Нарушение тишины

Первый раз, когда Тигнари задумывается о наличии у него всех возможностей выпуститься экстерном, выглядит примерно так: Его рука слишком вплотную и слишком низко для общественных рамок приличия. Его язык занят чужими губами. Его тело — всё, целиком — млеет до готовности, которой в следующую секунду суждено разбиться в падении с обрыва. Потому что вместо следующего поцелуя, жадного и мокрого, его встречает сухая ладонь. Хорошая альтернатива — Тигнари нежно любит Сайно от макушки шакальего шлема до вечно обожжённых пяток, — но не то, на что он рассчитывал. — Нари, — тихо, по слогам говорит Сайно, — нет. Тигнари приходится открыть глаза, собрать в радужке всю свою досаду и превратить её в вызов. Проклятье, зудит в голове, как всегда. — Чисто технически… — он собирает мысли на глубоком вдохе, потому что держать их в узде, когда генерал махаматра позволяет вжать себя в стену прямо в студенческом крыле, в углу, куда никто не заглядывает, невероятно тяжело. — В данный конкретный момент я не студент. Видишь? Я не в форме, я не на лекции. У меня выходной. Тигнари чуть отстраняется: велика вероятность, что Сайно, которому Тигнари пять минут назад при встрече не дал сказать и слова, просто не заметил. Де-юре Сайно здесь с инспекцией, кто-то с Ртавахиста (это Тигнари успел усвоить между поцелуями) опять заглянул в научной работе слишком далеко. Но де-факто каждый его визит в личную жизнь студентов — это в первую очередь визит в личную жизнь Тигнари. Тигнари косит взгляд на свою ладонь, которая всё ещё кончиками пальцев гладит выступающий абрис косых мышц Сайно. Возможно, уточняет он мысленно, в слишком личную жизнь. — Я тебе уже говорил… — начинает Сайно смиренно, но эту песню Тигнари слышал сотню раз. Он раздражённо машет ушами: — У меня предпоследний курс. Я совершеннолетний. Три научные работы в год, одобрение от мудреца Амурты, приглашение в преподавательский состав — я могу самостоятельно вести курсы по всем дисциплинам, но не могу с тобой?.. «Переспать», на вкус Тигнари, звучит грубовато. Зато хорошо обрисовывает суть — потому что Сайно позволяет ему что угодно, но… не это. И это проблема. Проблема зудит и печёт, но вовсе не потому что Тигнари от одного запаха Сайно — въедливые песчинки и что-то кофейное — сносит крышу. А потому что Тигнари и без того кажется, что генерал махаматра не положил на него глаз, а готовит почву для какой-нибудь отвратительной шутки. И в один день Тигнари проснётся — а это обернётся новой проверкой на его голову, проверкой нервов на прочность, по всей видимости. Сайно перехватывает его ладонь за самые костяшки запястья. Подносит к губам. — Что ж, чисто технически — я сейчас генерал махаматра. При исполнении. — Ты всегда при исполнении, — бурчит Тигнари в сторону, — очень удобная отговорка. — Моя работа обязывает меня следовать закону. Всегда. Я готов подождать до твоего выпуска, если это не будет выглядеть как совращение. Тигнари мимолётно морщится. «Совращение» — тоже слишком грубое слово, особенно если брать в контексте. А контекст говорит, что совращает тут вовсе не Сайно. На язык так и просится: «Мне учиться ещё два года, может, за это время ты получишь в распоряжение кого-то более доступного», — но Тигнари удерживает это при себе. Колкости и провокации с Сайно тоже не работают, вообще ничего — не работает. Упрямый и несгибаемый генерал махаматра. Среди всех людей в Сумеру Тигнари угораздило влюбиться в самого принципиального. — Чудно, — вздыхает он. — Отлично. Значит, выбираешь мучить нас обоих. Лихорадочный блеск в глазах Сайно, обычно беспристрастных, и то, что Тигнари успел ухватить ладонью, выдают, что мучается здесь в первую очередь даже не он. Тигнари ведь не слепой, он чувствует и сбитый сердечный ритм, и быстрое дыхание, и жар кожи. Сайно хочется — просто нельзя. — Эй, — Сайно ловит отворот его лица бережным касанием по углу челюсти, поворачивает к себе, — я ведь тоже выпускался из Академии. Это быстро заканчивается. Тигнари кивает — больше от нежелания спорить, чем от понимания услышанного. Но слово цепляется за ум, вызывает странный зуд по кончикам пальцев. Вот тогда мысль, полноценная мысль на грани абсурда, и приходит. И Тигнари улыбается: — Знаешь, ты прав, — смазанный поцелуй по губам в знак прощания, Сайно непонимающе хмурится. — Что ж, не смею больше отвлекать генерала махаматру от его важных дел. Увидимся! Тигнари скрывается в лабиринте коридоров, чтобы добраться до своей комнаты и уже там, запершись и спрятавшись от изобличающего взгляда, рассмеяться в пустоту. Действительно, Сайно. Время в Академии быстро заканчивается, и Тигнари в силах ускорить этот процесс. Если быть с собой честным, мысль о том, что скорее бы, появилась уже давно. Тигнари откровенно тяжело даётся жизнь в городе, постоянный шум давит на уши, а сам факт окончания Академии… что ж, это скорее приятный бонус, чем реальное подспорье. Всё, что Тигнари нужно, он уже получил: обточил типично учёный склад ума, разнообразил жизнь познаниями в медицине, провёл непростительно много времени, копаясь в земле. Амурта взращивает идеалистов, которые без ума от всего, что дышит и растёт, а Тигнари пришёл в неё уже таким. Он прекрасно знает, что ещё два года не дадут ему ничего принципиально нового. Только это — а не желание наконец доломать Сайно с его принципами — заставляет его озаботиться вопросом всерьёз. Поэтому со следующего дня Тигнари начинает операцию под названием «Выпуститься как можно быстрее». Наставник не особенно доволен, когда Тигнари стучится в его кабинет с лавиной вопросов — скорее всего, он рассчитывал ещё два года готовить почву будущему преподавателю, а получил лисицу с горящими пятками. Но конкретики Тигнари всё же добивается: если он готов взяться за выпускную работу в этом году и сдавать экзамены наравне со старшекурсниками, его репутация и отличный табель сделают половину работы за него. Что ж, один год вместо двух. Всё ещё не вопрос недели, но Тигнари не отличается особым оптимизмом, его устраивает. Его персональная пытка в лице Сайно, который охраняет свою святость лучше тигра с добычей, продолжается нерегулярно, но с завидным постоянством. Тигнари знает, что для студента, который был в шаге от ареста, ему с виновником этого ареста и так позволяется слишком много — вечера наедине, прогулки, откровенные разговоры, откровенные поцелуи, наконец. Как же так вышло — это загадка для них обоих, но Сайно слишком легко втёк в жизнь Тигнари, чтобы от него отказываться. Тигнари уже знает, что его костёр вместо лёгких — это вещь, которая с отказами считаться не будет. Либо Сайно его, окончательно и бесповоротно, либо… разбитое сердце и тотальное одиночество, наверное. Воспринимать Сайно как часть собственного мира становится естественно. И оттого вдвойне обидно, что у этой части недостаёт куска. У Тигнари была масса возможностей сказать Сайно, что он выйдет из стен Академии раньше планируемого. У Сайно — масса возможностей узнать об этом самому. Но либо они играют в двустороннюю глухоту, либо кого-то ждёт приятный сюрприз. Вторая мысль Тигнари нравится больше — ему в принципе нравится удивлять, нравится брать свой лёгкий ритм жизни и окунать в него Сайно с головой. Сайно… что ж, генерал махаматра — не та должность, на которой получается наслаждаться каждым днём. В те редкие моменты, когда у Сайно получается вырваться на свободу, Тигнари его учит. В остальное время он учится сам. Программа выпускного года не кажется ему чем-то преувеличенно заумным, но времени определённо требует. С итоговой работой сложнее: у Тигнари ещё не было на неё чётких планов, а наставник до сих пор не верит, что он всерьёз. Иногда кажется, что если Сайно узнает про саму концепцию, то тоже посчитает за шутку. В конце концов, не может ведь Тигнари… только ради него… Ещё как может. С сотней других аргументов, которые помогут себя оправдать. В противовес тому, что Сайно заявлял с абсолютной уверенностью, этот год издевается над Тигнари одним своим существованием. Он тянется нарочито медленно, он кажется невкусным леденцом, внутри которого должна быть фруктовая начинка, стоит только добраться. Тигнари неожиданно для себя обнаруживает, что поцелуи за углами и мимолётные касания на внеплановых встречах в коридорах Академии — это теперь прерогатива не только Сайно. Его свободное время ужимается до пары вдохов грудью в неделю, и если он действительно хочет закончить Академию в этом году… — Что ты сказал? Тигнари виновато моргает, Сайно дёргает капюшон пониже. Роль задника для его досады играет глухая стена между ларьками с фруктами на Большом базаре: Тигнари как-то не спрашивал, что он здесь делает, а теперь, когда понимает, что с ним разговаривают, становится интересно. — Что у тебя круги под глазами, — послушно указывает Сайно по новой. — И что при большом желании безвозмездную помощь студентам можно привязать к хищению мудрости. Назови мне имена, и я разберусь. Тигнари моргает снова, быстрее и куда более удивлённо. Тут же просыпается виноватый укол: какими словами сказать Сайно, что, раз, ни с кем не надо разбираться и, два, что Тигнари всего-навсего готовится к защите выпускного проекта? Который ему положено защищать через год? — А разве это, — говорит Тигнари вместо, — не считается злоупотреблением служебным положением? Сайно пфыкает в сторону: — Нет. А вот твои круги под глазами уже выходят за допустимую квоту для студентов, — Тигнари не успевает даже поморщиться: ну, сколько можно, он и сам в курсе, что пока ещё студент. — И если я вернусь, а всё стало ещё хуже… — Откуда вернёшься? — Из пустыни, — Сайно обретает вид человека, который говорил про это две минуты назад. Тигнари, кажется, был где-то слишком глубоко в пятой главе своей выпускной работы, чтобы уловить, и тут же становится в сто раз более стыдно. — Экспедиция на пару месяцев, если всё пойдёт по плану. Тигнари пытается улыбнуться, потому что с такими новостями обнадёживающие улыбки — это необходимость, но вместо этого ловит себя за лёгкую тоску. Пара месяцев, значит. Через пару месяцев Тигнари уже отправит форму Академии в утиль, и ему… на самом деле ему безумно хотелось увидеть лицо Сайно, когда его пригласят на сцену для вручения диплома. — Что ж, — Тигнари снова говорит не то, что думает, — мне как раз хватит времени подготовить тебе сюрприз. Он щурится слишком подозрительно, чтобы Сайно с его встроенным индикатором лжи не заметил подвоха. В разговорах с ним есть одно большое «но»: с некоторых пор Тигнари позволяется больше, чем преступникам на допросах. Его хвост выдаст ложь за него, а Сайно знает, что ложь у Тигнари больше походит на плутовство. Вроде: «Видишь ли, в этом году лесной дозор предлагает мне стажировку, а в следующем мест может и не быть. Ты не единственная причина выпуститься экстерном, как такое можно подумать?» И только поэтому Сайно позволяет ему с собой играть. Во всех, думает Тигнари, отмечая острое желание поймать точку пульса на его челюсти губами, чёртовых смыслах. — Ты добыл мне ту эксклюзивную карту с напылением? — тянет Сайно скептически. Тигнари с улыбкой качает головой. — Жаль. Других идей у меня нет. — Скудная у тебя фантазия, генерал. Наверное, Тигнари выдаёт быстрый мазок языком по губам. Или провокационный взгляд ниже пояса. Или прянувшие уши, которые лучше других частей тела справляются с выражением желания. Так или иначе — продолжать разговор в тесном проулке для них явно небезопасно. И Сайно, вот бы чёрт побрал его профессиональную интуицию, это видит. — Тем лучше, — он прокашливается, делает шаг назад. Тигнари провожает мутным взглядом блеск золота на его шее. — Если я догадаюсь, пропадёт весь смысл сюрприза. — Это приятный сюрприз, не волнуйся, — подбадривает Тигнари. Ещё шаг. Тигнари не выдерживает — обнимает напоследок, проходится губами по скуле. Шепчет в самое ухо: — Возвращайся побыстрее. Терпеть городской шум без твоих шуток не так весело. — Я буду как бумеранг, — так, нет, подождите. — Ты же понял? Бумеранги всегда возвращаются, так что… — Нет, я передумал. Чем быстрее ты уйдёшь, тем лучше. Губы Сайно изгибаются обидой, но глаза блестят, выдавая веселье. Как же он такой отличается от своей будничной версии, суровой и беспощадной… и как же легко Тигнари упасть в этот контраст, мечтая, чтобы в один прекрасный день он стёр его в порошок и избавил от необходимости дышать. Сайно уходит, теряясь в силуэтах торговцев, а Тигнари остаётся в проулке — стоять и накручивать волосы на палец в попытке поймать свою последнюю целую мысль. Но лезет только рассеянное: какие же длинные у меня волосы. Интересно, что скажет Сайно, если их отрезать?..

//

Разумеется, за день до церемонии выпуска прийти в кабинет матр и максимально вежливо спросить, где носит просветлённого генерала махаматру, — не самая лучшая из идей. Так что Тигнари этого не делает. Но тоска неудавшегося розыгрыша режет по рёбрам самой настоящей обидой. Теперь Тигнари почти понимает, как, должно быть, в голове у Сайно выглядит ожидаемая реакция на собственные шутки: яркий свет, фанфары и ковровая дорожка. Только Сайно получает в ответ сморщенный лоб и тяжёлые вздохи, а Тигнари… Тигнари выпускную церемонию без виновника торжества. Это так странно. В его возрасте, наверное, даже опасно — прикипать всеми мыслями к одному-единственному человеку, бросать ему под ноги сердце, душу и право распоряжаться этим как угодно. В конце концов, не будь Сайно, Тигнари бы как-то дотерпел и лишний год, и бесполезные знания, и шумный город. А тут он впервые задумывается, сколько в его решении было здравости, а сколько — желания. К счастью или к сожалению, Академия позади, думать сутки напролёт без особого повода больше не придётся. Выпускная церемония — мероприятие пышное, напитки здесь подают неплохие, и на втором или третьем бокале Тигнари уже не думает. Какая уже разница? Что сделано — то сделано, а место в лесном патруле и правда нашлось невероятно удачно. Правда, из города в Гандхарву придётся сняться в ближайшую неделю. И если кое-кто не поторопится с возвращением, сюрприз из приятного быстро станет близким к жестокому. Тигнари из машинального желания хоть чем-то себя занять берёт четвёртый бокал. На этой стадии грызёт уже не обидой, а самой настоящей тревогой: что если он уедет, а Сайно вернётся в город и не найдёт его в Академии? Что он подумает в первую очередь — похищение, убийство, дистанционное желание прекратить отношения? Как им держать связь, когда Тигнари окажется в Гандхарве? Как часто сам Сайно сможет к нему наведываться и как часто Тигнари, по кончики ушей во взрослой жизни, сможет выкраивать время? Кажется, это типичный страх самостоятельности. Очень, думает Тигнари, сжимая бокал, вовремя. Шум в главном зале — навязчиво громкая музыка и бесконечный поток разговоров, с ним или просто рядом — начинает доканывать до головной боли. Тигнари и здесь не ловит особых проблесков мысли: хватает бокал и, протискиваясь сквозь матр по периметру, скрывается в коридорах. Ему хочется в место потише и без особых изысков, чтобы дать звону в ушах раствориться. Тигнари даже не удивляется, когда находит себя на пороге дома Даэны: поздним вечером здесь по дальним углам зашиваются самые упёртые студенты, и ни у кого не хватает бестактности, чтобы нарушить библиотечную тишину. В самый раз. Он устраивается с бокалом прямо за одним из столов и под тусклой свечой, без единой мысли разглядывает чью-то недавнюю головную боль. Стопка книг с характерными названиями — «Понятие логики в языке рун» и «Исследование аль-ахмарской письменности раннего периода», Хараватат. Если бы мудрецы Академии позволяли, Тигнари прихватил бы с собой отсюда пару книг. Интересно, есть ли в Гандхарве собственные справочники по тропической флоре и фауне, или всю работу придётся делать с нуля?.. За бессвязным потоком догадок Тигнари не сразу понимает, что нерушимую тишину дома Даэны что-то нарушает. Слабое дребезжание лифта — кто-то поднимается с уровня кабинетов матр. Тигнари на всякий случай прячет бокал за книги: он уверен, что выпускникам сегодня позволено чуть больше положенного, но рисковать даже с генералом махаматрой в близком круге знакомств лучше не… Шаг с платформы, шорох плаща, запах песка и кофе. …не стоит. Тигнари поднимается навстречу так быстро, что бокал едва не хоронит пузырьками библиотечную собственность. Этот силуэт он узнает не то что при единственной свече — в полной темноте, с закрытыми глазами, по одному лишь биению сердца и родной-болезненной частоте вдохов. — Сайно? Тот ловит его взгляд издалека — разумеется, не может не. За эти пару месяцев ни капли не изменился, разве что пьяное сознание Тигнари дорисовывает ему больше выразительности в черты, в которые он влюбился. И волосы кажутся мягким серебром, и обветренные морщинки у глаз превращаются в улыбчивые, и сама улыбка — становится ещё одним огоньком свечи в молчаливом доме Даэны. — Вернулся!.. Тигнари не идёт навстречу лишь потому, что Сайно прикладывает палец к губам и манит за собой. Через секунду нерешительного колебания — прихватить бокал и подвергнуться допросу от матры сейчас или оставить какому-нибудь другому везунчику на потом — Тигнари цепляет ножку и бредёт за тенью плаща. Вдоль стеллажей, по периметру лифта, направо, вперёд — Сайно пропадает за углом шкафа, а когда Тигнари шагает в темноту следом, его целуют. У Сайно хорошо получается жить контрастами. Допрашивать, а потом шутить, угрожать, а потом улыбаться, рвать в клочья, а потом этими же руками бережно придерживать за плечи и без единого звука, одними губами доносить: «Я соскучился». Тигнари тает всегда и без шансов, этот раз — не исключение. Тёплая волна мурашек по хвосту шепчет: «Я тоже соскучился». Но вслух он говорит: — Это моё любимое место, как ты узнал? Острое зрение, подарок эволюции, помогает вспороть темноту. Книжный стеллаж до самого потолка, одинокий стол, стык углов и створчатое окно с видом на торговые улицы — здесь, всегда думал Тигнари, можно надёжно укрыться от посторонних глаз. В доме Даэны запрещено появляться по ночам, но если прийти загодя и приглушить свечу, когда Хранитель Книг выгоняет упорных студентов… сокровища ночной библиотеки были полностью в его распоряжении. Сайно явно читает всё это по одному сварливому огоньку в глазах. Потому что усмехается: — Не только твоё, — совсем уж складно. — Скажу даже больше: у студентов с фантазией есть укромные места поинтереснее. Тигнари — он безудержно пьян, помните? — кажется, что в словах плавает какой-то зыбкий похабный подтекст, но серьёзный взгляд Сайно ломает смешок на корню. Не зная, что вообще отвечать, чтобы подтекста не получилось уже у него, Тигнари растерянно протягивает бокал: — Будешь?.. Никто и никогда, он уверен, независимо от степени безрассудства и количества выпитого, не будет стоять в тёмном углу дома Даэны и пытаться споить генерала махаматру. И, очевидно, Тигнари всё-таки не исключение: Сайно мягко отводит руку с бокалом, излишне мягко спрашивает: — Ты стащил его с церемонии? Какой матра это упустил? — Никакой. Это мой собственный, законный, — пока в глазах Сайно разливается непонимание, Тигнари осознаёт, что упустил момент, к которому готовился весь год. Но поделиться наконец чешется у основания хвоста, и он радостно продолжает: — Итоговая работа на высший балл, представляешь? А экзамены — я тебе клянусь, Сайно, так, как пугают ими на Амурте, не пугают нигде, но это было даже легче, чем я себе… ты слушаешь? Судя по пустому взгляду мимо — не слушает. Или не верит. Тигнари щекочет Сайно хвостом по ногам, и тот оживает только ради вопроса невпопад: — Сколько меня не было? — Два месяца и четыре дня, — Тигнари хмурится. Отсутствие яркого света, фанфар и ковровой дорожки откровенно ставит его в тупик. — А что такое? — У меня из жизни не пропал целый год? Ты?.. — Я выпускник, — улыбкой подтверждает Тигнари. Кончики ушей трепещут от гордости, а вот дурацкая форма Академии начинает казаться шуткой. Обидно, что кроме как бокалом ему нечем подкрепить свои слова — хоть бы праздничные береты выдавали или пускали золотую вышивку по подолу… Балахон, в котором Тигнари вручили диплом, концептом и фасоном ничуть не отличается от балахона, в котором он три года собирал споры плесенников по всем болотам Авидьи. К счастью, ненормальную правду он сообщает тому единственному, кто знает, когда Тигнари лжёт. И Сайно: — Экстерном?.. — эту правду как будто не принимает даже со знанием. Тигнари снова гордо кивает, Сайно снова теряется. — Ты не сказал мне ни слова. Конечно, не сказал, глупый, это был сюрприз. В том, чтобы не сказать, его ключевая суть. — Я был… не уверен, что получится. Вот и та часть, где Тигнари положено демонстрировать свои оправдания одно за другим — про надоевший шум, про достаточность знаний, про место в лесном патруле, наконец. Но четвёртый бокал, который Тигнари под этим взглядом вот-вот осушит одним глотком, подсказывает ужасную пьяную правду: кого ты стараешься обмануть, финальным стимулом послужило вовсе не это. — Был не уверен, — уточняет Сайно тоном, по которому невозможно прочитать эмоцию. Что-то недоверчивое, но лёгкое, будто он… если не знать его слишком хорошо — будто вот-вот рассмеётся. А потом, не успевает Тигнари кивнуть, на его лицо опускаются ладони, и Сайно всё-таки улыбается: — С твоим послужным списком? С твоими знаниями? С тем, как Академия за тебя держится? Надо же. Мне казалось, ты о своих талантах более высокого мнения. — Так и есть. Я просто… Новый поцелуй крадёт слова с губ. Тигнари очень старается не отдаваться ему целиком, не превращать теплоту в настоящий жар и не перешагивать эту грань — но, проклятье, это уже далеко за пределами его контроля. Он упивается вкусом сухих губ, пока лёгкие не затребуют своё, пока Сайно не отрывается сам для проникновенного: — Ты блестящий учёный, Нари. Конечно, у тебя получилось. Между ними повисает тишина — та самая уютная, интимная тишина, когда столько всего можно сказать вслух, но важнее кажется просто молчать. Тигнари стоило бы рассказать про Гандхарву, поделиться планами и надеждами, получить в ответ больше этого уверенного блеска в глазах — видят Архонты, ничто не действует на него лучше, чем Сайно, который готов его поддерживать. Но Тигнари не делает ничего, разве что глаза прикрывает, чтобы тело острее ловило ладони в своих волосах и россыпь мурашек по коже от горячего дыхания. И думает. Думает, что Сайно сделает, если сейчас просто… — Иди сюда. Тигнари подталкивает его за собой к столу, отпивает из бокала, усаживается прямо рядом с подсвечником. Работать за этим столом было приятно: долгие ночи под дребезжащим огоньком свечи, пока в окно заглядывает луна, а дом Даэны спит. По таким ночам, тихим и мирным, Тигнари будет скучать. И желание провести эту последнюю ночь здесь, рядом с Сайно, кажется Тигнари до нелепого поэтичным. По губам скользит расслабленная улыбка, хочется опустить голову на плечо и просто сидеть. Вдыхать запах, наслаждаться пальцами в мехе хвоста, говорить ни о чём — можно даже без разговоров, достаточно только чувствовать. Тигнари всегда достаточно. И никогда — достаточно с головой. — Нам необязательно оставаться здесь, — предлагает Сайно мягко. Он себя на столе чувствует не особенно уютно — наверное, титул сказывается. — Можем прогуляться по городу, отпраздновать. Или подняться к храму, оттуда хороший вид. Ранняя луна щедро рассыпает по его волосам серебристые блики. Отсюда, думает Тигнари, тоже хороший вид, Сайно просто не представляет, насколько. — Не боишься, что скажут люди? — поддевает Тигнари усмешкой. — Генерал махаматра и вчерашний студент, служебное положение, пересуды?.. — Вчерашний студент. Тигнари усмехается снова. Да уж. Знакомое недоверие в глазах напротив — можно понять, Тигнари сам ещё не верит. В момент, когда он поставил точку в списке источников выпускной работы, что-то большое и важное действительно закончилось. А что-то не менее большое и не менее важное — только-только началось. Например… — Что ж, для протокола — это сказал ты, а не я. Ладонь Тигнари у Сайно на колене сжимается чуть крепче. Глаза в глаза, не оставляя пространства для домыслов — каждый раз, когда Тигнари начинает игру в «забери побольше, прежде чем тебя остановит железный отказ», его раздирает учёное любопытство. Как далеко он способен зайти, прежде чем Сайно решит, что этого достаточно? Где грань между грубым поцелуем, когда затылок вжат в стену, а горлу не хватает воздуха, и откровенной ладонью под чужой одеждой? Что ему нужно сделать, чтобы сломать принципы Сайно окончательно? Тигнари ведёт выше. Медленно. Изучающе. Под подушечками пальцев проносится лёгкая дрожь, Сайно выдыхает ему в губы тихое: — Нари… — и вместо положенного «нет» Тигнари слышит совершенно другое. Слышит: — Только ради этого? Трезвый Тигнари остановился бы сам. Вероятно, покраснел бы и отвёл глаза — он ведь всегда так делает, когда собирается не просто увиливать, а нагло врать в лицо человеку, изобличающему ложь на раз. Но Тигнари, в котором говорят четыре бокала и откровенное желание, на стыд уже неспособен. — Не только, — пожимает плечами свободно. — Трёх лет более чем достаточно, чтобы понять, что мне с мнением Академии насчёт распространения знаний немного не по пути. — Мы это уже… — К тому же я тяжело переношу городской шум, — продолжает Тигнари обыденно, идя по заготовленному списку, пока его пальцы продолжают вычерчивать на чужом бедре спирали, — а в лесном патруле удачно освободилось место для стажировки. Если бы я выпускался как все — кто знает? Как ты мог подумать, что у меня настолько низкие цели? Я же учёный, я рассматриваю перспективы со всех плоскостей. На языке вертится: «А в данный момент горизонтальная плоскость представляется мне весьма заманчивой», — но Тигнари давит этот кошмар скромной улыбкой. Это тоже не он, это четыре бокала и пагубное влияние шуток Сайно. — Значит, лесной патруль. Сайно тоже старается звучать обыденно — как в их обычном разговоре, на расстоянии культурного метра друг от друга. Выдаёт лёгкая дрожь, выдаёт скачущая тональность. Нужно иметь либо музыкальный слух, либо кристально чёткое понимание его характера, чтобы заметить разницу. Тигнари понимает. Улыбается, когда пальцы цепляют мантию в складки и утаскивают по колену — вверх, обнажая кожу. Голос Сайно на такой ничтожной провокации теряет ещё пару нот уверенности: — Нари… — Назови мне, — перебивает Тигнари строго, — ровно одну достойную причину остановиться. Твоя предыдущая не работает — не с сегодняшнего дня, никогда больше. Назови причину, в которую я поверю, и я действительно остановлюсь. Сайно кладёт свою ладонь поверх, но не сжимает — просто собирает с кожи тепло. Он явно пытается думать, и у него явно плохо получается. — У меня есть только рациональные. Но ты, — выразительный взгляд по бокалу, — вряд ли их послушаешь. Тигнари ныряет ладонью под отворот мантии. От череды прикосновений к животу, к груди, к точке, где за костями наращивает темп сердцебиение, его ведёт головокружением, и губы сами оставляют в уголке рта Сайно лёгкий поцелуй. Это невыносимо, это нелогично и неправильно — в конце концов, Тигнари с трудом, но понимает, что в средоточии всей мудрости Сумеру эту самую мудрость не стоит игнорировать. Но, Архонты. Нарушать правила можно не только для того, чтобы вовремя сдать проект в даршан. — Я сегодня, — напоминает Тигнари, — окончил чёртову Академию. Клянусь, Сайно, на одну эту ночь между моими обязанностями в дурацкой взрослой жизни я хочу перестать думать рационально. Пауза сомнения в глазах Сайно кажется целой вечностью. А потом он высвобождает свои ладони — но в мгновение, когда Тигнари думает, что они схватят его за плечи и остановят сами, он лишь поддевает пряжку мантии под горлом и позволяет ей опасть к плечам. — С утра, — говорит он тихо, — я буду вынужден сам себя арестовать. Сдаётся. И когда Тигнари наконец приникает к углу его челюсти, жадно отслеживая губами кровоток, Сайно его не останавливает. Подхватывает за талию, тянет на себя — Тигнари оказывается у него на коленях, ошалелый и взбудораженный, не до конца веря, что это действительно происходит. Что Сайно позволяет ему. — Ты не при исполнении, — указывает Тигнари лихорадочным шёпотом, — а я больше не студент. По ногам бегут прохладные мурашки: Сайно чертит ладонями путь под грубым хлопком, цепляется за бёдра, вынуждает Тигнари приникнуть ещё ближе. Всё сплетается в один тугой комок прикосновений и эмоций, где губам не нужен воздух, а телу — свобода. Утопленный в крепкой хватке, Тигнари спускается поцелуями ниже по шее, кусает за острую косточку в плече, упивается каждым звуком, который Сайно дарит ему на грани выдержки. Быстрые выдохи, гулкое сердцебиение, шорох одежды и скрип стола, когда Тигнари приподнимается, чтобы задрать чёртову форму повыше. Он ёрзает в откровенном нетерпении, ладонями чувствуя напряжение мышц, ягодицами — напряжение в паху. Больше года ловить искорки от любого неосторожного прикосновения, а теперь получить карт-бланш на полноценный взрыв — Тигнари не врал, на рациональное здесь просто не остаётся места. Хочется больше, хочется рвать голос и прятать стоны в обветренных губах, хочется вытащить сердце из грудной клетки и вручить Сайно, потому что Тигнари не знает, что ещё с ним таким делать. Когда каждая клеточка тела требует Сайно прямо сейчас и навсегда. — Тише, — шепчет Сайно, стоит Тигнари задохнуться особенно ярко от хватки на голых ягодицах, — нас могут услышать. В доме Даэны среди ночи? Разве что поздние студенты, которые настолько преданы знаниям, что не обратят внимания на слишком громкие вздохи за стеллажами. Тигнари знает, ещё вчера он был в их числе. — И что они скажут генералу махаматре? Пусть занимаются своими делами. Сайно усмехается краешком губ. Он всё ещё может возразить, прекратить, обрубить Тигнари в шаге от желаемого — видят Архонты, ему достаточно силы воли и, что ж, трезвости. Но то, что он этого не делает… Тигнари предпочитает гипотезу, что не одного его всё это время плавило до потери рассудка. Что не он один чётко знает, чего хочет. — Начинаю думать, — шепчет Сайно в поцелуй, — что ты просто пользуешься моими привилегиями. — А я начинаю думать, что ты морочишь мне голову. Взгляд Сайно вспыхивает вызовом: что ж, я докажу тебе, что ты неправ. Тигнари вмиг теряет твёрдую опору под коленями, его подхватывают под ягодицы, мажут губами по скуле. Сайно меняет их местами, нависает сверху, и теперь Тигнари затылком чувствует холодок стекла — который, впрочем, ни капли не помогает протрезветь. Напротив, в серебрящихся тенях луны лицо Сайно становится в тысячу раз красивее. И Тигнари обнимает его за плечи, скрещёнными лодыжками тянет на себя, упиваясь одним тем фактом, что всё это — прямо сейчас — действительно происходит. — У вас, генерал, — бормочет Тигнари в прострации, — хорошее чувство момента. Бёдра сводит дрожью предвкушения, ягодицы тяжело упираются в дерево. Луна очерчивает чужую усмешку: Сайно, Тигнари знает, нравится слышать щедро сдобренный вкрадчивостью титул. Только с ним он как будто становится не бременем ответственности, а откровенной лестью. — Хватит уже, — губы обжигает шёпотком: Сайно склоняется ниже, вдавливает в стол, — ты и так добился, чего хотел, — и после излишне мучительной паузы: — Пожалуйста, скажи, что у тебя есть с собой… хоть что-то. Тигнари щурится: лицо на грани виноватого, будто Сайно извиняется, что ничего из этого не планировал. Тигнари не может его винить, но и удержаться от улыбки тоже тяжело. Он-то планировал. — Держи, — Тигнари нашаривает в необъятных карманах флакон масла для хвоста, не удерживается ещё и от вкрадчивого: — И, Сайно… не надо нежничать. Я знаю, как будет. Сайно целует его в лоб, долго и проникновенно. — Это я сам решу. Шорох подола по бёдрам и прохлада прикосновения заставляют плотно зажмуриться. Тигнари дышит сильно и шумно: его кидают в костёр и доводят до исступления даже не физические ощущения, а то, что прячется за ними. Деликатность, танцующая по острию неприкрытого желания, реакция на язык его тела, взгляды и поцелуи. Знал бы Тигнари, что когда-нибудь, через пару месяцев осторожных переглядок и типичного недоверия, он будет готов вручить Сайно всего себя в подарочной упаковке… Проклятье, как одна неосторожная влюблённость меняет взгляд на мир. Сайно щедро растирает масло между ягодиц, касаниями как будто дразнит — но рябь судорожных вдохов по кадыку выдаёт его простоту с головой. Боится навредить, боится действовать опрометчиво и наспех. Его затопленная долгом нежность — наверное, главная причина, по которой Тигнари, прижатый спиной к стеклу, не чувствует ничего, кроме отчаянного возбуждения. — Я не падисара, Сайно, — напоминает шёпотом в плечо, — я не сломаюсь от лёгкого ветерка. Просто сделай это. Сайно тихо хмыкает. Его тело, он весь, напряжённый и горящий беспрерывной вспышкой, заставляет Тигнари плыть жаром не хуже вина. — Ты всегда напоминал мне сумерскую розу, — делится Сайно вдруг. — Видно только цветок, шипы колют позже. — Ты же в курсе, что у сумерской розы нет ши- Архонты!.. Тигнари вскидывается: непривычность ощущений заставляет вскинуться, и ему немедленно зажимают рот. Сайно оставляет на собственной ладони лёгкий поцелуй, лбом прикасается ко лбу, пока его ладонь где-то под складками чёртовой выпускной мантии… — Тише, — шепчет Сайно, — иначе мне и правда придётся остановиться. Тигнари плотно прижимает уши к голове. Вспыхивают щёки. Наверное, проходит целая вечность, прежде чем и сознание, и тело принимают новую реальность — ту, в которой Сайно растягивает его в полутьме и тишине дома Даэны, распластав по столу, как бабочку по стеклу. Тигнари мелко всхлипывает в ладонь, кивает на тихое: — Всё хорошо? — и его губам снова дают свободу, которую Тигнари тратит на судорожные вздохи. Где-то там, внизу, тело продолжает подводить его мимолётными вспышками боли. — Тебе лучше лечь. Будет удобнее. Лечь. Да, наверное, звучит разумно — пусть Тигнари сейчас не особенно разбирает, что разумно, а что нет. Сайно подхватывает его за бёдра, бережно помогая сползти по столу ближе к краю. Разводит ноги в стороны, целует колено — в самую чашечку, отвлекая от массирующих движений внизу. Затуманенным сознанием Тигнари успевает трижды проклясть своё острое зрение, потому что лицо Сайно — лицо, с которым он обычно читает ложь преступников на допросе, а не состояние одной чересчур самоуверенной пустынной лисицы — оставляет от тела один щемящий узел нежности и возбуждения. Сайно внимательный. Осторожный. Контролирующий. Боль уходит постепенно, как затихает тропический дождь, приглушённая его чуткостью — Тигнари начинает ловить дрожь по бёдрам, осознанное желание податься навстречу медленному ритму толчков. Ему всё ещё не хватает, недостаёт Сайно целиком, но даже так, одной деликатной откровенностью… это больше, чем Сайно ему позволял. Намного больше. — Иди сюда, — сдавленно просит Тигнари, утягивая лодыжками на себя, пряча пальцы в волосах, — хочу чувствовать тебя. Полностью. Сайно склоняется, упирается ладонью в стол. Губы — в ничтожном сантиметре от губ Тигнари, один на двоих воздух и сердцебиение в унисон. — Не так, — шепчет Сайно низко, — я представлял первый раз с тобой. Самообладания Тигнари хватает на быструю улыбку: — А я не так представлял себе весь этот год. Просто… пожалуйста. Не хочу ждать ещё вечность. Сайно сомневается: видно по взгляду, видно по тяжёлому выдоху с губ. Сколько же у него выдержки, сколько уверенности в теле, если он контролирует себя… вот так просто? Тигнари с одного неосторожного поцелуя сходит с ума, а Сайно даже в таком положении способен держать себя в руках — как, почему и где этому научиться? Но одного прикосновения губами к плечу хватает, чтобы понять: негде учиться. Хвалёная выдержка Сайно — вдребезги, слишком глубоким, слишком сильным выходит поцелуй, от которого наверняка останется след. Так Сайно не целовал его никогда, просто не позволял себе. И Тигнари шепчет ему на грани рассудка: — Давай. Пожалуйста. Он пытается насадиться бёдрами на последний толчок, а затем тело отзывается на неожиданную пустоту тихим стоном по губам. Сайно подтягивает его за талию, просит: — Перевернись. Тигнари слушается без единой мысли в голове. Хвост распрямляется, щекоча Сайно по подбородку, его влажные ладони проходятся по бёдрам, снова задирая форму к талии. Холодок скрадывает кожу, но затем Сайно прижимается вплотную, вынуждая Тигнари утопить лицо в сгибе разом ослабевших локтей. О Архонты. — Уверен, что… — Уверен, — едва не шипит Тигнари. Новый поцелуй приходится в загривок, Сайно вжимает его в столешницу, щекоткой вдоль уха советует: — Тогда держи голос при себе. И в момент, когда Тигнари думает, что сейчас проснётся от чувства падения, Сайно медленно толкается внутрь. Тело пронзает судорогой — но не боли, а сплошного удовольствия, анестетиком действующего на пожар в лёгких. Тигнари прячет эту судорогу в отвороте головы, отпускает на выдохе, который самому себе кажется громче взрыва. Бёдра слабеют, и Сайно подхватывает его за талию, вынуждая приподняться. — Всё нормально? Нет, хочет сказать Тигнари, ты не делаешь со мной ничего нормального. — Да, — выдыхает вместо этого жалкую ложь. Сайно кивает — кивок чудится в том, как низко он склоняется над Тигнари, слепо прячет лицо в его волосы, пальцы — в мех хвоста. Он заполняет Тигнари полностью, одним плавным толчком, который растягивается в целую вечность, останавливается, давая привыкнуть. Осторожный, заботливый, его. — Ещё, — просит Тигнари крохами той части тела, которая ещё способна контролировать голос. И Сайно — Сайно слушается снова. Он берёт плавный ритм, деликатный, будто со слишком сильного толчка Тигнари пойдёт трещинами и разлетится на куски стекла прямо в его руках. Пальцы зарываются в хвост, гладят, перемежая краткую пустоту внутри с заполненностью снаружи. Его много, он в каждой клеточке тела, которой Тигнари продолжает цепляться за мир вокруг — дыхание по коже, поцелуи по плечам, размеренная забота, которая топит в себе без надежды когда-либо ещё посмотреть на Сайно… как раньше. Он всегда аккуратный, всегда тактичный, всегда не хочет ранить — конечно, знает Тигнари, в Сайно живёт слишком много одиночества. Если отдать ему всего себя, он сделает что угодно, чтобы не потерять эту хрупкую связь. А то, что между ними — есть сейчас и было всегда — не хрупкое. Оно прочнее всех фундаментальных знаний Тигнари об устройстве мира. Ради того, чтобы в этой прочности убедиться, стоило немного подождать и пойти на жертвы. Тигнари давит с губ тихий стон, пряча его в пальцах, сам себе зажимая рот, лишь бы не выдать. Сердце колотится как бешеное, но не разобрать, что его заставляет — ускорившийся темп, уколы адреналина, сама картина, сам факт происходящего или… …или то, как ладонь Сайно проникает между складками одежды и лёгкими прикосновениями дразнит его член. — Тише, — напоминает он низко, — раз уж решил соблазнять меня здесь, считайся с последствиями. Тигнари борется с желанием впиться зубами прямо в руку, чтобы не подать голос снова. Сайно обхватывает его член, ведёт кулаком вверх одновременно с глубоким толчком — пытается найти темп, от которого у Тигнари в глазах уже мелькают вспышки. Ему, даже пьяному, это тоже перестаёт казаться хорошей идеей. Это не стыдно — просто… с Сайно хочется рвать голос до хрипа, а не топить его укусами и прятать лицо. Упущенная возможность, которую Тигнари обязательно наверстает. Пока что он может лишь придыханием сообщить: — Это твоя вина. Ты… — новый толчок, новое движение кулаком вниз, к основанию, Тигнари теряет мысль. — Ты делаешь со мной… Он не может договорить: не хватает воздуха, его крадёт сбивчивый стон. Сайно снова накрывает его рот ладонью — Тигнари сам подаётся назад, прогибается в спине, позволяя оттянуть голову вверх. Глаза без признака фокуса находят луну за окном, и все слова вылетают из головы. — За нарушение тишины в доме Даэны, — вкрадчиво сообщает Сайно на ухо, — у меня есть все полномочия тебя арестовать. Мы ведь оба этого не хотим. Тигнари бросает беспомощный взгляд за плечо: яркие белые лучи рассыпаются по волосам Сайно, играют в глубине тёмной радужки. Ему безумно идёт танцевать по грани строгости, ему идёт превращать Тигнари в комок спутанного сознания и крошить до углей. И Тигнари честно и прямо сказал бы об этом, если бы его рот был свободен. Но получается лишь приглушённо застонать в ладонь, когда Сайно снова подаётся бёдрами вперёд. Затекающие ноги стреляют иглами, каждый толчок — удовольствием, превращаясь в тот самый, когда кажется, что тело уже не выдержит. Тигнари дрожит, крупно и жарко, жмурится в отчаянии, царапает ладонями дерево — что угодно, лишь бы не подать голос, лишь бы не нарушать условия, в которые сам себя загнал. «Быстрее, — мелькает в голове обрывками, — ещё быстрее, только не останавливайся…» Стоны рвутся наружу и теряются в ладони. Тигнари чувствует — сначала где-то далеко, на периферии всех остальных ощущений, а потом уверенной волной по телу — чувствует, что сейчас, на новом толчке, его сломает окончательно. Но ломает его на быстром поцелуе по изгибу шеи и на ощущении, как кожу слабо царапают клыки. Остатками восприятия Тигнари кажется, что этот стон выходит особенно громким — таким, что даже за ладонью эхо должно раствориться в коридорах Академии. Спину изгибает лучной тетивой, под веками пляшут пятна — и Тигнари кончает Сайно в кулак. Тело продолжает встряхивать вспышка за вспышкой: Сайно вбивается быстрыми, глубокими толчками, шепчет что-то на ухо, но за звоном в голове голос превращается в кисель. Его собственный оргазм выходит почувствовать лишь тогда, когда ладонь прижимается к лицу сильнее, а поцелуй действительно переходит в укус — Сайно замирает внутри, стачивает голос зубами и отпускает. Совсем. Тигнари падает грудью на стол, получая наконец возможность вдохнуть ртом воздух и собрать по кусочкам окружающий мир. Дерево столешницы, луна, недопитый бокал с вином, собственные подрагивающие пальцы и горячая пульсация по всему телу. И бешеная, болезненная влюблённость, с которой Тигнари нужно дотронуться до Сайно прямо сейчас. Он слабо открывает рот, но мысль читается раньше — Сайно появляется где-то сверху, приподнимает за плечи, заставляет встать. Колени у Тигнари дрожат, когда наползающий подол формы скрывает их под собой, и он даже не заботится тем, что весь его парадный балахон теперь, наверное, оставляет желать лучшего. Как и он сам. — Ты как? — тихо интересуется Сайно, но Тигнари способен лишь покачать головой. Слова мелькают какими-то обрывками, восстановить из них цельное «потрясающе» не получается в упор. Так что вместо этого он падает Сайно в руки, едва не сползает по его груди на пол и с трудом, но остаётся стоять. Слушать дыхание, сердцебиение и собственную ненормальную радость. — Сколько? — только и спрашивает он. Сайно не понимает. — Сколько что? — Ты мне скажи. Часов, дней, месяцев… ареста, — пространно поясняет Тигнари. В низу живота приятно тянет, в плече покалывает — останутся следы, целая куча следов. Прекрасно. — За… как там было… — Нарушение тишины в доме Даэны, — наконец усмехается Сайно. — Хм. Мне кажется, ты только что впервые за всю историю подкупил генерала махаматру. — Славно. На это я и рассчитывал. Тигнари хочет улыбнуться, но улыбка по пути на лицо превращается в болезненную гримасу: бёдра ноют, и стоять откровенно тяжело. Сознание, всё ещё в своём пьяном тумане, смеётся: интересно, что будет, если Сайно просто вынесет его, разомлевшего и не пришедшего в себя, отсюда на руках. Конечно, всё обернётся не так. Им придётся прибраться, уничтожить все улики, оставив преступление в тёмном углу под лунными лучами. Тигнари придётся по стенке дойти до комнаты и уже там собирать себя заново, Сайно — явиться позже с коробкой сладостей из своей экспедиции и ворохом разговоров до самого утра. Их обоих это устраивает, они оба знали, что так рано или поздно и произойдёт. Тигнари лишь немного… ускорил процесс. И по пути добавил в него невыполнимых условий. Оказывается, выпускаться из Академии не так уж и страшно. Главное — иметь наготове чёткий план и — Тигнари думает об этом в долгом поцелуе, наслаждаясь последними искрами жара по телу — абсолютно честную и порядочную мотивацию сделать это раньше положенного.