Принцип работы.

Аптекарь привез его в место, которое пахло не кровью, а тоской и пылью отчуждённого пространства — новостройка на окраине, где стены ещё не впитали в себя человеческое тепло, только запах штукатурки, пластика и одиночества, густого, как сироп. Квартира-студия, лишённая даже намёка на личность: голый белый потолок, холодный ламинат, матовое окно, за которым угадывалось безликое небо предрассветного часа. Чонгука, вернее, то, что от него осталось, втащили под мышки и бросили на раскладушку, застеленную жёсткой тканью, пахнущей складом. Боль была уже не острой — она стала фоновым гулом вселенной, тотальным и всепоглощающим, как шум в ушах после близкого разрыва. Его сознание плавало где-то между липкой трясиной беспамятства и лезвием бодрствования, затупленным до состояния тупой железяки. Он слышал, как хлопнула дверь, щёлкнул замок, и наступила тишина, такая густая, что в ней звенело. Он просто лежал, глядя в белизну потолка, и чувствовал, как тело, эта предательская масса из мяса и сломанных костей, медленно, против его воли, проваливается в бездну, тяжёлую и ватную, как погребальный саван. Его разбудил не звук, а изменение атмосферного давления — скрип ключа в замке, приглушённые шаги по ламинату. Он не открыл глаза сразу, лишь пальцы правой руки, словно сами по себе, нащупали холодную рукоять ножа, приклеенную скотчем к ножке раскладушки. Потом он приоткрыл веки, и в щелевидном мире, затянутом пеленой боли, увидел знакомый силуэт — не призрака, не врага, а Намджуна. Тот стоял в нескольких шагах, смотрел на него, и его лицо, обычно собранное в маску расчётливого цинизма, было искажено чем-то другим. Не страхом. Чем-то более примитивным и сырым. — Нахуй ты туда полез, долбаёб, кусок бестолкового дерьма, — голос Джуна сорвался с первых же слов, не крик, а сдавленный, хриплый выдох, в котором ярость билась в одной клетке с чем-то похожим на отчаяние. — В общественном месте, с дырой в боку, на четырёх человек полез? Ты совсем ебнулся? Ты думал, ты кто, сука, терминатор, которого починят в сервисе? Чонгук медленно, с хрустом позвонков, повернул голову. Движение отдалось огненным спазмом в повреждённых рёбрах. Он сгрёб в лёгкие воздуха, пахнущего пылью и своим же собственным потом, сдобренным железным привкусом крови. — Те двое… из их карманов, — его голос звучал как скрип ржавой пилы по дереву, — выпали пачки с твоими фотками. И распечатки переговоров… где они предлагали твоим шакалам из подсобки по пять тысяч долларов за моё местоположение. И твоё. На всякий случай… я заткнул все дырки. Всех, кто мог знать. Теперь… твои шакалы будут только гадать, куда делись их товарищи по стойке. Он замолчал, переводя дух. Каждый вдох был маленьким подвигом. Джун замер. Ярость на его лице не исчезла, но в глазах промелькнула искра ледяного, профессионального интереса, пробившегося сквозь эмоции. — Люди Тэхёна, — не спросил, а констатировал Джун, его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — Значит, мальчик… он делает успехи. Не просто ищет тебя. Он вышел на мою сеть. — Он не знает, что нас двое, — прошипел Чонгук, пытаясь приподняться на локте и сдавленно кряхтя от неудачи. — Не знает имён. Знает только мою рожу. И что я… — он искал слово, и на его запёкшихся губах появилось что-то вроде кривой, кровавой усмешки, — «идеальное оружие». Так он, блядь, думает. А ещё он понял… что заказчиком на его папашу был ты. Потому что ты один из немногих ублюдков, кто знал, где тот сгниёт. И смог достать номер палаты. Он не глуп, твой блондинчик. Умнее, чем кажется. И дохуя настойчивее. Намджун отвернулся, подошёл к окну, будто ища в сером рассвете ответы. Его спина, обычно прямая и уверенная, сейчас была напряжена, плечи подняты. Он думал. Думал с той же безжалостной скоростью, с которой когда-то стирал финансовые следы. — Среди слухов, — тихо, больше себе, сказал он, — и в старых записях отца… он мог наткнуться на историю четырёхлетней давности. Про то, как некий наёмник вытащил одного бухгалтера из переделки с кувалдами. Возможно, именно тогда, по его мнению, и завязалась наша… связь. Значит, через меня он попытается выйти на тебя. Логично. Чёртово логично. Он обернулся, и его взгляд снова упал на Чонгука, но теперь в нём не было ярости. Была усталость, глубокая, как шахта, и что-то ещё — та самая тревожная забота, которая так бесила Чонгука своей ненужностью. — Ёб твою мать, Гук, — выдохнул Джун, подходя ближе и садясь на корточки рядом с раскладушкой, так что их лица оказались на одном уровне. — Смотреть на тебя сейчас — всё равно что смотреть на кусок сырого фарша, который кто-то забыл дожёвывать. Ты полез на них с раной, из которой, я уверен, до сих пор сочится всякая хуйня, в общественное место, где могли быть камеры, свидетели, что угодно! Ты мог просто истечь кровью в какой-нибудь помойке, как бродячая собака! — А что, — Чонгук прикрыл глаза, его голос стал тише, но не мягче, — надо было ждать, пока они купят кого-то из твоих и приведут этого ублюдка прямо сюда? Или к тебе домой? Я сделал что должен. Зачистил поле. Твоё недовольство, Намджун, идёт лесом нахуй. У меня голова раскалывается, и я хочу спать, а не слушать твоё нытьё. Но Джун не отступал. Его забота проявлялась не в ласковых словах, а в грубых, почти насильственных действиях. Он встал, потянулся к рюкзаку, который принёс с собой, и вытащил оттуда не деньги, а упаковки со стерильными бинтами, шприцы, ампулы с антибиотиками, обезболивающее — целый арсенал полевого врача. — Молчи и не дёргайся, а то привяжу, сука, — проворчал он, без церемоний стаскивая с Чонгука пропитанную кровью и потом куртку, а потом и изорванную футболку. Его пальцы, те самые, что виртуозно танцевали по клавиатуре, теперь неуклюже, но настойчиво ощупывали старые повязки, проверяли рану на боку — аккуратную, но глубокую дыру, из которой сочилась сукровица. Он обработал её антисептиком, жёстко, не щадя, вызвав у Чонгука сдавленный стон, который тот тут же подавил, впившись зубами в нижнюю губу. — Смотри, какой герой, — сквозь зубы цедил Джун, накладывая свежую повязку с давящей прокладкой. — Раненый зверь, блядь. Раненый идиот. Следующий раз, прежде чем лезть на рожон, вспоминай, что ты не один. Что есть я, и мне потом разгребать последствия твоего ебланизма. — Ты мне не нянька, — прохрипел Чонгук, но уже без прежней силы. Слабость и боль брали своё, и сквозь раздражение пробивалось тупое, животное понимание: этот человек, этот нервный, матерящийся ублюдок, был здесь. Рисковал. Заботился. И это было… странно. Непривычно. Как будто в его мире, где всё было расставлено по полочкам — угроза, цель, деньги, выживание, — появилась новая, нечитаемая переменная. — Нянька, блять, — передразнил его Джун, вводя обезболивающее в мышцу плеча. — Я твой страховой полис, кретин. И я хочу, чтобы мой полис был в рабочем состоянии. Поэтому слушай сюда и запоминай раз и нахуй навсегда. План действий теперь такой: ты лежишь. Ты не двигаешься. Ты ешь то, что я принесу, и пьёшь таблетки. Ты приходишь в норму настолько, чтобы не развалиться на части при первом же чихе. И только после этого, и ни минутой раньше, мы будем обсуждать следующий шаг. Это не предложение. Это условие. Моё, блять, железное условие. Понял? Чонгук открыл глаза. Обсидиановые осколки, затуманенные болью и лекарствами, уставились на Джуна. В них не было покорности. Было изучение. Попытка понять мотивы этого внезапного диктата. — А если не послушаюсь? — тихо спросил он, почти шёпотом. Джун наклонился ближе. Его дыхание пахло кофе и сигаретами, а в глазах горел холодный, неоспоримый огонь. — Тогда я, сука, лично приколочу тебя к этой раскладушке и буду вливать в тебя бульон через трубку, пока ты не покроешься мхом. Я вложил в тебя слишком много, чтобы ты сдох из-за собственного упрямства. Ты — моя инвестиция. И я не собираюсь её списывать. Теперь спи, ублюдок. Выглядишь хуже, чем дерьмо после праздника. Он отодвинулся, потушил верхний свет, оставив только тусклую настольную лампу в углу. Тень от его фигуры легла на стену, огромная и незыблемая. Чонгук смотрел на эту тень, чувствуя, как обезболивающее начинает растекаться по венам тёплой, тяжёлой волной, смывая остроту боли и унося сознание в тёмные воды. И перед тем как окончательно провалиться, в его затуманенной голове мелькнула мысль, чуждая и тревожная: «Мой… Он сказал «мой». Как вещь. Но… не только как вещь». А где-то далеко, в своей стерильной вселенной, другой человек, Ким Тэхён, в это самое время сжимал в пальцах единственную чёткую фотографию Чонгука, снятую камерой наблюдения, и его светлые глаза горели не яростью, а лихорадочным, всепоглощающим желанием. Не убить. Завладеть. Заменить того, кто сейчас сидел в полутьме и сторожил сон раненого хищника. Игра втроём только начиналась, и ставки в ней были уже не просто жизнями, а душами, вернее, тем, что от них осталось.