ... Там был Джисон.       Минхо был тем самым подростком из кучи прочитанных в интернете небольших историй и "несерьезных", как любил говорить отец, книжек. Ли каждое лето приезжал из города, обязательно попадая в передряги с местными детьми (а с течением лет и молодёжью). Он ловил на себе косые взгляды из-за неприемлемо длинных для окружения волос, из-за сережки-крестика в ухе, проколотого хряща немного выше и цепочки, соединяющей сережку с этим самым крестиком.       И, конечно, по всем законам жанра у Минхо был друг. Джисон – на пару лет младше Ли, но разницы в возрасте совсем не ощущалось. Они познакомились еще детьми, заключая сделки купли-продажи в большой песочнице на площадке в центре небольшого дачного поселка. Лопатку, конечно, пришлось вернуть обратно, потому что бабушка Ли доходчиво объяснила маленькому авантюристу, что вещи на торт из песка не меняют. Но вот связь, образовавшаяся через уверенное мальчишеское рукопожатие (они не сомневались в гениальности своего договора), к Хану вместе с лопаткой возвращаться отказалась и повисла между ними крепкой нитью на долгие годы.       Этот мальчик с беличьими щечками, не ушедшими даже к семнадцати годам, был просто невероятным: утром они могли бегать в поле воровать кукурузу, возиться в грязи, чтобы прийти домой, как говорил Джисон: "Как самые отчаянные деревенские сорванцы, в полном единении с природой, с самыми ее закоулочками, с самыми низами", а вечером сидеть и обсуждать что-то из книг, хранившихся у дедушки на полках, умудряясь читать их где-то в перерывах между круглосуточными прогулками.       Хан стал для Минхо самым близким человеком. Они старались никогда не терять этой драгоценной связи: сначала были бесконечные переписки, звонки на домашние телефоны, а потом, когда технологии дошли до видеосвязи, Ли чуть с ума не сошел, пока смог накопить на хорошее устройство, которое поможет ему видеть его драгоценного Хани не только летом. Это становилось похоже на одержимость: гора совместных фотографий хранилась в отдельной полке его стола, а украдкой сделанные редкие одиночные фото парня – в далекой и тяжелой книжке на верхней полке. Лет в шестнадцать Минхо заметил, что особенно тяжелыми вечерами только и делал, что любовался профилем Джисона на фоне неба цвета розового шампанского, пока вслушивался в его голос в телефонной трубке. Становилось куда легче. Было ли это нормальным? Он не знал, не хотел думать и предпочитал плыть по течению.       Что-то теплое оживало внутри, словно бабочка нежными крыльями оглаживала легкие, когда Минхо вспоминал о Хане, когда слышал его немного измененный передачей аудио голос, когда наконец виделся с ним после долгих месяцев разлуки. Сначала Ли думал, что это их братская, платоническая связь, по крайней мере, надеялся на это. Но не потому что мог испугаться собственных чувств, нет – после он принял себя достаточно быстро. Он боялся, как на это мог отреагировать Джисон. Они, конечно, много странно шутили, из-за своих неоднозначных фраз порой ходили по какой-то невидимой грани, за которой царила неизвестность. В один момент Минхо казалось, что, если он сделает что-то не так, эта невидимая преграда рассыплется на мириады мелких кристаллов стекла, которые ранят их обоих. А в другой раз думалось, что вот сейчас он может выпалить все, что думает, что чувствует, что хочет сказать.       А что он мог ему сказать?       Что последние пару лет он приезжает в деревню только из-за его улыбки сердечком? Что из тысячи солнц он выберет то, которым греет его взгляд Джисона? Что вместо птиц он готов слушать болтовню и смех парня? Что ни один рассвет и закат не покорит его так, как тот, на который они будут смотреть вместе? Что с семнадцати лет, пока Хан Джисон смотрит на закаты, Ли Минхо смотрит на Хан Джисона? Да эта чудо-белка скорее развернется и убежит (потом, конечно, вернется, вспомнив про оставленный велосипед, зато уедет в два раза быстрее, чем в первый раз). Финал у мыслей Минхо всегда один – он останется в одиночестве и потеряет друга, который уже куда больше, чем друг.       Поэтому ему оставалось только молчать, глотать слова, которых становилось все больше и больше с каждым годом. Ком недосказанности в горле рос, как росла и потребность в Хане.       Но последняя весна выдалась тяжелой. Постоянные созвоны практически сошли на нет, они перекидывались парой-тройкой сообщений, а к маю и вовсе могли молчать по несколько дней. Минхо внутренне выл от недостатка общения, но понимал, что, может быть, Хан слишком занят в последние месяцы учебы… Или он просто устал от их общения? Эти мысли душили: не давали спать по ночам, мешали собирать чемодан на долгожданные три месяца лета, мучили голову в поезде, сливаясь с мерным стуком колес. Он не мог о нем не думать, не мог выбросить из головы его образ, когда смотрел на поля, на деревья, даже солнце напоминало ему о Джисоне. Это уже походило на одержимость, на зависимость, на болезнь, но Минхо знал, что единственный способ излечиться – снова окунуться в теплые дни, где рядом только природа и его Хани. Возможно, он не имел права называть его так даже в своей голове, но что поделать, когда так хотелось.       Поэтому первое, что он сделал в поезде – закрылся от всех, надев наушники, и, практически не вслушиваясь в музыку, погрузился в мысли о предстоящем лете. Будет ли оно таким же приятным, с нотками безумия, как все прошлые? В любом случае, Ли собирался позволять себе многое и даже больше, отпустить все на самотек и наслаждаться отдыхом и солнцем. Единственное, о чем он сразу же зарекся – ни на что не намекать. Минхо был не самым сильным человеком в этом деле, а Джисон все всегда воспринимал слишком буквально. Помнится, в пятнадцать лет, только приехав, он кинул чемодан дома и, едва поздоровавшись с бабушкой и дедушкой, убежал на встречу с Джисоном.       – Вот бы оказаться там, где деревья настолько огромные, что складывается впечатление, что они держат кронами небо. – мечтательно произнес Минхо.        – А облака цепляются за ветки и остаются на вершинах нежно-розовыми обрывками сахарной ваты, – поддержал Джисон, глядя на небольшой лесок.       – Как ты думаешь, сколько работников парка ломали бы себе что-нибудь, пока пытались достать здоровую вату с… – он задумался и прищурился. – С во-о-он той сосны? Мальчишка указал пальцем на самое высокое дерево сосенника.       – Чтобы сэкономить ложку сахара? – иронично заметил Ли.       – А даже пусть и ложку, - важно поднял палец вверх Джи. – Они знаешь какие алчные, эти продавцы ваты. У тебя кусочек упадет на дорогу, поднимут и не заметишь. – И давно ты ронял кусочек сладкой ваты на асфальт? – старший открыто над ним потешался, но у младшего, казалось, глаза загорелись еще сильнее. – Я, – он сделал значительную паузу, – никогда. Потому что я экономный.       – То, что ты сминаешь вату и закидываешь целым куском в рот, еще не значит, что ты экономишь ее. Возможно, время. – Минхо сделал вид, что задумался, хотя сам едва сдерживал смех.       – Вот. Видишь. Я просто спасаю ее от продавцов. Ли откинулся затылком на дерево, ощущая тепло уже нагретой солнцем коры.       –А все-таки хорошо бы… И чтобы трава выше макушки.       На самом деле Минхо намекал на то, что ему просто хотелось поваляться где-нибудь на поляне, в высокой траве и непременно в белой брендовой футболке, которую мама даже давать с собой не хотела (футболке эта затея не нравилась). Что сделал Джисон в ответ на этот намек? Потащил Ли в заросли камыша (на этом моменте футболка плакала по утерянной перспективе побывать на лугу). Вода, зелень, и вот, мокрые с ног до головы парни гордо сохнут на закатном солнце на крыльце дома Ли.       Минхо казалось, что он еще полжизни будет улыбаться, вспоминая этот случай. Теперь ему девятнадцать, а он по старой традиции смотрит на часы, размышляя о том, сколько сможет посидеть с бабушкой и дедушкой, прежде чем снова отправится к Джисону. Каждое второе июня проходило практически одинаково: поезд, родной маленький домик, брошенный чемодан, велосипед и встреча под статным развесистым дубом, стоящим недалеко от реки, ровно в три часа дня. Его крона уже больше десяти лет хранила их секреты, поэтому, следуя привычному расписанию, Минхо радостно крутил педали в сторону заветного места.       Хана под деревом не оказалось, хотя он обычно приходил куда раньше Минхо. Привычно приставив велосипед к стволу, он сел в тени густой и уже набравшей силу листвы. Когда Ли открыл глаза, понял, что задремал. Циферблат на телефоне показывал половину четвертого, а Джисона все не было. Непонятная тревога подкатила к горлу, но парень постарался ее унять, привычным жестом смахивая блокировку и собираясь полистать соцсети, пока друг где-то задерживался. Он же задерживался, верно? Он же не…       С разочарованием Минхо смотрел в еле проглядываемую из-за солнца картинку на экране, не понимая, что расстроило его больше: то, что там мелькал вечно крутящийся значок загрузки, напоминая, что связи здесь минус пять палочек и телефон можно в целом выбросить в реку, или ощущение брошенности? Снова отогнав тяжелые мысли, Минхо прикрыл глаза.       Вспомнилось, как в двенадцать он просто сказал, что если бы у него был котенок, он был бы самым счастливым на свете. Каково было удивление бабушки, когда на следующее утро Хан заявился к ним с маленьким рыжим комочком (а про удивление мамы, которая узнала, что рыжий уже-не-комочек переезжает в город, лучше вообще молчать). Снова прямое восприятие Ханом буквально восхитило и рассмешило одновременно. Зато Суни уже семь лет счастливо жил в городской квартире, немного разбавляя ее духоту и серость своим великолепным окрасом.       Секунды шли, сливаясь в минуты, те сливались в десятки. С каждой новой коалицией минут песочные часы отчаяния Минхо все наполнялись.       Джисон раньше вечно таскал за собой скейт, хотя кататься на нем было мало где: они подавляющее большинство времени были там, где асфальтом и не пахнет, но парень непреклонно брал с собой эту доску с колесиками и обнимал её, пока пробирался через очередные заросли. Порой Минхо ловил себя на мыслях о том, что хочет обнимать Хана так же, как он свой скейтборд.        Он грустно посмотрел в небо, которое они когда-то делили с Джисоном, обвел взглядом мощные ветви дуба, которые когда-то были их совместными убежищем от дождя, взглянул на часы, которые показывали уже больше четырех, как услышал… Велосипедный звонок и знакомый счастливый крик:       –Хён! Что-то внутри оборвалось: часы разочарования не выдержали звука родного голоса и с грохотом упали с подставки сомнений, разбивая стеклянный корпус обиды на тысячи кусочков.       –Хани, ты… – велосипед упал на землю, жалобно звякнув, когда его порывисто обняли.       Вот такой он был, Хан Джисон – открытый, эмоциональный, все как обычно. Разве что стал еще выше, и голос еще заметнее опустился.       – Я… - Джи замялся, вытаскивая из-за спины небольшой букетик нежных незабудок. – В общем, я, оно, он, я… Это тебе, – он очень неловко переминался с ноги на ногу, после закусил щеку изнутри и нервно взъерошил свои волосы. – Это может выглядеть странно, но, ты меня конечно не пойми неправильно, но если… Но если правильно поймешь, то понимай. И, я в общем, ты просто поменял аватарку, а я тут подумал, и в общем вот… –он сбивался, запинался и, казалось, был готов провалиться сквозь землю от стыда.        В это время Минхо неверяще рассматривал парня перед собой: все те же любимые щеки, уже успевшая выгореть на солнце макушка, светящиеся взволнованные глаза. Вот он – перед ним, действительно пришел. Потому что если бы Хани не явился, Минхо, как настоящий взрослый человек… Задохнулся бы ночью от рыданий в подушку.       Аватарка. Вечером прошлого дня Ли сменил фото в соцсетях на котика в незабудках, потому что тот был невероятно похож на Суни. Он посылал намек на встречу с этими неземными цветами судьбе, а перехватил эти флюиды снова Хан. Может, он и был его судьбой?       – Но, если тебе не нравится, или если тебя смущает, я могу забрать, без проблем, – Джисон уже запыхался тараторить, казалось, вдохнув в первый раз за эту долгую минуту.       Он было собрался уже или снова заговорить, или, наконец, выхватить букетик из рук Хёна, но тот прервал его внезапными порывистыми объятиями.       – Все хорошо, Хани, – Джисон заметно расслабился в его руках. – Мне очень нравятся эти цветы.       Он не умеет намекать, но он так любит незабудки.       – Я просто пока за ними ездил, понял, что жутко опаздываю, а потом еще и ма сказала соседке по пути кое-что завезти. А та как давай про тебя расспрашивать, а я и так жутко к тебе опаздывал и, собственно, – он замер. – Собственно вот. Опоздал.       – Не опоздал, – тихо проговорил Минхо. – Я думал, что ты не придешь. Что ты… Забыл меня? Или заставил себя забыть. Знаешь ты для меня бо… – он запнулся. – Ты очень важная часть моей жизни, Хани, я бы не пережил.       Он не умеет намекать, но он так любит Хана Джисона.       – Я? Забыть тебя? – усмехнулся Джи и затих.       Кажется, в этот момент оба почувствовали, насколько эти объятия другие для них. Сон ли это был? Не понятно. Но Минхо ясно чувствовал, как та самая прозрачная преграда рушится, тихо осыпаясь к их ногам.       – Хочешь, я буду носить тебе незабудки каждый день, чтобы ты точно мне поверил? – Хан заглянул ему в глаза.       Хан Джисон слишком прямолинеен, чтобы намекать, и слишком смущен, чтобы говорить прямо, но он так чертовски влюблен в Ли Минхо.       – Хочу.